
Полная версия:
Порядочный психопат
Феликс умолк, погружённый в свои мысли. Лера слушала, не шелохнувшись. История легла на её душу холодным, неприятным камнем. В ней было что-то от древнего страха, от вечного ожидания наказания за смелость. И когда тишина затянулась, она скрестила руки на груди, и тихо произнесла, будто обращалась не к нему, а к самой вечности:
— Жаль, что при нашей встрече первой заговорила я.
— Вы имеете в виду нашу встречу в музее… или в «Артеке»? — Феликс произнёс это спокойным уверенным тоном, но как он не старался выглядеть невозмутимым, в конце фраза все же вздрогнул.
Вопрос ударил Леру, как обухом. Воздух словно вытиснился из лёгких. Весь мир, этот шум вечера за окном, мягкий свет лампы и её собственная небрежная поза, на мгновение распался на осколки, а затем схлопнулся вокруг этих простых слов. «Боже мой, он вспомнил меня», — пронеслось в голове. Лера замерла, не в силах пошевелиться.
— Ты… — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Она сглотнула, будто пытаясь протолкнуть ком, вставший в горле. Глаза, широко раскрытые, были полны медленно нарастающего изумления. — Ты вспомнил нашу встречу в Артеке?
— Я никогда и не забывал. Хорошее было время, — ответил Феликс, стараясь выглядеть максимально равнодушным.
— Не знаю, как насчёт времени, но наш спор был ужасен. До сих пор вспоминаю с содроганием. И всегда думаю… всегда! Ты же победил. Ты выиграл честно. Почему? Почему тогда отдал за меня свой голос?
— Я бы проголосовал за вас, даже и без этого глупого спора, — сказал Феликс, глядя мимо неё, прямо в прошлое. — Потому что настоящая победа — это не когда тебе вручают трофей, а когда ты сам решаешь, кому он достанется.
Поскольку единственной Лериной одеждой оказалось чужое кимоно, она осталась у Феликса до утра. Решили, что Маша привезёт ей вещи к началу дня, и с работы отпрашиваться не придётся. Её временным пристанищем стала необычная спальня, захламлённая до самого потолка. По грудам мебели, коробкам с книгами и игрушкам невозможно было понять, кому она раньше принадлежала — брату Феликса или его сестре.
Устроившись на узкой кровати, Лера долго металась, пытаясь поймать ускользающий сон. Но назойливые мысли, вновь и вновь возвращались к словам Феликса: «Я бы проголосовал за вас, даже без этого глупого спора». Закрыв глаза, она погрузилась в полудрему, и память сама унесла её в далёкие шестнадцать лет, на солнечный берег Чёрного моря, в «Артек».
В старших классах Лера никогда не числилась среди отличниц, зато горела в самодеятельности, и эта страсть открыла ей двери знаменитого лагеря. Там, едва освоившись, она с азартом принялась сочинять шутки для команды КВН. Однако её честолюбие простиралось дальше: ей страстно хотелось стать капитаном. До решающего голосования оставалось всего два дня, и предварительно поговорив с ребятами она поняла, что голоса разделились почти поровну между ней и Петром «тусовщиком», за которого, кажется, собиралось проголосовать всё девичье население их отряда.
Лишь один человек оставался в стороне от этих мелких страстей. Его не волновало ни то, кто возглавит команду, ни сам КВН. Звали его Феликс Строгонов. Нескладный, рослый юноша, уже отяжелевший не по годам. Он не участвовал в дебатах и не гнался за популярностью. Сидел с книгой или выжигал по дереву загадочные иероглифы, похожие на послания из мира, куда ему одному был открыт доступ. Иногда он поднимал глаза и смотрел на кипящую вокруг подготовку отсутствующим взглядом, словно наблюдал за муравейником сквозь толстое стекло.
Расположить его к себе казалось делом безнадежным. Но Лера была уверена, что сумеет завоевать его голос, этот решающий голос. Любой ценой.
После ужина, когда солнце растворилось в чернильной гуще горизонта, Лера нашла его на том самом берегу, куда ходить без вожатых было строго-настрого запрещено. Феликс шагал медленно, носок его кроссовка равнодушно подбрасывал гладкие, отполированные волнами камешки. Он наклонялся, выбирал один, замирал на мгновение, будто считывая незримый текст, и затем резко швырял его в воду, разрывая зеркальную плёнку полного штиля. Каждое попадание отдавалось в тишине глухим, одиноким всплеском.
Лера догнала его и, не говоря ни слова, влилась в его молчаливый ритм. Феликс лишь скользнул по ней бесстрастным взглядом, делая вид что ее появление не нарушило его душевного равновесия. Еще плотнее сжал губы и продолжил путь. Они бы так и шли, два островка тишины в наступающих сумерках, если бы в его ладони не оказался камень с крошечным, идеальным отверстием.
— Ого, — выдохнула Лера, неожиданно громким голосом в этом приглушённом мире. — Вот это находка. Из такого получится отличный медальон.
Она потянулась к его руке, и палец легонько скользнул по прохладной поверхности камня, едва касаясь его кожи. Какие теплые ладони, — промелькнуло у неё в голове с нелепой отчётливостью. Она ожидала холода, как от этих каменных глаз.
Феликс дёрнулся, будто его коснулись раскалённым железом, и быстро сунул камень ей в руку.
— На, возьми, если нравится.
Неужели он думает, что мне это нужно? — пронеслось в её голове с лёгкой обидой.
— Нет уж, такие талисманы, не для девчонок. Я подумала, ты ищешь что-то подобное. Для себя.
— По-твоему, похоже, что я стану носить украшения? — он буркнул это себе под нос и ускорил шаг, даже спиной демонстрируя желание остаться в одиночестве.
Лера на мгновение сжала камень, почувствовав его тяжесть, а затем разжала пальцы. Камушек упал в воду с тихим, невыразительным «бульк». Она догнала Феликса уже через пару шагов.
— Ты такой странный. Неужели тебя вообще не удивляет, что я решила с тобой погулять?
Он остановился и наконец по-настоящему посмотрел на неё. В его взгляде не было ни любопытства, ни раздражения, а лишь усталая констатация факта.
— Нет. Меня перестали удивлять поступки людей еще лет в десять. А с тобой всё и так понятно. Ты хочешь, чтобы я проголосовал за тебя завтра.
Лера сделала шаг, затем ещё один, сократив дистанцию до нуля. Он отпрянул бы, но спина уже упиралась в ствол старой, искорёженной солёным ветром сосны. Она подняла лицо к нему, и её большие голубые глаза, в сумерках ставшие цветом тёмного озера, приковали его к месту.
— Так ты говоришь, тебя невозможно удивить? — она облизнула губы, наблюдая, как его взгляд на миг задержался на этом движении. — Тогда давай поспорим, если я завтра сумею тебя удивить, ты проголосуешь за меня. И я стану капитаном.
Внутри у Феликса всё перевернулось. Эта внезапная близость, этот прямой, незнакомый вызов. Всё это было так чуждо его упорядоченному, одинокому миру. Он чувствовал, как ладони становятся влажными, а сердце с непривычной силой бьётся где-то глубоко в груди. Она играет, ясно же, что играет, — пытался он убедить себя, но её глаза, такие близкие и еще эти яркие, словно сочные вишни, губы, мешали собрать мысли в нужную форму.
— Хорошо, — наконец выдавил он, непривычно хриплым голосом и с силой потер ладони о брюки. — Но давай усложним условие. Если я удивлю тебя больше, и ты это признаешь, то я за тебя голосовать не буду.
В его голове пронеслось: пусть это будет честно. Пусть это будет вызов мне самому.
Лерина улыбка стала шире и мягче, в ней появился азартный, даже можно сказать хищный блеск.
— Принято! — твёрдо сказала она и, звонко засмеявшись, протянула руку.
Феликс на секунду замер, глядя на её ладонь, а затем медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, обхватил её своей. Её рука была тёплой и живой, и это рукопожатие скрепило не просто спор, а внезапно опустившуюся между ними незримую черту, за которой всё стало возможным…
***
Дремота рассеялась, и Лера очнулась, вздрогнув от внезапной ясности. Она медленно села в постели. Глупо вспоминать тот Артек, ту девочку с её проигрышем. Тогда ей было шестнадцать — возраст, когда любое поражение имеет привкус приключения. Сейчас ситуация выглядела серьёзно, до слёз серьёзно: на кону была не игра КВН, а ее карьера, положение. «Я не могу себе позволить проиграть еще раз», — пробормотала она, приглаживая светлые непокорные волосы.
Лера осознавала, что Феликс, уж точно, больше не позовёт её в тот клуб. Она умудрилась устроить там настоящий позор. А о новой встрече он и слова не обмолвился. Лишь сказал, что уходит рано, и сухо объяснил, как захлопнуть английский замок. Больше ничего.
Что-то нужно было предпринять и немедленно. Первым порывом было пойти в его спальню, проявить инициативу. Но он вряд ли оценит, он ясно дал понять, что первый шаг должен исходить от мужчины. «Снова что-то забыть» — выглядело бы жалко и наигранно.
За стеной послышались шаги: Феликс ещё бодрствовал. А потом до неё донесся щемяще-домашний аромат свежего хлеба, и это пересилило сомнения. Лера поднялась, нужно выйти, попытать счастья.
Лера вышла в гостиную, но там было пусто. Тогда она двинулась на кухню, где на столешнице, на сетчатой подставке, покоился ещё тёплый кирпич домашнего хлеба, а рядом тихо остывала хлебопечка. «Сам печёт, — мелькнуло у неё в голове, — вот откуда его полнота». В этот момент до неё дотянулся странный, ритмичный звук работающего механизма. Но он был точно не от кухонной техники.
Она на цыпочках пошла на тревожный сосредоточенный звук. В конце тёмного коридора дверь была приоткрыта, из-под нее лилась узкая полоска света. Лера приблизилась и замерла в нерешительности, слушая. Машинку выключили. Послышался скрип выдвигаемого стула, какая-то возня, затем тяжёлое кряхтение и невнятное бормотание, снова кряхтение. Это был целый калейдоскоп звуков, за которым угадывалось человеческое усилие и раздражение. Сердце Леры забилось чаще: что он там делает? Она уже рисовала в воображении пугающие картины, а когда любопытство пересилило осторожность, она тихо приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
Всё оказалось и проще, и одновременно сложнее её фантазий. За длинным столом, при свете настольной лампы, сидел Феликс. В его крупных руках, зажата была глиняная кукла сантиметров двадцати в высоту. Он с яростным усердием, наморщив лоб, пытался тонкой кисточкой навести ей глаза. Получалось откровенно плохо. Чёрные капли расползались в чудовищные кляксы, линии плясали. Он что-то шипел себе под нос, стирал неудачные попытки влажной тряпицей и, тяжело вздыхая, начинал снова. На столе вокруг него лежали несколько других фигурок с искажёнными, смазанными лицами. Это были маленькие отвергнутые человечки, которых в порыве досады он отшвыривал.
Лера не выдержала.
— Давай помогу, — тихо сказала она, шагнув в светлую зону лампы. — У меня большой опыт подводить глаза.
Феликс на мгновение застыл, растерянно заморгав, словно пойманный на месте преступления. Потом резко вскочил, его тело инстинктивно заслонило стол с фигурками, а жест руки застыл в воздухе. Все его действия походили на немое требование уйти. Но вдруг напряжение спало, плечи обмякли, и он, тяжело выдохнув, молча указал ей на свободный стул.
— Да художник из меня не ахти какой, — выдавил он наконец, почти шёпотом, и махнул рукой в сторону окна, будто отгоняя досаду. — Формы я научился выливать… а вот лица, эти черты… Не выходит.
Лера не сразу смогла оторвать взгляд от него. Но когда она опустила глаза на пол под окном, дыхание перехватило. У радиатора отопления, в правильных, как по линейке, шеренгах стояли глиняные солдаты, вытянувшись в струнку. Их было не меньше сотни. Безликая армия светло-кирпичного оттенка, уродливая в своей незавершённости.
— Что это? — вырвалось у Леры прежде, чем она успела подумать.
— Это моя терракотовая армия, — и лицо Феликса внезапно озарилось такой тёплой, сокровенной гордостью, что Лера невольно улыбнулась.
— Какая армия?
— Терракотовая. Вы не слышали? — Он оживился, забыв о смущении. — Её обнаружили крестьяне 29 марта 1974 года, копали колодец в полутора километрах к востоку от кургана императора Цинь…
Лера лишь покачала головой.
— Простите, я не с того начал, — он провёл ладонью по лицу, собирая мысли. — Статуи были захоронены в конце третьего века до нашей эры вместе с первым императором Цинь Шихуанди. Они должны были сопровождать его после смерти, охранять власть в мире ином. Глиняное войско покоилось в боевом строю, в параллельных склепах…
Он говорил с жаром фанатика, глаза горели. Забыв и о времени, и о Лере, и о своих неумелых кистях, он сыпал датами, деталями, именами. А она в это время уже нарисовала последнюю тонкую линию на лице первого воина.
— Вот, — тихо сказала она, ставя фигурку перед Феликсом. — Получился вполне мужественный. Я помогу тебе с лицами. Только, пожалуйста, перестань называть меня на «вы». Думаю, я теперь знаю о тебе больше, чего кто-либо другой. Правда?
Феликс устало откинулся на спинку стула. Вздох его был тяжёлым и громким.
— Вы… ты права. Ты многое узнала еще в Артеке, но я не могу вот так, сходу… Мне нужно время.
Лера лишь снисходительно покачала головой, а он, спохватившись, добавил:
— Вы так искусно расписали лицо… Я был бы очень признателен за помощь. Но чтобы помогать, вам нужно понять, что это за армия. В тех склепах было найдено больше восьми тысяч воинов, и у каждого, своё лицо. Приходите завтра ко мне в музей, если будет время. Я покажу вам документы, фотографии… А сейчас, — он как обычно потер свою левую бровь, — сейчас нам обоим нужно поспать.
Глава 5
Закончив утреннюю тренировку, Стас Строгонов, усталый, но довольный собой, неторопливо поднялся из чаши бассейна. Он бросил взгляд на остановившийся циферблат секундомера, снял резиновую шапочку и, проведя рукой по влажным волосам, поправил непослушную прядь. «Я ещё поборюсь», — промелькнуло в голове. И сразу же, как будто в подтверждение этой мысли, он вспомнил Энтони Эрвина, выигравшего олимпийское золото на пятидесяти метрах вольным стилем в тридцать пять лет.
Стасу еще не исполнилась тридцати пяти, но он отдавал себе ясный отчёт, что для пловца это уже солидный возраст. Впрочем, сколько ни уговаривали его друзья и родные оставить спорт и заняться чем-нибудь более разумным, он продолжал готовиться к международным соревнованиям. Возможно, это было упрямство, а может, та особая спортивная логика, которая сильнее всяких доводов рассудка.
Он не стал вытираться полотенцем, уверенный, что тело, поблёскивая каплями воды, выглядит куда эффектнее. Слегка расправив плечи и надменно окинув взглядом пространство, направился к трибунам, где теснилось немногочисленное общество: компания молодых мам, сопровождавших своих детей на занятия, и пара тренеров, корпевших над какими-то бумагами.
Позволив себе немного покрасоваться, Стас ловко подхватил спортивную сумку и бодрой, пружинящей походкой двинулся в сторону раздевалки. По пути он мельком взглянул на экран телефона, где алели пять пропущенных вызовов, все от сестры.
Он медлил с ответным звонком, зная прекрасно: сестра не стала бы звонить без причины, уж тем более пять раз подряд. Они не были близки. Десять лет разницы в возрасте, да еще пропасть жизненных интересов. Она — стоматолог с тугим пучком волос на затылке и записью на несколько месяцев вперед, он — спортсмен, красивый мужчина, любимец женщин.
Но была у них одна общая тема, неудобная, как невысказанный упрёк: недвижимость, оставшаяся от родителей и что куда важное, матушкина подвеска с бесценным бриллиантом, некогда подаренная женою японского посла. И все это по завещанию перешло младшему брату. Причину, такой воли отца знала только семья, но хранили ее в глубочайшей тайне.
По дороге домой Стас свернул на набережную Обводного канала. Облокотился о холодные чугунные перила, и устремил взгляд на темную, почти черную воду внизу. Она так разительно отличалась от стерильной, искусственной голубизны бассейна, где он проводил столько часов. Но в этой воде чувствовалась мощь, сила чего-то настоящего и глубокого. Стаса с детства притягивала именно эта неукрощенная сущность словно душа его не могла удержаться в рамках, может быть ему стоило соревноваться на открытой воде.
Металл под ладонями медленно нагревался от тепла рук, а Стас стоял, собираясь с мыслями перед предстоящим разговором с сестрой и вспоминал их последнюю встречу. Тот вечер, когда он назвал её Новогодний праздник скучным и казённым, а её подруг — синими чулками. Сестра обиделась до глубины души. И теперь лишь шум воды отвечал ему на невысказанный вопрос. Вопрос, в котором не было раскаяния, а лишь удивление той пропасти, что может разделять даже родную кровь.
— Алло, Жанна. Звонила? Я на тренировке был.
— Станислав, доброе утро, — в трубке прозвучал ровный стальной голос. — Спасибо, что перезвонил. Я ценю твоё время.
— Ладно, опустим реверансы. Я устал, хочу есть. К делу. Что случилось?
— Разумеется. Зачем тратить слова на сестру, когда куда важнее утолить первичные инстинкты, — её голос оставался вежливо-бесстрастным, как на приеме в клинике.
— Всё, давай, до свиданья, — огрызнулся Стас, раздражаясь ее чопорностью и уже отнял телефон от уха, как она, не повышая тона, произнесла:
— Феликс отличился.
— Чего? — Стас инстинктивно вернул трубку.
— Он завёл отношения. И не с какой-нибудь скромницей, а с журналисткой со скандального телеканала. Особа, как я понимаю, совершенно беспринципная, без роду-племени.
— Да ну, брось! — фыркнул Стас. Он считал саму мысль, что его замкнутый брат может общаться с тележурналисткой, бессмыслицей. — Жанна, вдумайся, ну кому нужен наш тюлень.
— Он то может и не нужен, а вот наша квартира и дом на берегу залива ей не помешают.
— Ты что за ним следишь? — все еще не веря своим ушам, спросил Стас, передергивая плечами.
— Нет, что ты, — отрезала сестра, в её голосе зазвучала оскорблённая гордость. — Следить, это для дворников. Я же собираю информацию и делаю выводы, — парировала она.
— И что там тебе донесли, давай выкладывай. — Стас представил сестру, сидящую в своем кабинете аккуратном, почти стерильном. На полках ровными рядами инструменты, на столе, строго по линейке лежат бумаги. Он знал, что она в этот момент сложила пальцы «домиком» и поджала губы.
А Жанна намеренно сделала паузу, потом начала говорить медленно, чётко, будто зачитывала медицинское заключение:
— Он водит ее домой, был с ней в своем японском клубе, а сегодня и вовсе, она осталась у него на ночь. Все зашло слишком далеко, думаю нам стоит вмешаться.
— Да, ты любишь вмешивать в чужую жизнь, — произнес Стас с горечью в голосе, вспоминая как сестра пыталась женить его на своей подруге и даже рассорилась с ним, когда он отказался.
— Не время растрачиваться на старые обиды, — ответила она, не меняя тона. — В понедельник в музее выходной. Следовательно, с вечера воскресенья он отправится за город, в наше родовое гнездо. Мы должны его навестить. Вместе. Это будет… внеплановый семейный обед.
В то время, когда Стас со своей сестрой вершили суд над Лериным моральным обликом, сама Лера находилась в полумраке телестудии. Рядом, кряхтя, возился Семеныч. Её оператор и её опора.
«Он сегодня совсем разбит, — с сочувствием подумала Лера, наблюдая, как оператор осторожно, будто боясь рассыпаться на части, опускается в кресло. В последнее время он всё чаще говорил о новых цифровых системах, о молодых ребятах, которые «щёлкают эти ваши файлы как орехи». В его словах сквозила не горькая обида, а боязнь оказаться отработанным материалом.
Но Лера твёрдо знала: его нельзя заменить. Не техническим навыком, а этой врождённой, кристальной совестливостью ценен Семеныч. На него всегда можно положиться, доверить сокровенное, а когда совсем невмоготу то и всплакнуть, прижавшись к его плечу.
— Семеныч, смотри, — она подвинула к нему ноутбук и тревожным голосом попросила. — Там, в той потайной комнате, света было кот наплакал. Можешь как-то вытянуть детали? Высветлить. Мне жизненно важно понять, что там происходило.
Семеныча, действительно, сегодня нещадно мучил радикулит. Каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице. Он стянул с шеи шерстяной шарф, попытался укутать больное место, и тяжко вздохнул. «Эх, старость... Совсем скоро на пенсию, а тут такая история. Подведу Лерку, и конец, заменят кем-нибудь шустрым».
Но стоило ему взглянуть на трясущееся, тёмное видео на экране, как профессиональный азарт мгновенно заглушил физическое нытьё. Боль отошла на задний план, уступив место сосредоточенности. Он забыл про шарф, отодвинул стакан с остывшим чаем и, сердито сведя свои кустистые, седые брови, уткнулся в экран. Пальцы, толстые и неловкие на вид, заскользили по клавишам и регуляторам с неожиданной точностью.
— Минутку, Валерия Сергеевна, минутку... Сейчас мы это дело поправим, — пробормотал он, выводя изображение на большой контрольный монитор.
Картинка, как из проявителя, поплыла, зашуршала цифровым шумом, и вдруг обрела резкость. Семеныч замер, а потом тихо, почти с благоговением, забормотал:
— Ах, мать честная... Дорогая вы наша, Валерия Сергеевна, вы только взгляните-ка... Это ж... Это, конечно, не вселенский заговор, согласен, но... вы только вдумайтесь, что вам удалось заснять.
Лера, затаив дыхание, впилась взглядом в экран. На нём, в тайной комнате клуба «Сакура в снегу», мужчина с крошечными, почти игрушечными весами, орудуя пинцетом, аккуратно извлекал что-то из маленьких бумажных свёртков. И клал это «что-то» на пальцы изящной даме, сидевшей напротив. А были то камешки, сияющие, холодным огнём. Сначала один, маленький. Потом второй, побольше. Дама, задумчиво и оценивающе, откидывалась на спинку стула, чтобы полюбоваться игрой света на расстоянии.
— Святые небеса! — вырвалось у Леры шепотом. Она инстинктивно прикрыла рот ладонью. — Если это бриллианты, то размеры у них, Семеныч, неприличные. Совершенно неприличные. Ты как думаешь, это... незаконно?
Семеныч медленно, с хрустом в шее, повернул к ней голову. В его мудрых, усталых глазах отражалось беспокойство.
— Не мне судить, Валерия Сергеевна, в таких деликатных делах я не смыслю, — сказал он осторожно, растягивая слова. — Но коли дело честное, законное... на кой тогда по таким задворкам прятаться, а? В нормальной конторе, при свете, под расписку. А тут... сами видите. Поди пойми, что у них за махинации.
— И что же мне теперь с этим делать? Феликс говорил, что они все там честнейшие люди. Как поступить, а Семеныч? — в голосе Леры прозвучала беспомощность. Она привыкла в сложных ситуациях опираться на его житейскую мудрость, на его внутренний компас, который, казалось, никогда не сбивался.
Семеныч вздохнул ещё глубже. «Главный-то сенсации жаждет. Огоньку. А это... это может быть просто чья-то жизнь, разбитая в щепки». Но в слух он сказал иначе, с горьковатой прямотой:
— А что делать-то? Шеф сенсации просил, громкого заявления. Ну, вот вам и материал, как по запросу. — Он снова увеличил изображение, и на экране поплыли крупным планом пальцы женщины, между которых укладывался ещё один гранёный камень ослепительной красоты.
— Нет, — твёрдо сказала Лера, качая головой. — Я не могу просто выйти с этим в эфир. Нужно сначала во всём разобраться. Может... может, показать это Феликсу? Он же...
И не успели слова окончательно слететь с её губ, как дверь в операторскую с силой распахнулась. Резкий, режущий свет из коридора ворвался в полумрак, ослепив их. В проёме, чётко вырисовываясь на свету, стояла высокая, подтянутая фигура.
— И с чем это вы, Лера, собрались разбираться? — слова главного редактора, прозвучали как треснувшее стекло от мороза: жестко и без малейшей приветливости. Комната, секунду назад наполненная лишь шёпотом вентиляторов и их сомнениями, замерла в леденящей тишине. Даже Семеныч застыл, негнущимися пальцами сжимая потертую «мышку».
«Он всё слышал. С самого порога», — мысль пронзила Леру. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха, а от внезапного стыда, словно её поймали на чём-то постыдном. Она собралась с духом, заставив себя встретиться с его испытующим взглядом.

