Читать книгу Порядочный психопат (Мирослава Чайка) онлайн бесплатно на Bookz
Порядочный психопат
Порядочный психопат
Оценить:

5

Полная версия:

Порядочный психопат

Чаша справедливости


Как же это, друзья?

Человек глядит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!

Кёрай (1694г.)


Глава 1


Первым Феликс услышал скрип стульев, сухой, раздражающий звук, который мгновенно выдал напряжение в зале. Только потом он поднял взгляд и увидел высокие окна, заляпанные мухами, тусклый питерский свет и потёртый паркет, исчерченный следами чужих каблуков. Зал суда напоминал лекционный амфитеатр провинциального университета, где вот-вот должна была начаться скучная лекция.


И все же это был не университет. Публики почти не было. Прессу с камерами, микрофонами и жадными до сенсаций вопросами не пустили внутрь, а сослуживцы Феликса и родственники пострадавших теснились в коридоре. И всё же дело Феликса Строгонова вызвало немыслимый ажиотаж, не столько из-за чудовищности преступления, сколько из-за личности обвиняемого.


Преступником оказался человек науки. Поэтому общество отказывалось верить в случайность, вспышку безумия или в что-то простое. Все были уверены: в действиях Феликса скрывался изощрённый замысел, сложная, почти гениальная логика, которую следствию уже удалось разгадать. Теперь общественности предстояло услышать официальную версию произошедшего.


Сам Феликс сидел в стеклянной клетке для подсудимых, похожей на аквариум. Он был в чистой, но мешковатой одежде и смотрел куда-то в пространство перед собой с тем же отрешенным, почти научным интересом, с каким, должно быть, рассматривал узоры на рукоятках самурайских мечей своей коллекции. Казалось, происходящее его мало волновало. Он был всего лишь зрителем, и притом достаточно отрешенным, в этом медлительном и тягучем спектакле.


Судья – человек с усталым лицом и голосом, в котором не осталось ни капли эмоций, поднялся, чтобы зачитать приговор. Его мантия лежала на нем не складками достоинства, а тяжелым, неудобным грузом. Чтение было монотонным, как бубнеж плохого лектора. Он перечислял статьи, улики, выводы судебно-психиатрической экспертизы. Слова «тяжкие телесные повреждения», «лишение жизни», «состояние невменяемости» падали в гробовую тишину зала, как капли воды в глубокий колодец.


Феликс слушал, слегка склонив голову набок, словно пытаясь разобрать отдаленный, едва слышный звук. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда судья, наконец, дошел до сути:


— На основании изложенного… суд признал Феликса Строгонова невменяемым, поскольку в основе его действий лежала сверхценная идея…


«Сверхценная идея. Так они это назвали», — Феликс ниже склонил голову, формулировка ему даже понравилась. Точнее, чем он ожидал.

— Осуждается на принудительные меры медицинского характера в виде помещения в специализированный психиатрический стационар с интенсивным наблюдением… на неопределенный срок, то есть пожизненно.


Слово «пожизненно» повисло в воздухе, тяжелое и окончательное.

Для любого другого оно прозвучало бы как удар молота. Для Феликса оно, казалось, не значило ровным счетом ничего. Он медленно перевел взгляд на судью, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, что можно было принять за легкое недоумение, будто он услышал нелогичный вывод в сложной математической задаче. Затем взгляд снова стал пустым и устремленным в никуда.


Окружающим, должно быть, казалось, что Феликс не чувствует ровным счетом ничего. Его лицо, это застывшее поле после битвы, не выдавало ни единой эмоции. Он сидел с прямой спиной, и его руки лежали на коленях с тем неестественным спокойствием, какое бывает у манекена в витрине. Но видимость, как это часто и случается, была обманчива.


На самом же деле, его охватило острое, почти физическое чувство досады, переходящей в унижение. Он был не просто огорчен, он чувствовал себя раздавленным, как букашка под каблуком сапога. Он мысленно уже приготовился к расстрелу. По его логике, это была бы быстрая, почти благородная развязка. А вместо этого — лечебница. Психиатрическая клиника. Это звучало как насмешка, как позорное клеймо безумия, которым метят тех, кто не в силах отвечать за свои поступки.

«Итак, предстоит исправлять положение, — пронеслось в его голове с холодной ясностью. — Суд вынес свой вердикт, но это еще не конец».


В его мире, мире самурайских кодексов и железной чести, который он для себя выстроил, единственным достойным выходом было сэппуку. Будь этот суд тремя веками ранее, его бы осудили именно на это. Так же, как когда-то осудили сорок семь ронинов. Не на тюрьму и уж тем более не на больницу, а на смерть, вернувшую им их честь.


«Ничего, — мысленно сказал он себе с новой, пугающей решимостью. — Я смогу это сделать и в лечебнице. Улучу момент, найду способ. Главное уже свершилось: я отомстил».

В этот миг, глядя в абсолютно спокойное, почти каменное лицо Феликса, никто не мог и предположить, что за этой маской безразличия зреет новый, тщательно продуманный план, план самоуничтожения, который он считал своим последним долгом и высшим проявлением своей искаженной воли.


***

Годом ранее


Лера выскочила из подземки на сырой питерский воздух, резко и бесцеремонно расталкивая встречных прохожих. Сорвавшееся с губ механическое «извините» терялось в гулком потоке людского прилива. Она мчалась в Музей восточного искусства — место, доселе неведомое ей, как затерянные долины Тибета.

Если начистоту, музеи вообще не входили в круг ее добровольного досуга. Последним, что она смутно припоминала, была какая-то модная выставка «Упакованные грезы», посвященная эпохе ар-деко. И вот теперь ее ожидало что-то совсем сложное и непонятное, с замысловатым названием: «Тушь и шелк: Журавли над Фудзи», где, судя по анонсу, царили какие-то Суми-э, Ямато-э. Что это за звери такие, Лера не имела ни малейшего представления.


Утром раздался звонок главного редактора. Голос в трубке был ровным и безапелляционным: коллега свалилась с температурой, и Лере надлежало немедленно заменить ее на открытии выставки.


— Я не смогу, — возмутилась Лера, — это не моя тема. Я совсем не разбираюсь в японском искусстве. Я рассказываю людям о биржах и курсах валют.


— Вы, Валерия, видимо, не поняли, — послышались в ответ холодные, отчеканенные нотки. — Это не просьба. Вы должны выполнить задание канала. И всё. Полагаю, в вашем положении противиться не стоит.


«В вашем положении…» — нервно бормотала она про себя, подбегая к монументальному фасаду музея. — Боже правый, где здесь вход?»

Вбежала через служебный подъезд. Внутри уже все гремело.

Открытие началось. В высоком, светлом зале царила не музейная суета: люди сновали между витринами, яркий свет софитов выхватывал из полумрака лица директора музея и приглашённых гостей, исполненные значимости. Камеры рыскали по залу, выискивая крупные планы. Съёмочная группа была на месте.

Лера ещё не отдышалась, как к ней подскочила юная помощница и сунула в руку увесистый микрофон с блестящей эмблемой канала. Оператор, крупный мужчина с усталым и абсолютно бесстрастным лицом, посмотрел на неё и едва заметно кивнул: «Начинай».


В этот миг Лера почувствовала себя не журналисткой, а актрисой, вытолкнутой на сцену без знания текста, в чужой и абсолютно нелепой для нее роли.

Сюжет получался до жути куцым. Лера отдавала себе в этом отчет, осознавая собственную некомпетентность. Она металась перед камерой, не зная, что говорить, как связать воедино доспехи, чайные чашки и свитки с иероглифами. Ее комментарии висели в воздухе неуклюжими, ничего не значащими фразами, и она ловила на себе снисходительный взгляд оператора.

Когда последний, безжизненный кадр был наконец снят, Леру охватило острое желание исправить положение, или, по крайней мере, создать видимость деятельности. Ее взгляд упал на куратора выставки. Это был молодой мужчина, с не по годам серьезным, угрюмым лицом. Произнеся на открытии несколько заученно-красивых фраз голосом, лишенным всякой теплоты, он немедленно растворился в тени колоннады, словно ища спасения от назойливых взглядов. И сейчас стоял поодаль, высокий, плотно сбитый, напоминающий библейского Голиафа, застывшего в раздумьях перед боем.

Лицо его казалось Лере смутно знакомым, и это ощущение щемило где-то на дне памяти. Она перебирала в уме университетские коридоры, светские рауты, случайные встречи, но тщетно, образ упорно не желал обретать четкие очертания.

Ее сомнения длились несколько мгновений. Но обстоятельства оказалось сильнее страха быть отвергнутой. Сделав вдох, она выдавила из себя самую обезоруживающую улыбку, ту, что пряталась в ямочках на щеках, и протянув руку с микрофоном попросила об интервью: «Я не буду вас долго мучить».

Он кивнул с видимой неохотой, и когда она, по профессиональной привычке, попросила его представиться, он произнес четко и сухо:

— Кандидат искусствоведения, хранитель коллекции японского искусства, Феликс Строгонов.

Услышав это имя, Лера остолбенела. Внутри у нее все оборвалось и похолодело.


«Вот черт, это же Феликс, — стремительно пронеслось в голове, пока внешнее выражение ее лица старалось сохранить учтивую неподвижность. — Надеюсь, он меня не узнал. Прошло больше десяти лет. А если узнал?»

И в ту же секунду она поймала его пристальный, тяжелый взгляд.

На удивление во время интервью Феликс красноречиво в красках стал рассказывать про Японию. И Лере не пришлось высасывать из пальца вопросы. Он с удовольствием говорил, слегка запрокинув голову, смотрел куда-то вдаль, как бы вспоминая не сухие факты, а живой образ:

«Представьте себе сад. Не пышный и яркий, а строгий, где каждый камень и поток воды полны смысла. Это — японская цивилизация. Всё здесь строилось на трёх столпах.

Первый. Гармония с природой. Люди не властвуют над ней, а её часть. Хрупкость цветущей сакуры, тишина заснеженной горы — это не просто пейзаж, это состояние души. Японская религия, синтоизм, видит душу в водопаде и камне.

Второй. Умение заимствовать и делать своим. Японцы взяли у Китая иероглифы, буддизм, архитектуру... но пропустили через собственный вкус. Так родилась уникальная культура: сдержанная простота дзена, изысканная грусть, где один жест говорит больше тысячи слов.

И третий столп. Верность долгу и кодексу чести. Чувство долга, «гири», часто важнее личного желания. Это дух самурая, для которого верность и достоинство дороже жизни.

Вот вам и вся Япония. Не империя, а сад. Где сила — в хрупкости, а глубина — в молчании».


Интервью было закончено, а вместе с ним иссякли и силы. Лера наблюдала, как съемочная группа упаковывает оборудование, и понимала, что не выдержит поездки обратно в офис. Под прицелом любопытных взглядов коллег, в душной машине, где каждый ее вздох будет на счету. Поскольку, все уже знают, что ее присутствие на канале висит на волоске. Нет уж. Ей нужно было пространство, чтобы расслабиться и осмыслить тот хаос, в который превратилась ее жизнь.


Утренний разговор с главным редактором звенел в ушах, как набат. Его слова «в вашем положении выбирать не приходится» были не советом, а приговором. Она прекрасно понимала, откуда дует ветер. Этот новый экономический аналитик, звезда с дипломом престижного вуза и связями, был на две головы выше. Умнее и опытнее, а главное до неприличия уверенный в себе. И если ее попросят освободить место, билет в Витебск станет единственным вариантом.


Мысль об этом сжимала сердце ледяными пальцами. Петербург стал ее домом. Город, где она провела свои лучшие студенческие годы, нашла друзей, построила жизнь. Она уже даже начала откладывать деньги на первый взнос для ипотеки, с трепетом глядя на объявления о квартирах в спальных районах. И все это теперь висело на волоске.


— Семеныч, — ее голос прозвучал чуть хрипло, и она сделала глоток воздуха, — поезжайте без меня. Я должна уладить еще кое-какие дела. — Обратилась она к оператору, старому, молчаливому профессионалу, с которым их давно связала общая участь «неудачников» канала. Его, как и ее, отправляли на второстепенные задания. Ему, пенсионеру, приходилось доказывать свою нужность так же, как и ей, вечной стажерке в мире серьезных новостей.


Семеныч медленно кивнул, его спокойный взгляд, казалось, видел ее насквозь. Он все понимал без лишних слов.


— Хорошо. Весь материал скину на почту. Надеюсь, к вечерним новостям успеем что-нибудь слепить.


— Успеем, — Лера заставила себя улыбнуться, вкладывая в голос непоколебимую уверенность, которой не чувствовала. — Передай шефу, пусть не волнуется. Все будет в порядке.


И пока машина с эмблемой канала, выкатываясь с парковки, застыла у шлагбаума, она осталась одна на музейной ступеньке. И тишина, нахлынувшая на нее, была полна не обещанного покоя, а тревожного гула будущего. Нужно было срочно придумать, как спасти то, что осталось от ее петербургской мечты, такой же зыбкой, как туман над Невой.


Вдруг низкий голос прервал ее размышления:


— Что, опоздали? Хотите, я их догоню?


Лера, не оборачиваясь, узнала голос Феликса и тяжело вздохнула. Этот день, казалось, был создан для того, чтобы испытывать ее на прочность.


— Нет, спасибо. Я просто хотела пройтись.


— Есть над чем подумать? — промолвил он, обматывая вокруг шеи длинный шарф. По его интонации было невозможно понять, это вопрос или просто констатация факта.


Лера посмотрела на него, не зная, что ответить, и невольная улыбка тронула ее губы. Он походил на крепкого малыша-переростка. Его серое шерстяное пальто было ему маловато, отчего руки плохо прилегали к мощному телу. Застегнутое на все пуговицы, с туго намотанным шарфом, оно делало его похожим на человека, отчаянно берегущего свое нездоровое горло, что выглядело одновременно и трогательно, и нелепо.


Они вместе молча пошли через площадь. Внезапно начал накрапывать дождь. Крупные, тяжелые капли были привычны для этого северного города. Лера открыла сумочку в поисках зонта и, не обнаружив его, с обреченностью подняла воротник чуть устаревшего тренча.


— А знаете, если дождь ломает ваши планы, — сказал Феликс, — то можно сесть на 34-й троллейбус. Он идет через весь центр, а потом до Кировского района и обратно. Если сесть у окна, это путешествие вполне заменит пешую прогулку.


Они ускорили шаг и укрылись под прозрачной крышей остановки. И когда подошел троллейбус, Феликс, уступая ей дорогу, уверенно шагнул за ней следом. Лера удивленно подняла брови, а он поспешил оправдаться:


— Тридцать четвертый идет прямо к моему дому.


И в этом была странная, почти детская логика — спасаться от дождя и одиночества в долгом, бесцельном путешествии на троллейбусе, где можно просто сидеть и молча смотреть на плывущий мимо город, чувствуя рядом случайного и внезапно необходимого попутчика.


Устроившись у окна, Лера тщетно пыталась вернуться к своим тревожным мыслям о работе. Феликс, хоть и не сел рядом, стоял так близко, что его присутствие ощущалось физически, как магнитное поле, сбивающее все внутренние компасы. Мысли против воли поплыли в другую сторону, и перед ней возникли картины прошлого.


Ей шестнадцать, и за какую-то общественную работу ее наградили путевкой в «Артек». То было волшебное, беззаботное время, настоящая юность, хоть на дворе и стояла зима. Если до обеда еще приходилось изображать внимание в артековской школе, то после, жизнь накалялась до предела.

Ребята, приехавшие в Артек, были не просто шумными и веселыми, они фонтанировали идеями и кипели азартом. Все, кроме Феликса Строгонова, конечно, который попал туда как победитель всероссийской олимпиады по истории. Он всегда сидел где-то в углу с книгой или, с невозмутимым видом, кормил на берегу чаек хлебными корками...


Троллейбус мягко качнулся, въезжая на Комсомольскую площадь. Лера взглянула в окно. Это было одно из тех мест в городе, куда она забиралась редко, но которое почему-то очень любила. Дома в стиле сталинского ампира выгибались здесь широкой дугой, словно застывшая театральная декорация для чьей-то грандиозной и немного печальной жизни. Она перевела взгляд на Феликса, и щеки ее предательски вспыхнули. «Ах, тот дурацкий спор в Артеке... Неужели он меня узнал? Прошло же столько лет».


— Я сейчас выхожу, — тихо произнес он, протягивая руку к поручню. — Вот мой дом. Надеюсь, вам понравилась наша выставка и сюжет получится информативным. До свидания.


И тут Лера, внезапно удивленная тем, что он по-прежнему обращается к ней на «вы», сама не помня себя, выпалила:


— А пригласи меня на кофе!


Феликс от неожиданности широко раскрыл глаза и сделал шаг назад, будто от потока ветра.


— У меня нет кофе.


— Ну тогда на чай, — пробормотала она, краснея еще сильнее от мысли, что этот нелепый человек сейчас откажет ей, на глазах у всех пассажиров троллейбуса.


— Да-да, конечно, пойдемте, — заторопился он, заметно потея от неловкости и протягивая руку, чтобы помочь ей сойти, — чая у меня, конечно, тоже нет.

— В смысле, нет чая? — не унималась Лера, чувствуя, как смех побеждает смущение. — А что же у тебя на завтрак? Бутерброд там с маслицем и чаем не пробовал?


— Чаепитие — это особое таинство, — с внезапной серьезностью произнес он, — его нельзя путать с простым приемом пищи.


Лера усмехнулась.


— Я впервые вижу человека, у которого нет чая. Что же ты пьешь?


— Воду. Чай у меня тоже есть, — поправился он, — только не красный, какой пьет большинство.


И в его словах вдруг послышалась та самая, знакомая ей по прошлому, серьезность, за которой, как ей теперь показалось, скрывался целый мир. Такой странный, неудобный и бесконечно притягательный в своей искренности, мир.


Квартира на втором этаже сталинского дома оказалась именно такой, какой Лера ее и представляла. Высокие потолки, лепнина, массивная мебель, дышавшая прошлым, соседствовала с диковинными антикварными вещами. Она замерла в прихожей, не зная, предложит ли он тапочки или можно пройти в туфлях. Эта маленькая неопределенность вдруг показалась ей ужасно важной.


— Проходите, располагайтесь, а я сейчас… — скороговоркой бросил Феликс и, даже не сняв своего тесного пальто, растворился в глубине квартиры.


«Какой странный, — подумала Лера, — будто надеется, что я передумаю и уйду». Она скинула туфли, которые отчаянно сжимали пальцы, и без чьего-либо разрешения надела стоявшие рядом кожаные тапочки.


В гостиной громко тикали напольные часы, а воздух был густым и сладким. Пахло пылью, воском и чем-то еще, неуловимо музейным. У стены стоял добротный стол со стульями, покрытый таким блестящим лаком, что казалось Феликс наносит его по утрам перед выходом на работу. Ее взгляд притянула странная вещь, похожая на ширму, украшенную изысканной росписью и причудливыми фигурками. Она осмелилась и провела рукой по ее идеально ровному краю. Дерево было гладким и теплым.


— Понравилось? — голос Феликса неожиданно прозвучал прямо за спиной.


Она обернулась. Он переоделся в мягкие тапочки и в странный шелковый костюм черного цвета, с вышитой на спине головой дракона.

— Да, — ответила она и еле заметно улыбнулась своими крупными, теплыми губами. — Только не понимаю, зачем эта ширма, если ты живешь один. От кого прячешься?

— Это не ширма, а защитный экран, — поправил Феликс. — Он оберегает от злых духов и неблагоприятных потоков. Обрати внимание, здесь изображены три друга зимы...

— Эти человечки?

— Нет, — снисходительно улыбнулся Феликс. — Сосна, бамбук и слива – три друга холодной зимы, так их называют китайцы, потому что сосна и бамбук остаются зелёными даже в морозы, а слива зацветает раньше всех, когда снег ещё не сошёл. В искусстве это способ сказать о человеке, который не меняет своих убеждений, даже когда вокруг всё рушится.

Лера смотрела на выцветшие контуры сосновой ветки и одинокие цветки сливы. «Не меняет убеждений, даже когда всё рушится», — повторила она. Ей вдруг стало зябко. Как будто Феликс говорил о чём-то, что испытал на себе.

— А тебе не скучно тут одному? — спросила она, желая вернуть разговор в более понятное русло. — Даже питомца нет.


— Почему же? Есть, и не один. Вон там, на окне.


Она подошла к подоконнику, ожидая увидеть кошку или хоть кактус, и невольно вскрикнула. В коробке с высокими бортиками, среди тонких веточек, извивались десятки белесых, мясистых гусениц.


— Фу, это же черви!


— Нет, всего лишь гусеницы тутового шелкопряда, — растерянно развел он руками. — Хочу проследить все этапы образования шелковых нитей. Здесь главное не прозевать и не позволить коконам превратиться в бабочек. Я позже покажу вам гравюру 18 века, Китагавы Утамаро «Ткачество и разведение шелковичных червей», вам должно понравиться, там сплошь женские образы в традиционных одеждах.


«Он держит настоящих червей в гостиной, — с ужасом подумала Лера, не вникая в его слова. — В этой прекрасной, старинной гостиной».


Феликс, наконец, заметил ее испуг и пришел в некоторое замешательство. Чтобы скрыть смущение, он принялся накрывать на стол, беседуя о пустяках, но слова его звучали натянуто и неестественно. На столе появилась миниатюрная менажница, где в хрустальных гнездах покоились грецкие орехи, изюм и фисташки; однако пальцы его так дрожали, что он уронил ложку и едва не опрокинул сахарницу и, наконец, с театральным жестом хлопнул себя по лбу.

— Черт возьми, да у меня же есть вишневый компот! С моего собственного дерева. Мы непременно должны его попробовать. Я как раз берег его для особого момента, и, полагаю, этот момент настал.


И тут Лера все поняла. Вся эта странность, этот драконий халат, эти шелкопряды, не чудачество, а его единственный, неуклюжий способ существования в мире, который, вероятно, пугал его не меньше, чем эти гусеницы, ее. Его волнение было не от ее присутствия, а от страха, что она, как и все, не поймет и уйдет, хлопнув дверью.


А суета Феликса не утихала, и движения его по-прежнему оставались угловатыми. Даже поставив наконец на стол фарфоровый кувшин, он умудрился расплескать компота, и несколько алых капель брызнули на светлую стену рядом со столом, оставив два ярких пятна, удивительно похожих на брызги крови. Этот зловещий, кровавый цвет казался дурным предзнаменованием.


Лера замерла, глядя на эти пятна. А Феликс вдруг побледнел и застыл, уставившись на них с таким ужасом, будто видел не пролитый компот, а нечто куда более реальное и страшное.


— Ничего, сейчас сотрем, — растерянно проговорила Лера, протягивая руку к салфетке.


— Ерунда, — хрипло откликнулся Феликс, придвигая к стене массивную шкатулку, покрытую перламутром в которой хранилось столовое серебро. Теперь пятен было не видно, но напряжение не проходило.


Феликс стоял так близко, что она чувствовала легкое тепло его дыхания, когда он говорил. Но куда сильнее ее смущало выражение его глаз: в них читалась не игра, а глубокая, до одержимости серьезная убежденность в том, что их встреча не случайна. Ей вдруг до боли захотелось положить ему руку на грудь, ощутить под ладонью бешеный стук его сердца и утешить с легкой насмешкой: «Да успокойся ты, ради всего святого, не из-за таких же пустяков волноваться».


— Я схожу, вымою руки, — мягко сказала Лера, стараясь разрядить обстановку. — Где у тебя ванная?


Он, громко проглотил слюну, а затем молча махнул рукой в сторону темного коридора, Лера почему-то передернула плечами чувствуя, как неприятный холодок пробежал по ее спине.

123...6
bannerbanner