Читать книгу Порядочный психопат (Мирослава Чайка) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Порядочный психопат
Порядочный психопат
Оценить:

5

Полная версия:

Порядочный психопат


Ванная комната предстала перед ней во всём своем царственном великолепии: просторное помещение с высоким окном, пол, выложенный метлахской плиткой, и громадное круглое зеркало в старой, потускневшей раме, что занимало добрую половину стены над фаянсовой раковиной с медным краном.


«Ну вот же, — подумала она, — вот где истинное наслаждение». Ей представилось, как она каждый вечер погружается в эту массивную чугунную ванну на львиных лапах, утопая в облаках воздушной пены. И тут же, с присущей её уму иронией, она не смогла удержаться от язвительного замечания: «И зачем всё это великолепие такому неповоротливому чудаку, как Феликс? Сомневаюсь, что он ценит подобный комфорт. Вряд ли он нежится здесь, разглядывая гравюры через лупу, — разве что купает в этой роскоши своих драгоценных шелкопрядов».


Мысль эта показалась ей до того забавной, что она едва не рассмеялась вслух. Она уже представила, как перескажет эту сцену своей приятельнице, непременно упомянув о несправедливом распределении земных благ, и они вместе вдоволь посмеются над несовершенством мироздания.


Из гостиной донесся настойчивый звонок телефона. Лера, поддавшись внезапному порыву любопытства, на цыпочках прокралась по темному коридору и замерла у приоткрытой двери, вслушиваясь в невнятный гул голоса.


Разобрать слова звонившего, было трудно, но несколько обрывков долетело до её слуха. Незнакомец говорил о какой-то церемонии, настойчиво приглашая Феликса на некое мероприятие с диковинным названием — Омиаи. Ответ Феликса прозвучал ясно и четко:


«Непременно приду. Я помню наше условие — привести спутницу. Пока никого нет, но я что-нибудь придумаю».


Вот оно. Мысль ударила в голову Леры с ясностью и силой откровения. Этот странный «Омиаи» — её шанс. Если бы ей удалось снять репортаж с такого закрытого мероприятия, редактор, быть может, перестал бы смотреть на неё как на досадную обузу в телевизионной команде.


План сложился мгновенно: ей нужно попасть туда во что бы то ни стало. Но приглашение непременно должно исходить от Феликса; никаких унизительных намёков с её стороны. Таким образом она разом убьёт двух зайцев: обеспечит себе материал и, кто знает, возможно, проложит путь в этот шикарный дом с его королевской ванной. Мысль о том, чтобы навсегда покинуть свою убогую каморку, которую она с горькой иронией величала квартирой, была слишком соблазнительной, чтобы упустить такую возможность.


Глава 2


Вернувшись в телестудию, где царила привычная суета, приближающая вечерний эфир. Лера должна была, как можно скорее, довести до финальной точки свой репортаж. Однако, минуя кабинет Семеныча, она свернула в небольшую гримерную. Это было царство её подруги, Маши Сомовой, гримерши с мизерным стажем и колоссальным талантом.


— Машуль, ты не представляешь, что сейчас случилось! — слова срывались с её губ торопливой скороговоркой, а руки взлетали в воздух, будто расставляя вокруг невидимые восклицательные знаки. — Это план. Идеальный план спасения! Налей кофе, и я все расскажу.


Маша, высокая и худая как жердь в джинсовом комбинезоне, встретила ее поцелуями в щеки.


— Лерка, да тебя уже всем отделом ищут! Где пропадала?


— Со мной случилось чудо, — выдохнула Лера. — В том скучном музее я встретила парня, с которым была в Артеке, сто лет назад. Я его даже не узнала сначала. Пока он не назвался. Его зовут Феликс. Вот у тебя был когда-нибудь знакомый по имени Феликс?


— Феликс? — Маша фыркнула. — Серьезно? Ну что, этот твой Феликс теперь большой босс и предлагает тебе свое шоу?


— Нет конечно, это даже звучит, как сказка. — Лера собрала свои белые словно песок, волосы, стянула их резинкой и с наслаждением прикрыла глаза, сделав глоток кофе. Он был крепким и горьким, именно таким, как ей сейчас было нужно.


— Представляешь, у него дома нет кофе.


— Как можно жить без кофе? — рассмеялась Маша.


— Зато у него есть вишневое дерево. — Лера поднялась и направилась к двери. — Маш, это ж уровень! Квартира шикарная, плюс, если есть дерево, значит и дом за городом. А еще он разводит каких-то червей... шелкопрядов.


— Стоп. Червей? Ты вообще в порядке?


— Неважно. Его пригласили на одну закрытую церемонию, и я пойду с ним. Сниму материал, который взорвет эфир. Может, это мой шанс на собственную программу «Тайная жизнь элиты» или что-то вроде того.


— Он уже позвал тебя? — спросила Маша с улыбкой, в которой читалось любопытство и легкое неверие.


— Нет, но он позовет. Я оставила у него свои очки. Он человек внимательный, обязательно вернет. А раз моего номера телефона у него нет, ему придется прийти сюда. И тогда он меня пригласит, а если не осмелится, я ему помогу.


Маша посмотрела на Леру с материнской нежностью, она испытывала к этой вечной мечтательнице самые теплые чувства и старалась поддерживать в любой ситуации.


— Постой Лера, давай по порядку. У вас с этим Феликсом… что-то было?


Лера поставила чашку и уже собралась уходить, но тень, мелькнувшая на ее лице, не ускользнула от зоркого взгляда подруги.


— Нет. Нам было по шестнадцать. И все, что было… ох, это было такое нелепое время. Лучше и не вспоминать.


И в том, как она отвела глаза, как пальцы ее на миг сжали край стола, как голос сорвался на полуслове, во всем этом читалось обратное. Она уже не просто вспоминала, она заново переживала ту эпоху, с ее дурацкими песнями, с первыми сигаретами, с личным дневником, спрятанным под вещами в шкафу и с тем глупым спором, воспоминании о котором она уже много лет старалась стереть из памяти.


***


Феликс нашел Лерины очки на рассвете, собираясь на работу. Низкая банкетка в прихожей скрипнула под его весом, когда он наклонялся, чтобы надеть ботинки. Что-то соскользнуло и упало на пол с мягким стуком. Это был футляр из кожи рептилии, холодный и чуть шершавый на ощупь. Он поднял его и издал короткий, безрадостный звук, нечто среднее между вздохом и усмешкой.


— Ах, Валерия… — пробормотал он в тишину прихожей. — И почему я ничуть не удивлен, что вы умудрились потерять такую важную вещь, как очки.


Большим пальцем он разомкнул створки на слабом магнитном замке. Вложенная в бархатную нишу оправа вспыхнули ярким, дерзким цветом.


— Красные, — произнес он вслух, и углы его губ сами собой потянулись вверх. — Логично. Конечно, красные. Иными они и быть не могли.


Он захлопнул футляр, сунул его в сумку, будто пряча улику, и вышел из дома. Вопрос о том, что делать с этой находкой, повис в воздухе, неразрешенный. Направляясь к троллейбусной остановке, он не отдавал себе отчета в той странной, застывшей улыбке, что не сходила с его губ.

Дело, разумеется, было не в одних очках. У него уже хранился один Лерин трофей, тоже алого цвета. Тот клочок красного шёлка с кружевами и крючочками, поблёкший за полтора десятка лет. Но если рука, роясь в ящике прикроватной тумбочки, вдруг натыкалась на него, Феликса накрывало с головой, даже не воспоминание, а плотная, удушающая волна стыда, того самого смятения, от которого и сейчас кровь приливала к лицу.


Щёки его пылали, будто он снова стоял у доски в том злополучном классе. Мысли, против воли, переносили его на четырнадцать лет назад, на урок анатомии в «Артеке». В ушах снова зазвенел гулкий, предательский смех одноклассников. Он стоял, уставившись в окно, но видел лишь расплывчатые пятна света, сознание отчаянно цеплялось за этот спасительный туман.


Было нестерпимо, унизительно стыдно. Каждая клетка тела требовала бежать, вырваться из душного класса, исчезнуть. Но он был уже не ребёнком, а почти мужчиной, разве мог он повести себя как мальчишка? А ещё, и это было самое горькое, он знал, что там, на задней парте, сидит Лера. И сейчас торжествует, уверенная, что она выиграла спор.


Он не сдался. Выстоял под этим градом взглядов и смешков до самого звонка. И когда голоса наконец стихли, а класс опустел, он украдкой, быстрым движением сунул в карман брюк две эти красноречивые вещицы. Потом отправился на алгебру, и ноги отяжелели, будто в кармане лежал не лёгкий шёлк, а увесистый камень. Мысли путались, но сквозь этот сумбур уже проступал чёткий, холодный контур плана. Не мести. Нет. А гарантии того, что последнее слово в их споре останется за ним.


— Эй, ты куда прешь? — грубый окрик и толчок в плечо рюкзаком вырвали Феликса из прошлого, резко швырнув в настоящее утро на тротуаре, где ему не шестнадцать, а уже тридцать лет.


— Извините, — пробормотал он почти беззвучно и, ускорив шаг, свернул к парадной номер три. Он вдруг вспомнил, что по дороге на работу ему нужно еще зайти к Афанасьеву.


Афанасьев жил в плену у собственной квартиры. Прикованный к инвалидному креслу уже несколько лет, он почти не появлялся на улице. Узкая парадная, крутые ступеньки стали для него непреодолимой преградой. Его мир ограничивался комнатой и окном, выходящим на серый тротуар. Однажды летним днём, распахнув створку, он окликнул прохожего и, протянув смятую купюру, попросил купить свежего хлеба. «Сдачи не надо», — добавил он глуховатым голосом.


Этим прохожим оказался Феликс. Он почему-то страшно растрогался, но не с жалостью, а чем-то иным, острым и неожиданным. Хлеб он купил, но, вернувшись, не решился переступить порог квартиры незнакомца. Подвесил пакет на старый, облупленный крючок для сумок у двери и ушёл.


На следующий день Афанасьев ждал его у окна. Долго благодарил, кивая головой с небритым морщинистым лицом, а потом сказал, почти таинственно: «На том крючке… я для вас, кое-что оставил. Возьмите, пожалуйста».


Феликс, уже внутренне сопротивляясь этой внезапной связи, снова поднялся в парадную. В пакете на крючке оказалась маленькая, тёплая на ощупь старинная нэцкэ тонкой работы, и короткое письмо.


Афанасьев, как выяснилось, уже знал Феликса. Он видел его в телевизионном репортаже о музее, поскольку и сам увлекался древним Востоком. А через пару месяцев Афанасьев стал замечать Феликса и за окном, в одном и том же месте, на троллейбусной остановке напротив его дома. Знакомая фигура, появлялась там с завидной регулярностью, и Афанасьев невольно ждал её каждое утро.


Так началась их странная дружба. Феликс, всегда сторонящийся чужих страданий, они навевали на него тягостное, липкое чувство беспомощности, в квартиру так и не заходил. Их общение сводилось к тихому ритуалу с записками. По утрам, направляясь на работу, Феликс вешал на тот же крючок пакет с половинкой ещё тёплого, только что испеченного им хлеба. Забирал же аккуратно сложенный листок — наблюдения Афанасьева за погодой, голубями на карнизе, редкими прохожими или скромные воспоминания его молодости. Никаких просьб, жалоб, призывов к состраданию. Это молчаливое достоинство трогало Феликса больше, чем любая жалоба.


Иногда, в летние вечера, он замедлял шаг у знакомого окна. Стучал легонько по раме. За занавеской шевелилась тень, появлялось небритое, заспанное лицо, и беззубый рот расплывался в медленной, светящейся улыбке. И у Феликса на душе становилось тепло и тихо. Они перебрасывались парой ничего не значащих фраз о духоте или прошедшем дожде, и в этой краткой бессмыслице была вся суть их тихой, бережной привязанности.


Сегодня, отдав Афанасьеву хлеб и сунув в карман его записку, Феликс появился в музей раньше обычного. В утренней тишине залы новой выставки казались иными, они словно замерли в ожидании посетителей. Феликс неспешно прошел по ним, поправил тяжелое кресло, обтянутое редким, капризным шелком, отодвинув его из опасной близости к солнечному лучу, уже пробивавшемуся сквозь высокое окно. Этот жест был автоматическим, профессиональным, будто он отводил от хрупкой вечности саму возможность увядания.


В своем кабинете, где тяжелые шторы гасили свет, а дубовые полки ломились от фолиантов, его ждал творческий хаос. Стол был завален папками, казенной корреспонденцией в плотных конвертах и в стороне от всего ветхие, в шелковом переплете, мемуары японской принцессы XVI века по имени Таэко. История их попадания в Россию была запутана и чудесна, и теперь ему предстояло понять главное: дышит ли за строками подлинная жизнь или эти мемуары искусная подделка.


Он надел перчатки, бережно взял первый лист. Бумага, тонкая и хрупкая, как крыло мотылька, шелестнула под пальцами. И произошло чудо, знакомое каждому, кто погружался в старинные тексты. Суетный водоворот мыслей, о Лере, о ее алых очках, безмолвно покоившихся в его потрепанной кожаной сумке, о мучительной догадке, узнала ли она его вчера или нет, начал стихать. Постепенно, словно отлив, он отхлынул, оставив на берегу сознания лишь четкие знаки чужого, давнего почерка. Здесь, в тишине столетий, его собственная история на мгновение перестала иметь вес. И это было спасением:


«Когда отец, вернувшись из дворца, с вечерней прохладой принес в дом тревожную весть, моя тринадцатая весна по лунному календарю только вступила в свои права. Он снял форменную каригину темно-индигового цвета, пахнущую дворцовым сандалом, и, развязав тяжелый пояс-оби с нефритовыми подвесками, сообщил матери, склонившейся над шелковой вышивкой:

— Государь задумал женить старшего сына. А так как я сдал экзамены с наивысшими знаками отличия, нам оказали честь — наша дочь, наша красавица Таэко приглашена на официальные смотрины.

Моя мама, женщина в расцвете сил, чья красота угадывалась сквозь смиренную простоту её серо-голубого кимоно, медленно подняла взгляд. Глаза её, обычно ясные, помутнели от мгновенно нахлынувшей думы. Она заговорила спокойно, но очень тихо.

— Новость эта… подобна цветку уммэ: аромат её радостен, а сердцевина горчит.

— О какой горечи ты говоришь? — удивился отец, наконец освободившись от стягивающего грудь пояса и положив его на лаковую подставку.

— Честь безмерна, это так, — все так же тихо отвечала мама, поправляя рукав кимоно. — Но, если взгляд принца падет на нашу журавушку, улетит она от гнезда за высокие стены, и только крики диких гусей будут доносить до нас вести о ней.

Я узнала о своей участи лишь за день до церемонии. Мама, с лицом, сохранявшим спокойную умудренность, открыла черную лаковую кобитоэ (маленькая шкатулка) с фамильным гербом. Оттуда, будто луч заката, вспыхнула алая шелковая повязка для волос. Искусная вышивка золотыми и серебряными нитями изображала пару мандариновых уток, символ вечного супружества.

— Возьми, дочь моя. Пусть тетя вложит её в твою прическу. Это единственная драгоценность нашего рода, я хранила ее для тебя, — мама протянула сверкающую ленту, и её голос стал громче и твёрже. — Скромность — лучший наряд для невесты. Помни об этом.

Затем она наклонилась так близко, что тонкий аромат сухих слив, исходивший от её одежд, смешался с дыханием. Шёпот её был едва слышен, но жгуч, как уголь:

— В глубине сердца я молюсь, чтобы выбор миновал тебя, милая Таэко. Отец теперь советник, положение наше упрочится. И мы сможем жить здесь, в любви и простоте, как мечтали всегда.

Легко, как касание ветра, она провела ладонью по гладким, уложенным в простую девичью причёску моим волосам и мягко подтолкнула к занавешенному входу в соседнюю комнату, где уже ждала служанка с гребешками и рисовой пудрой.

Первая церемония смотрин в дворцовых покоях прошла куда менее торжественно, чем я себе представляла. Оказавшись среди девушек в сияющих многослойных кимоно, расшитых журавлями и хризантемами, мой собственный наряд, скромное, тускло-голубое кимоно из простого хлопка с мелким бегущим узором, выглядел столь невзрачно, что распорядитель бесшумно поставил меня последней у самого выхода. Он был уверен, что я не подхожу принцу. Когда советники, одетые в темные каригину с фамильными гербами, в сопровождении трех женщин в изысканных дзюнихитоэ (многослойное придворное одеяние) в последний раз скользнули взглядами по шеренге невест, я первой выскользнула на внутренний двор, где велено было ждать отца.

Там, в тени высокой сосны, я заметила мальчика. Волосы его были черны, как вороново крыло, и отливали синевой под солнцем, а лицо казалось непривычно бледным, будто он редко выходил из-за темных ширм. Он спускался с дерева, ловко цепляясь за кору, и, достигнув земли, стал разглядывать ладони, исцарапанные в кровь.

Я хотела укрыться, но вернуться в зал уже не смела, и пока раздумывала что делать, юноша окликнул меня. Голос его звучал непринужденно, без придворной скованности.

— Девочка, ты сопровождаешь свою госпожу? — спросил он, окинув взглядом мое простое кимоно и скромную прическу, украшенную лишь алой лентой.

— Нет, я приехала с отцом. С сегодняшнего дня он служит здесь советником, — ответила я без тени заискивания и, сделав несколько легких шагов, оказалась рядом.

Мальчик теперь казался мне намного старше. Не только годами, но и какой-то внутренней умудренностью. Его скорее можно было назвать юношей. Я тут же достала из-за пояса чирогину (небольшой льняной платок) и протянула ему. — Вот, оботрите руки. Зачем же лезть на сосну? Она ведь колючая.

— Хотел посмотреть на девушек, которых привезли на смотрины, — признался он, принимая платок. — Несправедливо, что мне выбирают невесту, а сам я даже не вижу, кто эти претендентки.

Тут я поняла, кто передо мной. Сразу выпрямила спину, мягко сложила руки перед грудью и совершила глубокий, почтительный поклон — сайсэйрэй, какой полагается при встрече с особами императорской крови. Но юноша лишь махнул рукой, нарушая весь этикет.

— Оставь, не стоит церемоний. Лучше скажи, эти девушки красивые? Ты же их видела.

— Смотреть было неприлично, — я отвечала, чуть опустив глаза, — но мне показалось, все они прекрасны, как цветы в утренней росе.

Принц довольно улыбнулся, и в его взгляде мелькнула живость, которую редко встретишь за дворцовыми стенами.

— На следующий отбор меня точно пригласят. Знаешь, сегодня мне приснился дракон. Смирный такой, почти ручной. И держал он во рту ленту, алую, точь-в-точь как твоя. Протянул мне её и растворился в тумане… Странный сон, правда?

— Хороший сон, — я говорила уверенно, поскольку считала свои слова правдой. И прежде, чем разум успел остановить меня, ловким движением вынула из волос ту самую алую шелковую ленту, расшитую золотыми утками. — Возьмите. На удачу.

Я протянула ленту, и на мгновение наши пальцы соприкоснулись. Затем, заметив у ворот фигуру отца, стремительно развернулась и побежала прочь, не оглядываясь, чувствуя, как сердце стучит в такт моим легким шагам по утоптанной земле.»


Феликс отложил лист, снял перчатки, долго сидел, глядя в окно, где за шторой угадывался серый питерский день. Потом достал из сумки футляр с алыми очками и положил его рядом с рукописью.

Красное к красному.


Глава 3


Лерина квартира была крошечной. Настолько крошечной, что она не сразу поняла, как здесь вообще можно жить вдвоем. Они с Машей, подругой и по совместительству коллегой, снимали эту клетушку уже полгода, но Лера так и не привыкла к окну под потолком. Оно выходило в серый, вечно мокрый питерский двор-колодец, и единственный луч света просачивался внутрь только в час дня, да и то через грязное стекло.

На кухонном подоконнике, покрытом слоем пыли, которую никто никогда не вытирал, чах столетник. Когда-то его подарила бабушка соседка, но сейчас растение выглядело жалко: скукоженное и кривое. Его некогда мясистые листья тянулись к свету с такой отчаянной, почти человеческой настойчивостью, что Лере становилось не по себе, от его упрямого желания выжить.

Она сидела перед зеркалом в строгой деревянной раме и с любопытством, лишенным восторга, наблюдала, как ее лицо постепенно перестает быть ее лицом, превращаясь в маску гейши.

Лера делала это из чистейшей, как сама себе определяла, необходимости. Но на самом деле, где-то глубоко в душе отмечала, что старается для Феликса. Она желала, чтобы он оценил ее усилия, может, даже похвалил. Зачем-то ей хотелось ему нравиться. Этому полному, замкнутому парню с редкими волосами и пухлыми короткими пальцами, которыми он вчера неумело помог ей застегнуть серьгу из своей коллекции. Даже намеревался дать ей эти серьги для сегодняшнего образа, но потом передумал, снова сложил их в ветхую кожаную коробочку и сунул за стекло витрины. Лере казалось, что эти серьги в виде нераспустившегося цветка сливы ему были намного дороже нее, может быть даже дороже любой другой девушки.

Она глубоко вздохнула и постаралась отогнать от себя эти мысли. Сейчас нужно было сосредоточиться на главном. Конечно же, она пойдет сегодня с Феликсом на церемонию «Омиаи» в клуб с претенциозным названием «Сакура в инее». И конечно же, приглашение исходило от него. Лера с такой лёгкостью все устроила, что он и не заподозрил, насколько для неё это было важно.

Феликс появился на киностудии во вторник ровно в 18:45 - на следующий день после того, как Лера «забыла» у него очки. Она тут же мысленно прикинула: работу он заканчивал в шесть, дорога общественным транспортом занимала минут сорок. Значит, никуда не заходил, ни на что не отвлекался. Он шёл напрямую к ней, и эта мысль зажгла внутри Леры тихий, торжествующий огонёк.

Когда вызванная охраной Лера вышла в холл, он уже стоял у турникетов, беспомощно скомкав в руках длинный шарф. Щёки горели румянцем на и без того красном лице, грудь тяжело вздымалась под тем самым нелепым пальто. «Волнуется, — с пронзительной ясностью подумала Лера, намеренно замедляя шаг. — Искренне волнуется. Это прекрасно. Теперь главное не спугнуть, не сказать ничего лишнего».

— Привет, — произнесла она, останавливаясь в шаге от него.

Феликс встрепенулся, и Лера впервые остро почувствовала, какой он крупный и высокий рядом с ней. Его взгляд был странно приглаженным, словно он весь день закалял себя, проигрывал в уме эту сцену и теперь боялся сделать какое-нибудь неуместное движение.

— Ты принёс мои очки, да? — спросила Лера, нарочито легко.

— Да, — односложно ответил он, сунув руку в карман.

— Вот спасибо! Я уже не знала, что и думать, — голос её звенел робкой, почти девичьей паникой. — Искала везде, а у меня, представляешь, сложные диоптрии, разные линзы. Новые делать уйдет целая неделя, а я без них как без рук. То есть без глаз! — Она рассмеялась своей оговорке, искусно затягивая тираду, давая ему время прийти в себя.

— Я так и думал, что они вам очень нужны, — Феликс засуетился дела много ненужных движений, потом потер левую бровь и наконец протянул футляр.

Лера сделала короткий шаг вперёд, сокращая дистанцию. Её пальцы слегка коснулись его ладони, когда она брала очки.

— Ну вот, теперь я твоя должница, — проговорила она, глядя ему в глаза с наигранной виноватостью. — С меня пироженка и кофе. Самый божественный в городе, обещаю! Давай в пятницу, после работы? Очень хочу, чтобы ты все-таки его попробовал.

Феликс замялся. Он облизнул пересохшие губы, нервно стал расстёгивать пальто, будто внезапно почувствовал жар, но тут же снова застегнулся на все пуговицы.

— В пятницу… меня пригласили на одну церемонию, — выдавил он, не глядя.

bannerbanner