
Полная версия:
Порядочный психопат
— Пытаюсь, — кивнул он. — Но это как собирать рассыпанные бусины. Проверяю достоверность, сверяю даты, имена… Ищу её голос в сухих хрониках того времени.
— А можешь прочитать кусочек? Хоть несколько строчек?
— Конечно! — в его восклицании прозвучал такой чистый, детский восторг, что Лере стало вдруг немного стыдно. Он быстро придвинул ей стул, устроился напротив, надел белые хлопковые перчатки и его пальцы, осторожные и почтительные, коснулись пожелтевшей страницы. — Вот, послушайте…
И тишина кабинета наполнилась мягким звуком его голоса, начавшего медленно, с почтительной паузой перед каждым предложением, переводить слова Японской принцессы, словно старую, всеми забытую сказку:
«Вторые смотрины все же потребовали нового наряда. Мне сшили кимоно цвета неба после дождя, расшитое парящими силуэтами белых журавлей – символов тысячелетней верности. Мать недовольно качала головой, считая такой выбор слишком смелым для дочери чиновника среднего ранга. Но отец был непреклонен: «Мой ранг уже изменился, а положение и милость, оказанную нам дворцом, необходимо чтить должным видом».
Пока я, облачившись в прохладные шелка, искала свой веер с рисунком волн, отец успокаивал мать шепотом за ширмой: «Её не выберут. Среди девушек есть дочери фамилий Кудзё и Сандзё, к тому же она слишком молода для серьёзных намерений».
Во дворце всё повторилось, как в первый раз, только нас, девушек, осталось пятеро. Госпожа Рин (Рин-сама) в сопровождении старого советника с седыми, как иней, висками медленно прошла мимо, склоняясь к его уху для кратких, неразборчивых советов. Я же наблюдала за длинными узкими окнами в потолке, через которые были видны ветви той самой сосны, на которую в прошлый раз взбирался принц.
После церемонии всех отпустили. Я уже собралась было бежать во внутренний двор, но меня остановили и попросили позвать отца. Госпожа Рин завела с ним тихую, но оживлённую беседу. Отец украдкой бросал на меня тревожные взгляды и, наконец, едва заметным движением руки дал понять, что я могу удалиться.
За пределами павильона воздух был пьянящим от аромата цветущих деревьев, хотя их самих мне не было видно. Позже я узнаю этот сад с рядами слив и вишен, высаженными с математической точностью, но в тот день могла лишь вдыхать их незримое благоухание.
Внезапно лёгкое прикосновение к локтю заставило меня вздрогнуть.
— В прошлый раз я забыл спросить твоё имя, — голос принца звучал ещё приятнее, чем я помнила.
— Таэко, — ответила я и, следуя урокам этикета, опустила глаза к камням под ногами.
Принц весело рассмеялся, повторил моё имя и спросил, откуда у меня такой дорогой наряд.
— Наверное госпожа подарила?
Вместо ответа я пробормотала, что мне пора.
Но он удержал меня, мягко схватив за рукав кимоно.
— Постой, Таэко. Через три дня мой отец уезжает на юг, и дворец опустеет. Меня оставляют под надзором тётушки. Слуги обещали… вывести меня тайно, чтобы посетить юкаку — «Весёлый квартал». Сможешь туда прийти?
— Как вы можете предлагать порядочной девушке такое место? — моё возмущение было искренним. Ведь согласно Онна дайгаку («Великому учению для женщин»), даже мысль об этом квартале, бесчестье.
— Эй! Это ты как смеешь так со мной разговаривать? — он вспыхнул, но тут же, овладев собой, извинился. — Я просто хотел увидеться. Можем в другом месте.
— Меня не отпустят. Я никогда не выхожу на улицу одна.
— Я думал, только знатных девиц держат под замком, — пожал плечами принц. — Вот, возьми. Это каштаны. Ты, наверное, ещё не пробовала. Их ко двору доставляет старший советник Сайваку.
Услышав имя отца, я замерла. Не зная, что ответить, поспешно взяла протянутый шёлковый мешочек.
— Благодарю. Мне пора! — уже собравшись поклониться, я почувствовала, как его пальцы снова смыкаются на моём рукаве.
— Тогда у чайного дома «Урасэнкэ». Больше я в городе ничего не знаю. В седьмой час.
Я промолчала, разрываясь между правильным отказом и внезапным волнением. Высвободив рукав, побежала к отцу, а в спину мне донёсся его сдержанный голос:
— Я всё равно буду ждать!
И только забравшись в каго (паланкин для переноски знатных дам) и задвинув шторки я смогла успокоиться и то не сразу. Потом развязала красную тесьму и открыла мешочек, врученный мне принцам. Из него высыпалось мне в подол каштаны с плантаций моего отца и скрученная в трубочку бумага дорогой утонченной выделки. Я развернула её и прочла хокку, выведенное ровным, уверенным почерком:
Ветер с гор несёт
Аромат цветущей сливы…
Сердце поет соловьем.»
Глава 7
Феликс, стиснув руль, осторожно въезжал в полосу тумана, которая, казалось, не просто стелилась над шоссе, но и медленно сочилась в салон, наполняя его влажной прохладой. Он всматривался в его белесую пелену, стараясь держаться в колее, на заднем сиденье спала Лера. Он ловил её отражение в зеркале, иногда оборачивался, просто чтобы убедиться — это не сон. Он везёт её к себе за город. Ту самую Леру, что когда-то, много лет назад, не давала ему покоя: в мечтах, в мыслях, в юношеских снах, от которых щемит сердце даже сейчас. От этих размышлений слегка перехватывало дыхание.
Ее волосы, цвета белого песка, мягкой волной ниспадали на плечи, образуя в сумраке черного кожаного солона светящийся ореол. Все в ней было светлым пятном на темной обивке, кроме губ удивительно ярких, алых, без всякой помощи помады. Они четко проступали на матовой бледности лица. Гладкая, слегка прозрачная кожа, напоминала прохладный мрамор. А дразнящая родинка над верхней губой вырисовывалась как точка, расставленная сразу над всеми И.
Вдруг что-то темное и могучее выступило из тумана, и Феликс судорожно нажал на тормоз. Машина резко дернулась, заскрежетав по мокрому асфальту. Лера вскрикнула, схватившись пальцами за ремень безопасности, врезавшийся ей в грудь.
— Что это?
— Лось, — сухо сказал Феликс, наклоняясь к лобовому стеклу. — Глупое животное. Зачем ему понадобилось выходить сюда?
Лера потёрла пальцами глаза и расстегнула удерживающий ее ремень:
— Мы должны что-то сделать! Может, посигналить?
— Сигнал только напугает его, и он бросится под другие колеса, — голос Феликса звучал твердо, от привычной неуверенности медлительного ученного не осталось и следа. — Нужно предупредить дорожные службы. В этой мгле его размажет по шоссе первый же грузовик.
— Смотри, он уже ранен, — прошептала Лера, припав к окну. Ее лицо исказила гримаса сострадания. — Он волочит ногу. Это ужасно. Я не могу на это смотреть. Поедем, поедем, прошу.
— Мы не можем оставить его в беде, — сказал Феликс. — Сначала нужно выставить знак. Иначе нас самих собьют вместе с этим бедолагой.
Он вышел в сырой, слепящий мир. Туман осел на его кожу мельчайшей ледяной пылью. Позади, приглушенно, хлопнула дверца. Он обернулся и увидел, что Лера последовала за ним, подняв перед собой мобильный телефон. Экран холодно светился в полумраке, пока она наводила объектив на страдающее животное, которое, тяжело дыша, стояло, понурив огромную голову.
Феликс замер, уставившись на Леру. В его взгляде было не столько удивление, сколько глубокая, внезапная усталость от всего мира.
— Что вы делаете? — спросил он наконец, подняв брови.
— Снимаю, — ответила она, не отрывая взгляда от экрана. — Выложу у себя на странице. Я же журналист, ты забыл?
Он молчал, глядя, как луч света от фар выхватывает из мрака могучий бок и неестественно вывернутую конечность животного. Мысль о том, что эти муки можно превратить в цифровой контент, в сенсационный ролик для праздной толпы, показалась ему верхом цинизма. Это было хуже, чем равнодушие. Это было кощунство.
Словно отвечая на его мысли Лера сказала:
— Во мне всегда борются жалость и профессиональная жажда. У тебя такого не бывает?
Феликс пожал плечами. Ему вспомнилась одна старая, полузабытая история из юности, когда мальчишкой он увидел, как его брат снимал на кинокамеру агонию подстреленной птицы. Тогда его охватила тошнотворная волна отвращения. Прогресс, казалось, лишь дал человеческому любопытству более изощренные инструменты, не изменив его хищной, животной сути.
Он так и не нашелся, что сейчас сказать Лере, покачал головой, повернулся и пошел к багажнику за аварийным треугольником, оставив ее одну в тумане с маленькой, холодной машиной для ловли чужих страданий.
Дозвонившись в дорожную службу, он пустился в подробные затянутые объяснения. Привычка к академическим текстам лишала его краткости. Но, встретив оценивающий взгляд Леры, он вдруг осекся. Ему пришло в голову, что люди её склада мыслят проще: меньше раздумий, больше действия. И ему неожиданно захотелось попробовать так же.
Он резко оборвал себя и сказал уже другим, решительным тоном:
— Садитесь в машину, Лера. Наше присутствие здесь больше ничего не изменит.
Когда асфальт снова понесся под колёсами, а мир вернулся в свою привычную колею, Лера обратилась к нему. В её улыбке была лёгкая насмешка.
— Не ожидала от тебя такого умения решать проблемы.
Он промолчал, уставившись в туманную ленту дороги. Умение? Какое там умение. Он лишь следовал протоколу отчаяния. Позвал тех, кто может исправлять последствия, простая передача ответственности с себя на других. Но как объяснить это ей, чей взгляд был таким ясным? И он продолжил молчать.
— Я поняла. Ты рассердился, что я снимала, вместо того чтобы помогать. А что я могла сделать?
В её голосе он уловил вызов, готовность к ссоре. И он, уставший от собственной неловкости, от всей этой бессмысленной ситуации, выбрал самое простое, самое плоское объяснение.
— Нет, всё нормально. Это у вас профессиональная деформация. Ничего не поделать.
Он тут же пожалел о сказанном. Слова, вырвавшиеся будто бы для анализа, на самом деле были камнем, брошенным из тёмного угла его раздражения. Она фыркнула, губы её сложились в обиженный бантик.
— Профессиональная деформация, — повторила она тихо, как бы примеряя фразу на вкус и находя её горькой. — Знаешь, это звучит довольно грубо.
И тогда в нём включился другой, привычный механизм. Механизм исправления ошибок, сглаживания углов. Он поспешил загладить вину, засыпав её извинениями, оправданиями:
— Простите, я не то хотел сказать и вообще не хотел быть грубым, это просто размышления, — он постарался улыбнуться, — видите, тоже профессиональная привычка все подвергать анализу. Еще раз прошу прощения, пристигните, пожалуйста, ремень. Сегодня дорога сложная, туман. Но мы скоро приедем, там озеро великолепное, лес и вокруг ни души.
Он все говорил и говорил извиняющимся тоном, думая, как глупо пригласить девушку, а потом наговорить неприятного, может даже обидеть ее этим.
Он ловил себя на мучительной готовности к её гневному ультиматуму: «Всё, разворачивай. Вези меня домой». И с ужасом осознавал, что не станет даже пытаться её урезонить. Эта внутренняя капитуляция была следствием давней, разъедающей уверенности: он — человек слишком обыкновенный, чтобы претендовать на такую редкую, такую трепетную красоту.
И всё же, один раз в жизни, когда ему было шестнадцать лет, а в таком возрасте глупости считаются едва ли не обязанностью, он позволил себе бросить ей вызов. Вызов дерзкий, как ему казалось, и беспроигрышный. Вспоминая об этом сейчас, он внутренне содрогнулся. С высоты прожитых лет ему открылась подлинная, неприглядная суть того поступка: это была не смелость, а спекуляция. Спекуляция собственной трагедией, использованием увечья как козыря в глупой школьной игре.
Тот день тянулся мучительно. После уроков он отсидел на пустом берегу, дожидаясь, когда в столовой схлынет основная толпа, и побрёл на обед, понимая тщетность всех своих идей. Лера его переиграла ещё утром, на уроке биологии, и теперь он решил просто сделать вид, что забыл о их дурацком споре.
Он шёл медленно, но, увы, обед был в самом разгаре. Как только он переступил порог столовой, шум немного стих, и несколько пар глаз обратились к нему с оживлённым, хищным интересом.
«Ну что, Феликс, — раздался чей-то голос, — готов рассказать нам строение грудного отдела? Или бюстгальтер, всё-таки, мешает, позвоночник не видно?»
Общий хохот прокатился волной. Он, не глядя ни на кого, прошёл к своему месту. И только поднёс ложку с остывающим супом ко рту, как в висок ударил плотный, скатанный из хлебного мякиша шарик. Он инстинктивно обернулся.
Лера сидела за соседним столом, поставив перед собой стакан с вишнёвым компотом. Она встретила его взгляд своим ясным, насмешливым взором. А её прекрасный, чувственный рот растянулся в ехидной улыбке.
— Ну что? — произнесла она звонко, так, чтобы слышали все. — Готов сделать ответный ход? Или признаёшь поражение?
Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Что именно, он и сам не знал, но его опередил Петька, высокий и самоуверенный, тот, что тоже претендовавший на роль капитана команды КВН.
— Да какой у него ответный ход? — с презрительной жалостью произнёс Петька. — Он проиграл, ещё когда родился.
Словно по сигналу, в Феликса, с разных сторон, полетели хлебные пульки. Они шлёпались в суп, прилипали к рубашке, одна угодила в щёку. Внутри у него всё закипело. Кровь приливала к лицу, наполняя его унизительным, пятнистым румянцем. Пальцы дрожали так, что ложка зазвенела о край тарелки. Горло сжалось, дыхание перехватило; ему казалось, ещё мгновение, и он просто рухнет головой в тарелку, задохнётся захлебнувшись супом.
И тогда сработал какой-то слепой, животный импульс, последнее средство спасения, удар отчаяния, похожий на разряд молнии. Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал позади. Не думая, не рассуждая, тяжёлыми шагами рванулся к её столу. Ребята замерли в недоумении. Лера смотрела на него с внезапным проблеском неуверенности.
Он остановился прямо перед ней. Всё вокруг погрузилось в гулкую тишину. Не говоря ни слова, он поднёс руку к лицу. Двумя пальцами ловко, с отвратительной практичностью, привычной как чихание, раскрыл веки и вынул из своей левой глазницы стеклянный протез глазного яблока. И с силой швырнул его прямо в её стакан с компотом.
Раздался звонкий всплеск. Липкая, красная жидкость фонтаном брызнула на Лерину белую блузку. Она вскрикнула. Негромко, скорее от ошеломления, чем от испуга, и вскочила, широко раскрыв глаза. Все застыли, поражённые. Взоры прилипли к стакану, где на вишнёвой взвеси плавал жутковатый, белый шар, с серой радужкой и черным зрачком, безжизненно уставившийся в потолок.
Тяжёлый и осязаемый шок, навис над столом. Лера пыталась что-то сказать, но лишь беззвучно пошевелила губами. Она метнула взгляд на его лицо, на эту зияющую, влажную впадину, которая теперь смотрела на неё прямо и пусто. И тут же отвела глаза, побледнев. По её лицу прошла судорога отвращения и ужаса. Она нервно прижала ладонь ко рту, подавив в себе рвотный позыв и, пошатнувшись, бросилась к выходу, расталкивая застывших одноклассников.
Феликс стоял, тяжело дыша, один в центре внезапно воцарившейся абсолютной тишины, в которой лишь тихо покачивался в стакане его выброшенный, бесстыдный секрет. Победа, если это можно было так назвать, оказалась горше любого поражения. Он выиграл сиюминутную схватку, но в тот миг, навсегда, проиграл что-то неизмеримо большее в её глазах. И, как он теперь понимал, в своих собственных тоже.
Машина свернула к дому, когда день уже растворился в сизых сумерках. Туман превратился в тот мелкий, назойливый дождик, что вечно портит причёски и настроение. Феликс вышел из машины, открыл над головой большой коричневый зонт, изрядно потертый временем, и замер на мгновение, глядя на свои владения.
Дом представлял собой добротный двухэтажный сруб, к которому, словно неудачная заплатка, была пристроена застекленная веранда с современными стеклопакетами.
Сосновый лес вокруг казался первозданным и нетронутым, но стоило пройти немного вглубь, как взгляду открывались следы старательного ухода: аккуратные рукотворные дорожки, изящные мостики, перекинутые через ручейки, сгруппированные в искусные горки мраморные камни разных размеров, перемежающиеся стелящимся хвойными растениями.
Внося Лерины вещи, Феликс кивнул в глубину прихожей, туда, где начиналась лестница.
— На втором этаже две спальни. Можете занять любую, какая больше понравится. А я тем временем разожгу угли в мангале, буду готовить шашлык.
— Ух ты, — обрадовалась Лера. — Я очень голодная.
— Честно говоря, я никогда этого не делал, — признался он, — и мясо купил уже замаринованное, в магазине. Но надеюсь, у меня получится.
Внутреннее убранство загородного дома дышало той же суховатой, основательной практичностью, что и городская квартира Феликса. Та же массивная мебель, тот же кожаный диван, та же библиотека, разве что книг было вдвое больше. Но преобладали в ней труды научные или те, что были испещрены строгими столбцами иероглифов. Главным отличием был свет: здесь он лился безраздельно, потому что не было штор, лишь простые жалюзи, теперь поднятые, позволяли внезапно появившемуся среди туч бледному закатному солнцу заглядывать в каждый угол.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

