Тайны Нескучного сада

Невероятная история

Летний жаркий день. Тишина. Только иногда вдалеке по эстакаде процокает на лошадях отряд полиции да перебежит через пустынную улицу серая с рыжими подпалинами кошка. На лавочке перед подъездом в отключке лежит дядя Матвей. Рядом покоится метла, потому что дядя Матвей – дворник. Сон его почти священен для жителей нашего дома, и даже дети не нарушают его покой.

– Дядя Матвей хороший, – говорят дети, – он нас любит, и мы любим его.

– За что же вы его любите? – удивлённо спрашивают у них взрослые.

– Он нам даёт метлу подержать и песни весёлые по ночам поёт, – отвечают дети.

Единственный недостаток, отмечаемый всеми, это спиртные напитки, которые он пьёт с такой жадностью, что даже иногда захлёбывается. Тогда тётя Маша – его супруга – хрясь его кулаком по спине – он и с ног валится, зато начинает дышать легко и свободно. Зная эту его слабость, она всегда рядом, но, в отличие от него, пьёт аккуратно и аппетитно, хоть из стакана, хоть – из горла. Дядя Матвей так не может, как ни старается, даже под её бдительным оком: темперамент берёт своё, хотя и мужал в одно время и в одном дворе со своей «воспитанной» супругой, и «Ура!» вместе кричали перед мавзолеем, очень подобострастно кричали, особенно если кепку увидят или китель с начищенными пуговицами. Уж так, бывало, оба зайдутся в крике, что «специальные» демонстранты обязательно после демонстрации остановят их и поинтересуются, чем, собственно говоря, вызваны столь оглушительные крики? А когда узнают, что они не хулиганят, а кричат от восторга и нахлынувшего внезапно патриотизма, то от умиления слёзы счастья и радости выступят у них на глазах, а некоторые даже заплачут навзрыд, говоря сквозь слёзы:

– Такую патриотическую пару больше нигде днём с огнём не сыщешь, а эти, нате вам, в обыкновенной дворницкой с хлеба на квас перебиваются.

И так они расчувствуются, что начинают инструктировать патриотическую парочку, как культурно можно потреблять спиртосодержащие напитки. После чего достают из-за пазухи бутылки с этикетками на иностранном языке, которые те никогда и в глаза не видели, и, разлив по хрустальным рюмкам незнакомую, густо пахнущую «бормотуху», начинают пить её не спеша мелкими глотками, закатив глаза от наслаждения и обязательно отставляя мизинец. Дядя Матвей, а вслед за ним и его супруга, все инструкции пропускали мимо ушей, а практика «специальных» демонстрантов, кроме удивления, у них больше ничего не вызывала.

– Что я, имажинист какой-то? – возмущается дядя Матвей. – Мне такая ингаляция ни к чему. Мне, главным делом, чтобы вся пол-литра в желудок целиком проникала, а иначе – не берёт. Вот те крест!

– Да и я, слава Богу, не имажинистка, – вторила ему супруга, – и у нас свои понятия на этот счёт имеются.

Когда дворник Матвей остаётся один, а это происходит только в том случае, если тётя Маша убывает в деревню на побывку к родичам, тогда он сразу же начинает мечтать: пьёт и мечтает, и двор тогда не убирает. Жители, зная эти его причуды, ничего ему не говорят. Привыкли. Только между собой в утешение перекинутся несколькими успокоительными фразами:

– Что нам с этой чистоты? Только пыль одна летит, особенно когда он вместо метлы моторной трубой вооружается. Нам тогда приходится часами с закрытыми окнами сидеть и уши затыкать.

Иной раз дядя Матвей уйдёт с рыкающей трубой через пыль в конец улицы и пропадёт там без вести. Хорошо, если через несколько дней отыщется где-нибудь в другом городе, например, под Саратовом. Его ласково спрашивают сердобольные жители:

– Какого хрена ты, дядя Матвей, под Саратов умудрился рвануть?

– Потому как громогласную трубу недолюбливаю, непривычный к ней, – горестно отвечает он, – с метлой, можно сказать, возмужал, с ней и помирать не страшно. А от трубы соображение теряю и бессознательно куда угодно готов убежать, не только под Саратов, но и к черкесам, стало быть, могу в беспамятстве стрекача задать, лишь бы только её, окаянную, не видеть и не слышать.

Дети его тоже хором уговаривают только метлой орудовать, а трубу они отказываются держать в руках.

– Труба очень тяжёлая, и от неё бензином плохо пахнет, – жалуются дети, – и у нас аллергические реакции начинаются.

– Начальство мне приказывает этой окаянной трубой мусор убирать, говорит: «Надо к современной технике привыкать, чтобы все видели, что и мы не лаптем щи хлебаем».

Однажды утром дядя Матвей трубу аккуратно у дворницкой положил, взял метлу, крепко прижал к себе и ушёл привычным маршрутом в другой конец улицы и… не вернулся. Он исчез, а мы все испереживались, вдруг действительно к черкесам подался и они его в горах заложником держат. Вызвали с побывки тётю Машу. Она только руками развела.

– Пусть только появится, ирод черкесский! Я не погляжу, что он у черкесов метлой трудовой стаж зарабатывал. Уж так его обработаю, что тамошняя жизнь манной небесной покажется. Ишь моду какую взял: чуть что, сразу к черкесам убегать. И в кого он такой уродился – вот ведь вопрос на засыпку? Казалось, с детства его знаю как облупленного, а вот недоглядела чего-то. Как назло – загадочным существом оказался. Я мыкаться здесь в одиночестве не намерена. Мне в деревне есть с кем выпивать.

После этих слов тётя Маша села на электричку и укатила к родным продолжать свою побывку.

Появился дядя Матвей только через два месяца, под утро. Все жители дома спали и не заметили его появления. Однако не спала его супруга, днями вернувшаяся с «побывки» по причине глубокой осени и дождливых холодных дней. Это она так думала, а на самом деле родичи ей посоветовали ради разнообразия съездить домой, а в «следующий летний сезон, если жива будешь, милости просим». Она сначала не поверила своим ушам, услышав такое негостеприимное предложение от родичей и даже, поддавшись внутреннему порыву, попыталась залезть на чердак и оттуда оказать яростное сопротивление, но вняв голосу рассудка, сама того не осознавая, покинула «агрессивную среду» и вернулась на зимовку домой. Она будто почувствовала скорое появление своего «муженька» и с рассвета уже сидела под зонтом у дворницкой, лузгала привезённые с «побывки» семечки и вглядывалась в дождливую морось. А он, возьми его за рубь двадцать, образовался, словно из ниоткуда, да так и застыл с метлой перед обомлевшей супругой. Та от неожиданности только рот, набитый подсолнечной шелухой, разинула, но потом про черкесов вспомнила.

– Меня, значит, на черкесов променял? Срамотник ты – вот ты кто! И появился-то исподтишка, словно тать придорожный. Нет чтобы издалека показаться и сквозь морось ко мне приблизиться, чтобы я успела обвыкнуться. Как только у тебя совести на это хватило? Или ты меня в гроб хочешь раньше времени вогнать? Молчишь? То-то. Ладно, пошли домой, а то под дождём ещё лихоманку подхватишь, и я, не дай Бог, с тобой за компанию.

В дворницкой дядя Матвей, не говоря ни слова, чинно сел за стол и задумчиво затуманенным взором уставился на супругу, от чего та сначала всполошилась, а потом сконфузилась, однако нашла в себе силы выставить на стол четверть мутного деревенского первача.

– Не пью я теперича, мать, – разгадав намеренье супруги, прервал он затянувшееся молчание, – и на будущее определил себе подобное условие существования, и вовсе не в черкесах загвоздка, которые бормотуху вовсе не потребляют. Вот ведь как жизнь меня перекрутила – врагу не пожелаешь.

– Если черкесы не виноваты, кто же тогда все эти два месяца над тобой куражился и довёл тебя до сухого закона?

– И ведь скажу – не поверишь, да и боязно, – перешёл он почти на шёпот. – Они же, оказывается, следят за мной с самого рождения. Понимаешь, мать, во что ты меня втравливаешь. Поостеречься бы надо.

– Ты, Матюша, давай не юродствуй, кроме нас с тобой тут больше никого я не вижу. Твоя изощрённость начинает пугать меня и заставляет думать, что ты на наркоту перешёл.

– Не в изощрённости дело и тем более не в наркоте, а в благоразумии, которое мне там внедрили, а раз так, то и дальнейшая жизнь моя меняется. Даже сейчас, когда я с тобой разговариваю, у меня постепенно возникает чувство, что я тебя не знаю и все предметы вокруг мне кажутся незнакомыми, и что пройдёт ещё несколько минут, я встану и покину это незнакомое мне жилище вместе с окружающей его средой навсегда.

– Опомнись, муж мой, что ты такое городишь! Сколько лет в молодости ты ухлёстывал за мной, а потом жили с тобой душа в душу, хотя ты и мизинца на моей левой ноге не стоил, но я чувствовала твою непроходящую страсть ко мне и поэтому во всём потворствовала тебе. Теперь же, когда я пожертвовала собой ради нашей семейной жизни и даже пристрастилась к деревенскому первачу, ты прикинулся тихим сектантом и врёшь мне как нанятый про каких-то там «следаков», так ещё и слинять по-тихому решил. Не бывать этому! Я тебя быстро в чувство приведу, – с этими словами она налила полный стакан первача и сунула под нос изумлённо воззрившемуся на неё «тихому сектанту». – Вот твоё лекарство. Прими, и ты сразу же придёшь в себя.

– Благодарствуйте, конечно, хозяйка, но я не пью, и весь ужас в том, что не могу понять, как я здесь оказался. Вот вы не слышите, а я слышу очень отчётливо – это голоса. Они зовут меня, как когда-то сирены звали Одиссея, но это уже личное, и какие-либо объяснения по этому поводу будут просто неуместны, посему я вынужден покинуть вас. Прощайте, милая незнакомая женщина.

– Уж больно скоропалительные шаги ты проделываешь. Ты же не только от меня, своей законной жены, отказываешься, но и у детей, которые метлу держали, выбиваешь почву из-под ног, и куда их потом кривая дорожка выведет, ты об этом подумал, или черкесы тебя совсем ума лишили?

– Я не знаю, о каких детях вы так печётесь, незнакомая мне женщина, а были ли дети?

Дядя Матвей недоумённо пожал плечами и, больше не говоря ни слова, вышел из дворницкой. Дождя уже не было. Тучи рассеялись, и вовсю сияло солнце. Он радостно рассмеялся неизвестно чему и бодро зашагал к железнодорожной станции.

Циркуляция

– Э-э-эй!.. Э-э-эй!.. – вопил в холодную атлантическую ночь, стоя на капитанском мостике, третий штурман. Вопил громко, с каким-то надрывом и обречённостью в голосе. Будто страшно и одиноко ему в зябкой и сырой темноте. Траловая палуба пустынна и едва освещена тусклым светом фонаря, который всё время качается и скрипит пронзительно и тревожно. Трал, напоминающий какое-то опасное морское чудовище (что-то вроде мифического гигантского морского змея), тёмной бесформенной массой распростёрся внизу и своим жутким видом пугает нашего крикуна. «Ещё этот дурацкий фонарь качается и скрипит на ветру, – раздражённо думает третий штурман, – опять же непредсказуемый бермудский треугольник под боком, где то и дело пропадают корабли и самолёты. Чего мы в этом Саргассовом море забыли? Одни водоросли кругом. Всё научникам больше всех надо: лезут, куда сами не знают. Зря я в этот рейс пошёл».

Наше научно-поисковое судно действительно находилось в районе сорокового градуса северной широты в двухсотмильной экономической зоне Канады, как раз на северной границе так называемого «бермудского треугольника», и этот район очень интересовал нашего начальника экспедиции Котова Казимира Семёновича – геолога по специальности, защитившего несколько месяцев назад докторскую диссертацию, связанную с земными разломами и дрейфами материков. Он и меня уговорил, хоть я и всячески отбрыкивался, так как занимался только тропическими видами рыб Индийского океана, отправиться с ним в этот холодный и непредсказуемый район северо-западной Атлантики. В результате: вместо обещанных двух ихтиологов оказался я один, и мне, естественно, пришлось объединяться – тоже с одиночкой – ихтиопланктонологом Вадиком, корчившим из себя будущего светилу отечественной науки и по этому случаю передвигающимся по нашему судну с высоко поднятой головой.

Район Атлантического океана, в котором мы находились, действительно обладал скверной репутацией. Если открыть карту Северо-западной Атлантики, можно увидеть Саргассово море, получившее своё название от плавучей бурой водоросли саргассы, которая усеяла всю его поверхность, что значительно затрудняло движение судов. Расположилось оно между полуостровом Флорида и Канарскими островами – единственное море в Мировом океане, не имеющее берегов и ограниченное круговым течением по часовой стрелке. Большая часть Саргассового моря находится над Северо-Американской котловиной, глубина которой более шести километров. В этом довольно странном море ко всему прочему притаился таинственный «Бермудский треугольник», напоминающий собой наконечник копья, устремлённый на северо-восток и вонзившийся в вулканические Бермудские острова, что и дало ему название. Левый его угол касается южной части полуострова Флорида, а правый – острова Пуэрто-Рико. Постоянно – раз или два в неделю – здесь случаются сильные шторма, сопровождаемые разрушительными циклонами, ураганами и смерчами, и – что самое пугающее и ужасающее – это внезапно возникающие так называемые блуждающие волны, высота которых может достигать 30 метров: тихая, ясная погода, полный штиль, никто ничего такого не ожидает, и вдруг неизвестно откуда взявшаяся волна высотой с двенадцатиэтажный дом поглощает судно вместе с экипажем и несётся дальше, оставляя после себя пустоту, безмолвие и безмятежную гладь океана, словно бы ничего и не было и вся эта катастрофа возникла в чьём-то больном воображении или страшном сне. Беспокойство штурмана понятно: здесь действительно за многие годы погибло необъяснимым образом бесчисленное количество судов и даже самолётов, причём мгновенно, даже не успев передать сигнал бедствия. С некоторых судов перед исчезновением успевали сообщить восторженными голосами, что при абсолютной ясной и тихой погоде вдруг небо окрашивалось в жёлтый цвет и появлялся необычайно густой белый туман, после чего связь обрывалась и судно исчезало. Бывало, обнаруживали дрейфующее судно с отсутствующим экипажем, причём обстановка на судне была такая, словно его покинули в спешке и ничего не взяли с собой. Вот недалеко от такого опасного и непредсказуемого района Атлантики нам довелось в этот раз проводить научные исследования.

Штурман продолжает орать в темноту, а нам с Вадиком надо делать циркуляцию, но мы молча сидим на шлюпочной палубе рядом с нашей лабораторией и ждём опаздывающего лебёдчика, психологически готовимся к работе и заодно вслушиваемся в голос вопящего штурмана, пытаясь уловить в обращении «Эй!» что-нибудь человеческое, родное и тёплое.

– Смотри-ка, – нарушаю я молчание, – как печален сей крик, ещё немного, и, глядишь, он объявит общесудовую тревогу.

– Это он нам кричит, – злорадно отвечает Вадик, – и чего орёт, как дурак какой-то?

– Зря он горло дерёт, – соглашаюсь я со своим напарником, – лучше бы пошёл и разбудил нашего лебёдчика, и то больше бы толку было.

– Нет, он явно испуган, и одиночество злит его ещё больше, – начинает философствовать Вадик. – Он не любит людей, а в одиночестве ему некого ненавидеть.

– Я думаю, его печалит сырой и липкий туман Саргассова моря, – радуясь философскому уклону нашей беседы, говорю ему я. – Он его пеленает, как гусеницу в кокон, и таким образом сдерживает его благие порывы, и он боится кануть в вечность, не оставив после себя никакого следа.

– Нет, – высокомерно отвечает мне будущее светило мировой науки, – такому никчёмному человеку вообще не стоит оставлять никакого следа, ибо любой его след может принести в будущем неисчислимые бедствия всему человечеству.

После столь сногсшибательного утверждения Вадика я был настолько изумлён, что просто потерял дар речи и не знал, что ему ответить. Так далеко в будущее касательно третьего штурмана я заглядывать не собирался…

Наконец появился заспанный лебёдчик и не торопясь принялся расчехлять лебёдку.

– А-а-а!.. А-а-а!.. – Уже зверем ревёт третий штурман, перекрывая шум Атлантического океана и всевозможные судовые звуки и даже вой ветра в снастях.

Мы спускаемся на траловую палубу.

– Это не наша обязанность! Ваша! – не выдерживает мой вспыльчивый и потому уже рассерженный напарник и вдруг, подражая зашедшемуся в рёве штурману, начинает очень умело тоже реветь зверем:

– А-а-а!.. А-а-а!..

Так они вдвоём орали около минуты. Ещё не совсем очнувшийся от сна лебёдчик до того перепугался, думая, что они оба спятили, прекратил расчехлять лебёдку и уж было собрался убежать «от греха подальше», но я его успокоил, сказав, что это они так переговариваются на шифрованном языке. Первым успокоился третий штурман.

– Начинайте станцию, – хмуро бросил он и скрылся в рубке.

Ихтиопланктонная станция длится полтора часа. Сначала производится циркуляция: сеть Бонго (два параллельных металлических кольца диаметром 60 сантиметров, соединённые газовой сетью) опускается на металлическом тросе лебёдкой в воду. Судно в это время делает круг (циркуляцию) и одновременно тянет за собой эту сеть на определённой глубине. Этим и занимается наш штурман и, надо отдать ему должное, наоравшись и успокоившись, делает это профессионально. Вообще-то, он неплохой штурман, но определённо что-то у него с головой: получив красный диплом об окончании высшего мореходного училища, поверил в свою исключительность и поэтому считает всех на судне, кроме себя и капитана, «плебеями», недостойными его внимания. Вадика, который на судне тоже претендует на исключительность как «выдающийся ихтиопланктонолог», а в будущем «единственный светоч мировой науки», страшно злит такое поведение «узурпатора» третьего штурмана, поэтому он ищет любого повода, чтобы вывести «высокородного» штурмана из себя. Меня же всё это только забавляет, и я пытаюсь как-то урезонить своего нервного самовлюблённого товарища, но характер Вадика ничем не лучше его визави. Как-то художник Ван Гог произнёс замечательную фразу: «Как трудно быть простым», – но Вадик об этом не ведает, да и «узурпатор» – тоже, так как оба не интересуются живописью.

Циркуляция заканчивается, судно ложится в дрейф, и мы начинаем опускать по горизонтам сеть «Бочарова-Раса-2». Сначала производим тотальный лов: опускаем сеть на глубину 1000 метров, после чего сеть поднимается и вся живность, оказавшаяся в ней и которую в дальнейшем будет изучать «великий» Вадик, помещается в специальный сосуд, а затем – уже с замыкателем – берём пробы на ихтиопланктон по определённым водным горизонтам. Такие станции мы, как правило, делаем через каждые 60 миль, иногда – через 30 миль, если в этом есть необходимость. Между станциями проводятся двухчасовые траления. Вот почему мы объединились с ним: я ему помогаю делать станции, а он мне – разбирать траловый улов. Выходит, что мы вкалываем в этом рейсе за шестерых (в подобной многомесячной экспедиции должно быть не меньше четырёх ихтиологов и двух ихтиопланктонологов). Зато почему-то взяли в этот рейс четырёх инженеров-электронщиков, и что они в таком количестве делают на судне – большая загадка. Я их то и дело встречаю на палубе, суетящихся вокруг каких-то невиданных по конструкции фантастических приборов. После суеты они осторожно спускают их за борт и, застывая в различных позах, заворожённо наблюдают, как их диковинные аппараты скрываются под водой. Убедившись, что погружение прошло успешно, начинают хлопать в ладоши, обниматься и поздравлять друг друга. Выразив таким образом свою радость и удовлетворение, подбегают к прибору, оставшемуся на палубе, крутят какие-то ручки, щёлкают многочисленными тумблерами, глядя на светящийся экран, издавая крики восторга или сожаления, а иногда и удивления. В конце концов возвращают приборы на палубу и уносят в свою лабораторию, чтобы через какое-то время всё повторить сначала…

Спим не более пяти часов в сутки. Всё остальное время отнимает работа. В этот раз серьёзно заниматься живописью, как это было в предыдущих экспедициях, почти невозможно, а если и появляется свободное время, сил на неё почти не остаётся: чаще всего сижу в полной прострации на ботдеке или пеленгаторной палубе и любуюсь океаном, вода которого постоянно меняет свой цвет и светится, словно россыпь самоцветов. Иногда всё окутано густым молочного цвета туманом, и солнце, едва пробиваясь сквозь него, подсвечивает волну, и в этот момент кажется, что наше судно движется среди драгоценных сверкающих изумрудов и сапфиров в кружеве белоснежной пены. Остаётся только «Венере» Боттичелли появиться среди этого божественного великолепия…

– А с какого перепугу вы берёте эту станцию? – ехидничает, выглядывая сверху из иллюминатора своей лаборатории, гидробиолог Маркизов. – Она же промежуточная.

– Я так решил, – нервно отвечает ему Вадик. – Она у меня на карте отмечена. Я всё заранее продумываю, не то что некоторые.

– Вот и зря, я её брать не намерен, – хихикает Маркизов и исчезает.

Внезапно появляется начальник рейса Котов.

– Где Маркизов? – спрашивает нас. – Мне показалось, что я слышал его голос. – Почему он станцию не делает?

– Только что хихикал и выглядывал из своей лаборатории, – мстительно радуется Вадик.

– Я ему сейчас похихикаю, – грозит Казимир Семёнович и стремительно поднимается по трапу в гидробиологическую лабораторию.

– Сейчас Маркизов огребёт люлей по полной, – расплывается в довольной улыбке удовлетворённый мститель.

Из иллюминатора до нас доносятся возбуждённые голоса, иногда переходящие в гневные выкрики. Вадик с сияющей физиономией опускает сетку на глубину. Вскоре появляется раскрасневшийся и озлобленный Маркизов. Фыркает. Косится на нас и что-то бурчит себе под нос. Потом делает скучающее лицо и, небрежно взмахнув рукой, как бы указуя своему лебёдчику за борт, коротко произносит:

– Тотальный лов.

Опытный лебёдчик всё понимает и заговорщически подмигивает ему, опускает сеть на сто метров в глубину и, проделав тотальный лов, зачехляет лебёдку. Надул-таки начальника рейса хитрый Маркизов. Вадик злится и выходит из себя. Он так переживает очередную уловку ушлого гидробиолога, словно это он его объегорил, оскорбил, плюнул в него, унизил, и, уже не сдерживаясь, начинает ругать «пройдоху» последними словами. Однако я-то знаю, что потом Маркизов обязательно прибежит к нам и станет выпрашивать наши пробы, как уже было не раз, когда он вот так же сачковал и получал втык от Котова. Возмущённый Вадик всегда говорил ему что-то едкое на его просьбу, но как учёный, радеющий за науку, скрепя сердце, шёл ему навстречу, что нисколько не влияло на дальнейшее поведение Маркизова. Загадка человеческой души!

Утром появились киты и стаями плывут мимо нашего судна, флегматично выдыхая фонтаны мельчайших брызг морской воды. Матросы толпятся у борта, кричат, показывают пальцами. Киты, не обращая на нас никакого внимания, постепенно растворяются в тумане, который уже обволакивает судно со всех сторон, словно пуховым ковром… Весело поднимаем пелагический трал, под натужный вой лебёдок и хруст стальных ваеров радуясь богатому улову. Когда же трал вытащили на палубу, думая, что он набит анчоусом, за которым мы охотились, как вдруг в трале зашевелилось что-то огромное, да ещё принялось горестно и громко вздыхать. Тральцы насторожились и на всякий случай отошли подальше от странного вздыхающего существа, устремив свои вопрошающие взоры на меня и начальника рейса, который с восторженным удивлением и в то же время с каким-то мистическим ужасом в глазах взирал на происходящее.

– Серёжа, – обращается ко мне мистически настроенный Котов, – как ты думаешь: что там ворочается и так тяжко вздыхает? Может быть, мы какого-то древнего ящера поймали? От этого таинственного района всего можно ожидать.

– Так, не видя, трудно определить, что в трале за существо ворочается. Похоже на детёныша кита или молодую китовую акулу, которая могла в этом районе анчоусом питаться: увлеклась и не заметила, как угодила в трал.

Когда открыли мешок трала, там действительно оказалась безобидная молодая китовая акула чуть больше восьми метров в длину (во взрослом состоянии китовые акулы порой могут достигать двадцати метров). Так как в сувенирном отношении она ни для кого не представляла интереса, ибо её достаточно объёмистая пасть была усеяна невыразительными мелкими зубами, матросы удовлетворились массовым фотографированием на фоне «морского чудища», после чего, подцепив продолжавшее горестно вздыхать существо тросом за хвост, перетащили при помощи лебёдки по слипу в родную среду. Китовая акула какое-то время, едва шевеля плавниками, лежала на поверхности, видимо, приходя в себя и осознавая случившееся, а затем, нехотя вильнув хвостом, медленно ушла под воду.

Вчера ещё сидел на залитой солнцем палубе и, орудуя картаманом и цыганской иглой, обшивал ихтиопланктонную сеть, разорванную в разных местах и сорванную с обруча, а сегодня днём тихое утро с флегматичными китами и безрассудной китовой акулой сменил безжалостный циклон. Волнение – семь баллов. Идём полулагом (под углом к волне). Судно кренится с одного борта на другой; волны лижут стёкла иллюминаторов ихтиологической лаборатории, в которой я едва удерживаюсь на вращающемся стуле, вцепившись одной рукой в стол, а другой пытаясь что-то изобразить на куске ватмана. Ручки и карандаши летят на пол. Делать станцию при такой погоде очень трудно и опасно: может сорвать сеть и унести в океан, поэтому все блоки закрепили по штормовому, а трал убрали в специальный отсек на палубе. Вот и, пользуясь свободным временем, сижу в лаборатории, пытаясь вновь приобщиться к искусству. Вдруг зашёл матрос и попросил придумать оригинальную форму охотничьего ножа. Я никому не отказываю: мне самому интересно будить своё воображение и создавать новые формы. Как и в прошлых рейсах, на общесудовом собрании меня назначили художником-оформителем судна, и теперь чуть что ко мне приходят с просьбами написать плакат или нарисовать портрет жены с фотокарточки или обнажённую девицу из иностранного глянцевого журнала. Вот недавно помполит попросил что-нибудь изобразить ко Дню Военно-морского флота. Я даже не удивился такой его странной просьбе (у нас всё же не военный корабль), а воспринял это как должное и, отправившись в кладовку, нашёл там кучу открыток на военно-морскую тематику, некоторые сюжеты которых легли в основу моего плаката. Многие «самоделкины» просят набросать эскизы всяких безделушек, которые они потом усердно начинают мастерить у себя в каютах в свободное от вахт время.