Тайны Нескучного сада

В здание Курского вокзала никого не пускали. У входа стояли охранники и особенно нервных и любознательных пассажиров посылали куда подальше. Мне всё же удалось через бликующее окно разглядеть, как по залу ожидания бродили одетые в камуфляжную форму люди с немецкой овчаркой и тыкались во все углы. Тут и ежу понятно – ищут заложенную террористами бомбу. «Неплохо начинается моя поездочка, – подумал я про себя. – Интересно, что будет дальше?» Не успел я поразмышлять на эту злободневную тему, как металлический женский голос объявил посадку на поезд «Москва – Феодосия», и я вместе с шумной толпой пассажиров, минуя так и не открывшийся зал ожидания, устремился к нему по подземному переходу.

Забросив свой нехитрый скарб в виде рюкзака и этюдника на багажную полку, постелил матрац на любимую верхнюю, заправил постель, после чего вольготно растянулся на ней с книгой в руках. При покупке билета я всегда прошу удивлённую кассиршу именно верхнюю полку. Удивляться тут нечему: лежишь себе наверху спокойно да книжечки почитываешь – никто не потревожит, не сядет на ноги. Или, не дай Бог, ночной пассажир равнодушно разбудит тебя и попросит подняться, чтобы положить свой багаж под сиденье, а затем усядется чуть ли не на голову тебе и начнёт жадно пожирать вонючую курицу, чавкая и шурша обёрточной бумагой… Так что верхняя полка в плацкартном вагоне самое спокойное место.

В Курске остановились в шесть вечера. По платформе бродили местные жители, предлагая пассажирам пиво, сигареты, мороженое и всякие китайские безделушки. Несколько ветхих старушек с кастрюлями, обмотанными тряпьём, едва передвигаясь от одного вагона к другому, уговаривали сытых и равнодушных пассажиров купить у них горячую варёную картошку, посыпанную укропом, солёные огурцы и вяленую рыбу. К всеобщему разочарованию продавцов, пассажиры покупали мало и неохотно.

– И чего едут? – сердито ворчала одна из старух. – Сами не знают.

В Белгороде, совершив небольшую прогулку по перрону, поднимаюсь в вагон и слышу вопли пассажира, которому один из двух милиционеров настойчиво предлагает покинуть вагон и проследовать с ними в вокзальное отделение милиции, на что подвыпивший пассажир кричал тревожно и пронзительно:

– Я вам не верю! Знаю, что вы там с арестованными делаете! За что ты меня в тамбуре ударил?! – обиженно обращается он к толстощёкому румяному милиционеру. – Что я тебе сделал? Я никуда из вагона не пойду!

Так и не пошёл. Через минуту тронулся поезд, и милиционеры поспешили на выход.

– Сволочи! Они думали, раз я рыбак, то у меня денег полно, а у меня никаких денег нет! – продолжал кричать оскорблённый рыбак.

Нормально поспать в этой поездке у меня не получилось. Почти всю первую ночь проболтали мои нижние соседи – парень и девушка. Оказывается, они когда-то учились в одной школе и неожиданно через несколько лет встретились – бывают же чудеса! Разговор их, надо сказать, удивил меня. Парень уныло рассказывал ей о своей несчастной любви и что до сих пор не может найти девушку, которую смог бы полюбить на всю жизнь, а фанатичная знакомая, пропуская мимо ушей его нытьё, бодро и увлечённо призывала нытика вступить в какую-то молодёжную партию, в которой она давно состоит, чтобы «сделать нашу страну более счастливой и современной»… В Харькове, к моей радости, они вышли, но тут же – к моему несчастью, вагон заполнила шумная ватага школьников, а два преподавателя – тоже парень и девушка, занявшие места моих говорливых соседей, всю дорогу днём и ночью пили вино и несли такую тарабарщину, что я ничего не понимал, а они, видимо, хорошо понимали друг друга, раз то и дело громко хохотали, ночью в том числе.

Утром следующего дня, решив размяться и подышать свежим воздухом в тамбуре, я прошёлся по вагону под сопение и храп спящих пассажиров. Открываю тамбурную дверь, и тут же мне в нос ударяет густым запахом сивухи и табачного дыма. Три мужика, среди которых находился давешний обиженный рыбак, сидели в тамбуре на корточках и, дымя сигаретами, по очереди прикладывались к двухлитровой пластиковой бутыли из-под газированной воды. При этом один из них, приземистый, похожий на тарантула, с широким коричневым лицом, с гордостью орал, что он самый что ни на есть крымский татарин. Он тут же ухватил меня, словно клещами, за руку и провозгласил:

– Чует моё сердце, что это тоже наш брат – рыбак! Не обмани меня, парень! Скажи, что ты рыбак!

– Да, я действительно когда-то, работая в научно-исследовательском институте и изучая морских рыб, десять лет рыбачил на научно-поисковом судне, – не собираясь опровергать утверждение крымского татарина, ответил я, – и избороздил за это время почти весь Мировой океан, – после чего, глотнув из предложенной мне бутыли тёплой и по вкусу самопальной водки, поведал им о своих морских приключениях.

В Джанкое стояли двадцать минут. Вовсю светило солнце, но было прохладно. Три цыганки окружили неосторожно вышедшего подышать весенним крымским воздухом полного пассажира в очках.

– Дай двадцать копеек – погадаю, – жизнерадостно проворковала одна из них.

Тот послушно достаёт двадцать копеек и протягивает ей. Цыганка неожиданно выдёргивает у него из головы несколько волосков и говорит таинственным голосом, не обращая внимания на его ойканье и гримасу боли на лице:

– Возьми эти волоски и заверни в них бумажные деньги и так храни их, тогда у тебя всегда будет много денег. Где у тебя деньги бумажные? Все доставай! Чем больше достанешь, тем больше денег у тебя будет, – и, не дождавшись банкнот, принялась нагло шарить по карманам остолбеневшего от неожиданности и словно загипнотизированного пассажира… Поезд тронулся, пассажир очнулся и запрыгнул в вагон.

– Хорошо, что вы не взяли с собой денег, – посочувствовала ему проводница поезда. – Вам сейчас надо срочно крепкого чайку выпить. Я только что его заварила. Принести вам?

Во Владиславовке стояли значительно дольше, что и понятно: здесь отцеплялись феодосийские вагоны, и дальше поезд с оставшимися вагонами следовал в Керчь, а в Феодосию нас доставлял уже другой электровоз.

Наконец-то я на месте. На вокзале меня встретил улыбающийся Дима. Мы дошли до рынка и там, сев в маршрутное такси, поехали на Биостанцию, недалеко от которой он жил в старом уютном одноэтажном домике, почти у подножья Карадага.

На кухне, отмечая мой приезд и дегустируя местный коньяк «Коктебель», я узнал от Димы, что кафе, в которое мы с Толянычем когда-то любили заходить, чтобы попить виноградного винца, было, не без влияния конкурентов, кому-то продано за пять тысяч баксов, а через несколько дней бывший владелец этого заведения был избит неизвестными в масках и ограблен.

– Кафе теперь стоит заколоченным, – говорит Дима, – и откроют ли его когда – неизвестно.

– Что-то эта поездка у меня не задалась, – отвечаю ему, – сплошные казусы и происшествия. – И рассказал ему всё, что я наблюдал во время поездки.

– Это ещё не всё, – решил добить меня мой друг. – Представляешь, Вениамин по пьянке сжёг десять лучших своих картин и, главное, когда протрезвел, ничего не мог вспомнить и очень сожалел о случившемся.

– Он дома сейчас? – поинтересовался я.

– Уехал в Симферополь – к отцу. Вернее, это жена Тамарка, узнав, что ты приезжаешь, его туда сплавила, чтобы он здесь совсем не спился.

– А что, Симферополь так на него действует, что Веня перестаёт там пить? – удивляюсь я.

– Пьёт, конечно, но гораздо меньше. У него в этом городе отец старенький живёт и всё болеет. Он за ним ухаживает – это его как-то отвлекает.

Вскоре Дима ушёл на огород сажать картошку, а я решил прогуляться по посёлку и поделать этюды. Прогулка расстроила меня ещё больше: вместо старых очень живописных домиков появились нелепые, похожие на заграничные виллы помпезные сооружения, причём построенные без всякого плана – в хаотичном порядке. Во многих местах пройти оказалось невозможным – сплошные тупики. Пытался найти домик с садом, где двадцать лет назад я познакомился и подружился с Толянычем, тогда он только окончил Репинский институт в Питере и, будучи молодым художником, писал замечательные морские этюды, но куда там! Даже места того не нашёл – всё изменилось, только река Отузка, больше похожая на ручей, взятая в каменные берега, оказалась на своём месте и, журча, несла свои мелкие вонючие воды в Чёрное море. На вылизанной осовремененной пустынной набережной, заполненной закрытыми на время межсезонья кафе и киосками, дул с моря такой холодный, сильный и шквалистый ветер, что, несмотря на мою брезентовую штормовку, пронизывал меня насквозь. Волны с невероятным шумом заливали весь галечный пляж, но было так красиво и необыкновенно выразительно, что все мрачные мысли вылетели у меня из головы и, раскрыв этюдник, с трудом удерживая его, я умудрился по-быстрому нашлёпать этюд, и он в дальнейшем послужил мне для создания большой картины.

На следующий день Дима с невероятным трудом выбил для меня пропуск в заповедный «Карадаг», но директор заповедника поставил условие: я должен ходить только по туристическим тропам и не спускаться в бухты, где чайки высиживают птенцов. Без пропуска путь в заповедник был закрыт, пускали только организованные группы туристов в сопровождении экскурсоводов. Дима являлся старожилом этих мест, много лет назад, будучи ещё подростком, он поселился здесь с мамой и с тех пор неотлучно жил в этом доме: работал на Биостанции, писал научные статьи и книги, иногда водил экскурсии по Карадагу. Его здесь все знали и уважали. С этим пропуском мы сразу же пошли к старшему обходчику по кличке Маугли, и после доверительного разговора с Димой он разрешил мне отклоняться в сторону от туристических троп, «но чтобы при этом никого поблизости не было».

Весь этот солнечный день я бродил по Карадагу, наслаждаясь пением соловья, рёвом косуль и хрюканьем кабанов, доносившихся из тенистых и прохладных урочищ, писал «японские» этюды гор и цветущих деревьев миндаля, персиков и вишен. Вечером, когда, чуть покачиваясь от усталости, я возвращался назад, вдруг из-за кустов на сиреневую тропинку с каким-то странным собачьим тявканьем из урочища выскочила бежевая косуля и, заметив меня, стремглав унеслась прочь, только кусты некоторое время покачивались, указывая направление её движения. За весь день я встретил всего лишь одну группу туристов с рюкзаками, и сопровождавший их егерь, подозрительно поглядывая на меня, проверил мой пропуск, но, видимо, решив похвастаться туристам своим новым мобильником и по этому случаю состроив важную физиономию, кому-то позвонил, назвав мою фамилию. Получив положительный ответ, он нехотя, словно делая мне одолжение, вернул пропуск.

Вечером, когда мы на кухне пили чай, пришла Тамара, бывшая Димина жена, а теперь соседка и жена известного в Крыму художника-пиромана Вениамина Мука. Они жили в том же доме, за стеной. Домик этот когда-то целиком принадлежал Диме, но при разводе с Тамарой он, будучи от природы добрейшим человеком, без всякого суда и мелочной делёжки «совместно нажитого имущества» отдал ей вторую половину дома. Они остались хорошими друзьями и запросто ходили друг к другу в гости.

– Тамара, а как так получилось, что Веня вдруг спалил свои картины? – не утерпел я проявить свою природную любознательность. – Я же знаю, как он трясся над ними, считая каждую из них гениальной.

– Я даже помню, – смеётся Дима, – как однажды чуть ли не до драки он спорил с Толей, чьи картины гениальней.

– Это Толька и виноват! – запальчиво воскликнула Тамара. – Он его споил. Веньке-то много не надо – он же алкоголик. Толька, как приедет к нам из Питера, так сразу же начинает его подначивать. Вот тот и допился до белой горячки. Жаль, что когда он бросал свои картины в костёр, меня не было дома, а то бы отняла их у него, да ещё по шее бы надавала. Лучше бы продал их, когда к нему иностранцы приезжали, а он, как дурак, всё твердил: «Они у меня для персональной выставки приготовлены». Вот тебе и «персональная выставка»!

– Да что ты такое говоришь! – оправдывает Толю боготворивший его живопись Дима. – Я неоднократно видел, как Венька сам его угощал. Ему собутыльник был нужен. Ты же знаешь, что он всегда по посёлку бегал, искал, с кем бы выпить. Один он никогда не пил.

– Всё равно Толька виноват! – не унималась Тамара. – Он же мог отказаться – так нет же – с удовольствием его поддерживал в этом деле. Выпьет, и только его и видели: как ни в чём не бывало на свои этюды ускачет, а мой в это время лыка не вяжет, да ещё и картины поджигает. Мне Толькины картины совсем не нравятся. Что ты, Дима, в них нашёл? Ещё и в своей книге о нём написал целую главу, да ещё и назвал: «Рядом с гением»! Мой Венька-то лучше рисует, а ты про него ни разу ни строчки не написал!

– Как-нибудь напишу, – успокаивает её Дима. – Сейчас для следующей книги материал собираю. Вот в ней специально для твоего муженька выделю главу.

На следующий день проснулся пораньше. Холодина страшный, за окном, не унимаясь, дул шквальный ветер, да так, что сотрясались оконные рамы. Жил я на втором этаже двухэтажной башни, построенной Димой специально для гостей, причём в нижнем этаже, сложенном из золотистого туфа, была печка, второй же этаж – деревянный, напоминающий веранду с громадными окнами и предназначенный только для летнего проживания, не отапливался. Несмотря на апрель месяц, я выбрал его из-за потрясающего вида на Карадаг: с левой, южной стороны – гора Зуб, за ней следовали горы Легенер и Вяземского, переходящие в хребет, словно кем-то утыканный стелами, Сюрю-Кая, в центре – самая высокая гора Святая, а с севера – хребет Карагач и шлемовидная вершина – шапка Мономаха, под ними – тенистые урочища и светлые долины – всё это великолепие я видел из окон своей комнаты. Ради такой красоты я поселился бы здесь даже в трескучий мороз. «Никуда не пойду по такой погоде, лучше этот потрясающий вид попробую написать», – решил я… Когда заканчивал подмалёвок, входная дверь распахнулась, и на пороге возник пьяный Саша с грязной пластиковой канистрой в руках (другим я его и в прошлые годы никогда не видел). Он работал в местной ремонтной мастерской, как говорится, «мастер на все руки».

– Здорово, Серёга! Узнал, что ты здесь. Смотрю, чёй-то не заходит, дай, думаю, сам зайду.

– Привет, Саша! Да я только позавчера приехал и сразу побежал этюды писать. Соскучился по крымской природе.

– А чё там, природа как природа. Ничего особенного. Вот хочу тебя с приездом угостить кремлёвским вином – «Чёрный доктор» называется, – важно, как и полагается «мастеру на все руки», проговорил он, ставя на стол канистру.

– Ты так это вино назвал, потому что оно у тебя в этой чёрной канистре находится? – решил я пошутить.

– При чём тут канистра? Я в неё разное вино наливаю. Со мной так расплачиваются за работу на местном винзаводе. Вот вчера левачил там и по моей просьбе налили моё любимое вино «Чёрный доктор» – это его настоящее название. Понятно?

– Понятно, а почему ты его «кремлёвским» называешь?

– Мне на винзаводе сказали, что это очень редкое вино и его только в Москву отправляют для кремлёвских работников, а в магазине ты его не найдёшь, даже не надейся. Давай стаканы, сам попробуешь, какое это классное вино. Кстати, а Димка где? Я стучал ему, а он не открывает.

– Он в Симферополь укатил на пару дней по каким-то делам и заодно Веню проведать.

– Да, жалко, Веньки нет, сколько мы с ним разного вина выпили… – почтительно протянул Саша. – Если бы не Тамарка, ещё больше выпили бы.

Вино мне понравилось: сладкое, густое, необычайно ароматное, изготовленное из какого-то особого и редкого чёрного винограда, оно напомнило мне португальский портвейн. Вскоре, сославшись на занятость, Саша ушёл, но перед этим сурово рассмотрел начатую картину и попросил подарить её «по дружбе», когда закончу. Я обещал, но с условием: если успею её закончить до отъезда.

Через два дня из Симферополя вернулся Дима и радостно сообщил Тамаре, что Веня в полном порядке: абсолютно трезвый и ухаживает за отцом.

– Я смотрю, ты новую картину начал писать, – поднявшись ко мне, удивился он.

– Погода всё это время была ужасная: ветер просто ураганный, да ещё то и дело дождь хлестал. Какие уж тут этюды! Вот все два дня и просидел в башне, вид из окна писал. Обещал её Саше подарить. Он без тебя приходил и вином меня угощал – «Чёрный доктор» называется. Представляешь, такое редкое вино, а он его в грязной канистре притащил.

– Можешь не торопиться. Уехал вчера твой Саша. Его заведующий мастерской уволил. Я сегодня утром к нему зашёл, он мне и рассказал, что давно хотел это сделать, и не только за его постоянные пьянки, но позавчера, будучи пьяным, Сашка избил своего подельника из-за того, что тот не захотел с ним поделиться долларами, которыми с ним за работу расплатился какой-то бизнесмен, а он возьми да и расскажи об этом Сашке. Они же вместе всегда левачат. Тот взбеленился: «Ты, гад такой, моё вино пьёшь и крысятничаешь: от меня баксы утаиваешь!» – и набросился с кулаками на парня. После этого терпение заведующего кончилось.

На следующий день я, вылив на себя два ведра колодезной воды, отправился в горы. Ветер немного утих, но всё равно несколько раз срывал холст с этюдника. Приходилось всё время придерживать его рукой, но всё же удалось написать несколько этюдов, в которых я попытался передать весеннюю свежесть и прозрачность карадагской весны и нежную красоту туманно-голубых гор. Во время работы случайно заметил клеща, который тайно крался вверх по штанине, и сбил его щелчком на землю. «Здоровенный был клещ, – с содроганием подумал я, – раза в три больше подмосковного».

Прошло несколько дней моих блужданий по горам Карадага. В каком-то безудержном упоении я писал этюды, и чувство восторга не покидало меня, даже несмотря на то, что опять обнаружил у себя на одежде уже двух клещей; немного погодя, вовремя почувствовав что-то неладное, целиком выдернул из ноги ещё одного кровопийцу – просто напасть какая-то, а тут ещё крошечные муравьи, как хозяева, ползают по комнате, и когда сплю, в постель мою забираются – будят меня, ползая по телу. Вчера вечером сидим разговариваем с Димой, вдруг вижу краем глаза: что-то, похожее на большую чёрную гусеницу – сантиметров десять, не меньше, – в быстром темпе приближается к нам по полу.

– Дима, – говорю, – у тебя тут какой-то зверинец образовался. Мало того что мне ночью муравьи досаждают, так ещё и какое-то странное существо к нам по полу неумолимо приближается.

– Это всего лишь сколопендра, – успокоил меня Дима, – они тут везде ползают. После чего взял тряпку со стола и, ухватив ею ядовитое существо, вместе с тряпкой выбросил в окно. – Это ещё что! – со смехом успокаивает он меня. – Когда в прошлом году здесь жил Толя, сюда к нему полоз заполз, а ты ведь знаешь, как он змей боится, он орал так, что его, наверное, весь посёлок слышал. Я прибежал, полоз шипит, а Толя забрался на этот стол и в него чем попало бросается и из чайника водой поливает.

– И чем дело кончилось? Полоз уполз?

– Да я его спокойно взял в руки – он же не ядовитый, – открыл дверь и выпустил в наши «пампасы».

Жемчужно-серые облака медленно плывут надо мной. Я стою на хребте Карагач и пишу вид на скалы Король и Королева, а вдали фиолетовой полосой, чуть подёрнутой голубоватой дымкой, – мыс Меганом. Облака, похоже, дождевые, но дождя нет, и, закончив этюд, я не спеша, с остановками для живописи, дошёл по хребтам Хоба-Тепе и Магнитный до скалы Сфинкс и Стены Лагорио, розоватым зубчатым массивом спускающейся к самому морю. Полюбовался сверху на знаменитый посёлок Коктебель и постоянно меняющий свой цвет мыс Хамелеон. Виды просто завораживающие. Такой – весь Карадаг! К нему привыкнуть невозможно: рельеф местности настолько разнообразный, что каждый раз открывается и видится по-новому. Слова тут бесполезны. Это надо видеть самому. Даже художник не в силах в полной мере передать это завораживающее великолепие Карадага… На обратном пути слышал, как в урочище бродил благородный олень, издавая душераздирающие, пронзительные звуки, призывая к себе самку: весна всё же. Я шёл быстрым шагом, почти не останавливаясь, по тропинке, вьющейся вдоль Золотой балки, с намерением написать последний за этот день этюд – домик лесника со старым цветущим деревом миндаля, романтично смотревшегося у подножья Сюрю-Кая.

Заканчивал этюд уже когда наступали сумерки. Я поспешил домой: фонаря у меня с собой не было и оказаться в кромешной ночной тьме, да ещё среди гор – ничего хорошего не сулило. Когда я подходил к дому, сгустилась такая темнота, что, оглянувшись назад, я увидел только едва заметные на фоне угасающего неба контуры Святой горы. Шёл предпасхальный пост, который Дима соблюдал неукоснительно и по этому случаю варил гречневую кашу, резкий и оригинальный запах которой я сразу же почувствовал, проходя мимо кухни. Я целый день ничего не ел, и этот запах показался мне просто божественным. Сидя за кухонным столом после ледяного душа, который так и не смыл чудесные ощущения дня, проведённого мной в раю (не знаю, что чувствовал Дима, поедая гречневую кашу на постном масле и хрустя зелёным луком со своего огорода), я находился на седьмом небе, и гречневая каша с зелёным луком казалась мне манной небесной. Потом мы пили чай из самовара с грушевым вареньем, которое Дима сам варит каждую осень («так всегда делала мама»). Грушевое дерево с мелкими плодами, которые только и годятся, что на варенье, с самого его детства растёт у него в саду. Дверь на кухню всё время, пока мы наслаждались постной пищей, оставалась открытой, и внезапно из темноты появилась очередная гостья из природного мира Карадага – зелёная лягушка, и, как ни в чём не бывало, весело запрыгала по кухне. Дима почему-то не захотел разделить её веселья и с брезгливой гримасой на лице схватил весёлую лягушку и выбросил обратно в темноту, после чего долго мыл руки с мылом. Видимо, о лягушках у него с детства остались более неприятные воспоминания, чем, например, о сколопендрах или полозах: после них он руки не мыл, да ещё и с мылом.

Утром в горах меня застала гроза: тяжёлые свинцовые тучи спустились к самым вершинам, раскаты грома напоминали выстрелы из пушек и взрывы снарядов, сверкали молнии, но дождь, на моё счастье, так и не пошёл, если не считать нескольких крупных капель, плотно ударивших по камням. Решил было не искушать судьбу и повернуть назад, но внезапно появились небесные синие просветы, и я спустился по скользкому, постоянно осыпающемуся под ногами крутому склону в Пуццолановую бухту, к Золотым воротам, которые когда-то сам Александр Сергеевич Пушкин изобразил на странице одной из своих рукописей. Как только я там оказался, тучи исчезли, засияло солнце и стало так жарко, что, работая над этюдами, я умудрился несколько раз искупаться в довольно холодной воде; потом, растянувшись на тёплой разноцветной гальке, как заворожённый смотрел в бесконечные небеса, испытывая такое блаженство, словно попал в какую-то чудесную страну, где нет ни войн, ни политики, ни смертей, ни других недоразумений человеческого бытия. Здесь я написал вид на скалу Маяк с притулившейся к ней у подножья маленькой скалой, напоминающей своим видом морского льва с задранной к небу головой, словно он ревёт от бессилия, что вот уже сколько лет лежит на одном месте и никак не может обрести свободу; скалу Золотые ворота, которые действительно кажутся золотыми, когда их освещает закатное солнце, скалу Иван-Разбойник – всю испещрённую гротами, кавернами и трещинами, и одноимённую невероятно романтичную бухту, попасть в которую оказалось не так просто: пришлось, огибая скалу Иван-Разбойник, карабкаться по осыпающейся рыхлой земляной кручи и так же спускаться вниз. В этой живописной бухте я провёл весь оставшийся день и не заметил, как посеял в ней мастихин, который наравне с кистями принимает самое непосредственное участие в создании картины.

«Есть такая примета: ты обязательно вернёшься туда, где произошла твоя потеря», – успокаивал я себя, находясь уже у себя в комнате и рассматривая всё то, что я написал за прошедшие дни. В итоге: шесть картин, правда, многие ещё не законченные, и около сорока этюдов. Всё больше убеждаюсь в том, что картины, написанные без натуры, могут быть очень красивыми и привлекать внимание, но опытный художник-реалист всегда почувствует в них некую поверхностность, отсутствие глубины, как, например, у ёлочного украшения. Чем больше сеансов пейзажист тратит на создание картины, тем больше он начинает замечать то, что в самом начале ускользнуло от него – многое из того, что так обогащает картину. Природа постепенно открывает свои тайны, и старые пейзажисты знают об этом. Этюды же можно сравнить с лёгкими, привлекательными, но незамысловатыми мелодиями, которые доставляют удовольствие художнику-живописцу, но передают только сиюминутный эффект быстро меняющегося состояния природы – идея будущей картины…

Через несколько дней я покинул эти благословенные места. Две недели пролетели как один день, но потеря мастихина даёт мне надежду, что на следующий год я обязательно сюда вернусь, чтобы вновь насладиться творчеством и полной свободой… Так я бродил с этюдником на плече с одной горы на другую, спускался в тенистые прохладные урочища и в солнечные бухты, наслаждаясь тишиной и покоем, писал бесконечные этюды весеннего Карадага. Трудно передать все те чувства, ту радость души, которые постоянно возникали у меня в окружении этой красоты, этой чистой, ничем не замутнённой первозданной природы. Даже жизненные коллизии, сопровождавшие меня всё это время, не нарушили моего восторженного состояния от увиденного, а скорее, наоборот, на своём контрасте ещё более усиливали его и в то же время позволили ощутить нашу земную жизнь такой, какая она есть на самом деле, почувствовать и увидеть ту грань – между прекрасным и уродливым, – которую так легко можно перешагнуть и даже не заметить этого.