Тайны Нескучного сада

Бусахин Сергей Васильевич

Тайны Нескучного сада

© Бусахин С.В., текст, иллюстрации, 2026

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026

Влюблённый в жизнь и в живопись

Проза Сергея Бусахина с одной стороны очень традиционна, с другой – крайне необычна. Он пишет как дышит. Не выстраивает ничего специально, просто рассказывает истории, которые рождаются в его воображении на основе пережитого и прочувствованного. Бусахин – человек, который существует в категориях особенного. Именно это обстоятельство делает его прозу романтической.

В данной книге собраны рассказы автора. Все они сюжетны. В каждом есть изюминка. Бусахин – адепт творческой свободы, без неё не существуют его герои, без неё не существует он сам. Эта свобода нужна ему не для разнузданности, а для преодоления готовых схем и штампов. Он мастер неожиданных поворотов, которые он подсмотрел у жизни. В открывающем книгу рассказе «Шиворот навыворот» этот приём налицо. Герой проводит время с девушкой, не собирается с ней сближаться. В итоге сближается. И это прописано настолько психологически точно и тонко, что дивишься смелости автора полностью изъять из текста любое морализаторство, оставив только правду страсти и правду жизни. Второй рассказ показывает нам, как автор владеет жанром мистической прозы. Здесь всё крутится вокруг фигуры художника и его поиска смысла знаменитого чёрного квадрата. Повествование головокружительно. Не буду рассказывать сюжет, но концовка такая, что нужно время, чтобы её обдумать. Яркий пример того, как мистика становится ключом к философскому построению художественной мысли.

Что в этой книге отвечает за юмор? За него отвечает ощущение нездешнего, неожиданного, необъяснимого. Рассказ об отпуске героя на Алтае невероятно загадочен, равно как уморителен. Был они или нет, так и остаётся загадкой. Только жена уверена, что герой ни в каком отпуске не был и просто сходил налево.

Бусахин умеет быстро ввести чтителя в атмосферу, обозначить героев, настроить темпоритм: «В этот раз на Карадаг я поехал один – без Толяныча, а до этого в Крым ездили вместе. Я звонил ему в Питер, но он принялся вяло отнекиваться и заключил своё нежелание банальным ответом: „по семейным обстоятельствам“. Только он произнёс эту сакраментальную фразу, как возник бодрый голос его жены Зои».

Каждую новую фразу ждёшь, зная, что в ней будет развитие, а не ступор.

Отношения между персонажами лишены искусственности, у Бусахина нет красивости, он хорошо передаёт речь, и через речь мы видим героя:

«– Ой! Не могу слушать! Прекрати сейчас же! – плачущим голосом запричитала Натали и полезла трясущейся рукой за сигаретами.

– Бараки давно снесли и сейчас какое-то строительство затевают: пустырь стали расчищать.

– Я слышала, хотят парк устроить на этом месте, – затянувшись сигаретой и всё ещё переживая услышанное, задумчиво отвечает Натали, – и новые деревья будут высаживать. Вот и расчищают для будущих аллей.

Мы пересекли проспект Вернадского».

Выпуклость описаний, зримость их – одна из определяющих творчество Бусахина черт.

А как пленительны его описания пути в поезде в Крым. Как ловко он передает атмосферу купе с меняющимися пассажирами, мы как будто слышим их разговоры, видим их. «В Джанкое стояли двадцать минут. Вовсю светило солнце, но было прохладно. Три цыганки окружили неосторожно вышедшего подышать весенним крымским воздухом полного пассажира в очках.

– Дай двадцать копеек – погадаю, – жизнерадостно проворковала одна из них».

Проза Бусахина в высоком смысле гуманистична. И дело здесь не в каком-то особом человеколюбии. Ему интересны люди как пружины, как те, ради кого затевается большая литература. Он не делит их на добрых и злых, он кайфует от самого факта их существования. Он не делает из них типажей, он ловит индивидуальные. Так жена может спокойно сказать мужу, мол, хочешь близости, скажи или не вертись. Да, это совсем на первый взгляд неромантично, но правдиво, необычно в тексте и потому создаёт притяжение особого рода.

Стиль его заслуживает отдельного разбора. Местами он напоминает прозу шестидесятников по любви к подробностям, по жажде свободы у героев, по живости и непосредственности диалогов. Но шестидесятники всегда стремились встроиться в актуальный социальный контекст, а у Бусахина этого напрочь нет. Он идёт за человеком, за характером, не придумывает мотивации, а считывает их из логики человеческой жизни, которая бывает и нелогична, и нелицеприятна, и шокирующа.

Бусахин влюблён в жизнь и в живопись. Описания лирических переживаний героев всегда индивидуальны, чувственны, не штампованны. Живописи в книге отданы лучшие страницы. Честно говоря, прочитав некоторые рассказы, так и хочется пойти на выставку или в музей. Дело тут не в упоминаниях имён живописцев и в описании картин, которых в книге немало. Дело здесь в самой манере повествования, очень изобразительной, иногда следуя за героем, дорисовываешь в воображении дивные пейзажи виртуальной кистью: «Весь этот солнечный день я бродил по Карадагу, наслаждаясь пением соловья, рёвом косуль и хрюканьем кабанов, доносившихся из тенистых и прохладных урочищ, писал „японские“ этюды гор и цветущих деревьев миндаля, персиков и вишен. Вечером, когда, чуть покачиваясь от усталости, я возвращался назад, вдруг из-за кустов на сиреневую тропинку с каким-то странным собачьим тявканьем из урочища выскочила бежевая косуля и, заметив меня, стремглав унеслась прочь, только кусты некоторое время покачивались, указывая направление её движения».

Максим Замшев,

Главный редактор «Литературной газеты»,

Председатель Правления МГО Союза писателей России,

Президент «Академии поэзии»,

член Совета по развитию гражданского общества и защите прав человека при Президенте РФ

Шиворот-навыворот

Натали сидела во дворе на скамейке, в красном коротком платье, расслабившись, закинув ногу на ногу, в полном одиночестве и курила через бежевого цвета длинный костяной мундштук короткую сигарету «Южные», окружив себя ароматным дымом и рассеянно поглядывая по сторонам. Она была старшей сестрой Веры, в которую я был влюблён. Внешне Натали походила на цыганку: чёрные чуть вьющиеся волосы, смуглая кожа, карие глаза с длинными ресницами – какая-то восточная красота. Оставалось только одеть на неё яркий цветастый наряд и разноцветное монисто на шею, и тогда ни за что не догадаешься, что она русская. Но Натали никогда об этом не думала и всегда носила короткие платья, даже зимой, надевая тёплые шерстяные колготки, словно нарочно выставляя напоказ свои необыкновенно стройные ноги. Так уж природа её украсила или Господь Бог, что, впрочем, одно и то же.

Верунчик казалась почти её копией, только с более мягкими чертами лица и более тонкой фигурой. Она была не такая бойкая, как Натали, которая чуть ли не сразу после окончания средней школы выскочила замуж за своего одноклассника, и настолько по-детски застенчивая и чистая душой, что я не решался предложить ей что-то большее, чем просто дружбу. Мы, будучи ещё детьми, учились в одной школе, но в разных классах. Часто так получалось, что, учась в одну смену, мы шли на занятия вместе. Тем более однажды она сама попросила меня об этом, когда парень из другого класса стал всюду преследовать её, и мне даже пришлось с ним подраться, после чего, как ни странно, мы стали друзьями и он перестал приставать к ней.

Мы же с моей «Дульсинеей» воспылали ещё большей симпатией друг к другу, особенно когда учились в последнем классе школы: постоянно перезванивались, просто так гуляли по улицам или посещали кинотеатр «Прогресс», когда там показывали новые фильмы, спускались с Воробьёвых гор по тропинке и шли вдоль Москвы-реки в Нескучный сад и дальше – в парк Горького, где развлекались на аттракционах, в кафе объедались мороженым, катались на лодке в парковом пруду или загорали на берегу всё той же Москвы-реки, болтая о разных пустяках. Были моменты, когда меня так и подмывало признаться ей в любви, но словно какая-то неведомая сила сдерживала мой порыв. Может быть, подсознательно я боялся отрицательной реакции с её стороны и потерять её расположение навсегда. Впервые я по-настоящему полюбил девушку и поэтому безоглядно преклонялся и боготворил её. «Ладно, как-нибудь потом», – говорил я себе.

Сегодня был первый день каникул, сдав экзамены и перейдя на второй курс института, я, переполненный чувством свободы и радости, специально встал пораньше и сразу после завтрака с этюдником и парой холстов решил отправиться на Воробьёвы горы.

– Привет, Натали! – заметив её на лавочке, подошёл я к ней. – Что-то рановато ты сегодня проснулась или решила перед работой, всем на зависть, покурить из мундштука слоновой кости?

– А из мамонтовой – не хочешь? Мне его мой Витёк подарил, когда из тундры вернулся. Там они целой бригадой остатки мамонтов искали. Местные из найденных костей всякие поделки изготавливают и хорошо на этом зарабатывают, между прочим. Вот мой Витёк туда и рванул… Отгул я взяла, да, наверное, вообще скоро уволюсь, – глубоко затянувшись и выпустив струю ароматного дыма, нервно проговорила она.

– Что-то случилось на работе?

– Начальник – старый развратник – всё руки распускает. Думает, раз я его секретарша, так ему всё позволено. Вчера не выдержала, когда он меня начал лапать, и пощёчину ему залепила. Так, представляешь, он только засмеялся и говорит: «Такая ты мне ещё больше нравишься», – и своей волосатой ручищей под юбку ко мне залез. Едва вырвалась. Хорошо, посетители уже в приёмной сидели, а то бы точно изнасиловал… А ты, как всегда, на Воробьёвы горы рисовать идёшь?

– На Воробьёвы! Место уж больно живописное, а главное, недалеко от нас. Вот и хожу туда, чтобы время не терять. Что-то я твоего Витюху давно не видел. Опять в тундру слинял?

– Лучше не спрашивай. Пьёт сволочь такая. Запой – минимум на две недели. Если бы первый раз, а то как поженились, так и началось. Был парень как парень: симпатичный, весёлый, на гитаре играл, правда, всё блатные песни пел, а сейчас изменился до неузнаваемости – зверь зверем. Гитару в пьяном безобразии об пол в щепки разнёс…

– А как там Верунчик поживает? Спит ещё, наверное?

– Так она вчера в деревню к бабке с дедом укатила. Теперь только через неделю свою подружку увидишь, – продолжая переживать и нервно курить, проговорила она.

– Ладно, Натали, не расстраивайся, – попытался я её утешить. – Ты, наверное, даже не представляешь, какая ты красивая. На тебя многие ребята из нашего двора заглядываются и Витьке завидуют. Говорят: «Какую себе деваху роскошную отхватил. Везёт же некоторым».

– Что, так и говорят? – оживилась она. – Или ты мне мозги полоскаешь?

– Да я тебе говорю. Какой мне резон врать. Я тоже на тебя во все глаза смотрел, когда в школе учился. Я в восьмой класс перешёл, а ты тогда уже школу заканчивала и казалась мне такой недоступной, что я стеснялся тебе об этом сказать.

– А сейчас почему сказал? – Натали насмешливо посмотрела на меня и шутя выпустила в меня струю сигаретного дыма.

– Наверное, оттого, что повзрослел, а ты замуж вышла, потому и сказал. Подбодрить тебя захотелось. Ладно, не смущай меня. Пошёл я.

– Слушай, Серёжа, можно я с тобой на Воробьёвы горы пойду? Мою Верку тебе разок заменю, – засмеялась она. – Сто лет там не была. Не бойся, я тебе мешать не стану: просто погуляю одна. В себя немного приду.

– Вдруг Витёк очнётся, а тебя дома нет.

– Не очнётся, а если и очнётся, то ему в его состоянии только бутылка будет нужна.

Летнее тёплое утро. Мы идём через пустырь, засаженный этой весной хилыми деревцами и отделяющий наш дом от проспекта Вернадского.

– Помнишь, когда мы переехали сюда в новый дом, на этом пустыре тогда ещё отдельные бараки от строителей МГУ сохранились? – спрашиваю её.

– Ещё бы не помнить. Они такие страшные были. Мы с девчонками боялись ходить сюда, особенно вечером.

– А мы не боялись. Я имею в виду наших пацанов. И знаешь, что мы однажды обнаружили в одном из бараков? Сказать?

– Если что-то ужасное, тогда не надо. Ты ещё таким голосом спрашиваешь, что у меня уже мурашки по телу побежали… Ну хорошо, скажи, – не выдержала она и даже остановилась на мгновение.

– Ты со Шнырём была знакома?

– Близко – нет, но знаю, что отпетым бандюганом стал и сейчас из тюрьмы не вылезает. С ним мой Витька дружил. На пару с мужиками во дворе в карты играл.

– Тогда он обыкновенным пацаном был, но шустрила ещё тот. Ну вот, значит, стоим мы за бараком, покуриваем в своё удовольствие, чтобы нас взрослые не видели. Например, моя бабушка из окна нашей квартиры на шестом этаже за мной постоянно в театральный бинокль следила, а потом всё матери докладывала. Вдруг прибегает Шнырь с пакетом из-под картошки. «Смотрите, что я в бараке нашёл!» – кричит и хохочет при этом как идиот. Вытряхивает из него какое-то разноцветное тряпьё, а среди тряпья – мёртвого маленького ребёночка. Мы сначала подумали, что это кукла, а потом увидели у него крошечную пиписечку – новорождённым мальчиком оказался…

– Ой! Не могу слушать! Прекрати сейчас же! – плачущим голосом запричитала Натали и полезла трясущейся рукой за сигаретами.

– Бараки давно снесли и сейчас какое-то строительство затевают: пустырь стали расчищать.

– Я слышала, хотят парк устроить на этом месте, – затянувшись сигаретой и всё ещё переживая услышанное, задумчиво отвечает Натали, – и новые деревья будут высаживать. Вот и расчищают для будущих аллей.

Мы пересекли проспект Вернадского и через калитку в высоченной металлической ограде вошли на территорию университета. Несмотря на раннее утро, кто-то из студентов уже играл на спортивных площадках: в теннис, в волейбол, кто-то вертел «солнце» на турнике или накручивал круги на беговой дорожке стадиона… Проходя мимо фонтана в виде многочисленных белых кувшинок, из которых били струи воды, я принялся ностальгировать по промелькнувшему детству.

– Помнишь, когда мы были ещё подростками, приходили купаться в этом фонтане.

– Конечно помню, – вздыхает Натали, – даже помню, как мы за монетами ныряли, которые кто-то бросал в него, и даже удавалось на несколько штук мороженого мелочи набирать, и ещё хватало денег в кино сходить на утренний сеанс в «Прогресс». Разве такое забудешь.

– Детский билет на утренний сеанс тогда стоил всего десять копеек. Вот лафа была!

Подойдя к гранитному парапету смотровой площадки Воробьёвых гор, остановились, залюбовавшись панорамой Москвы, проступающей сквозь утреннюю дымку, ненадолго задержались там.

– Натали, видишь справа Шуховскую телебашню? Рядом с ней школа находится, в которой я до пятого класса учился. Это на Шаболовке. Там я родился и всё моё детство «золотое» прошло, пока мы не переехали в наш сегодняшний дом. Я почему-то до сих пор скучаю по тем местам – с деревянными домами, тихими улочками и переулками…

– А я рада была не знаю как, что мы из Покровское-Стрешнево в таком большом и современном доме оказались, да ещё и отдельную квартиру получили. До этого в многонаселённом бараке жили: в комнате зимой иней на стенах проступал, а летом в дождь крыша всё время протекала, про одну уборную и ванную на десять квартир я уже и не говорю.

– У вас-то теперь отдельная квартира, а нас – пять человек – опять вселили в общую, где ещё одна семья из трёх человек проживает. Нам, правда, в ней две комнаты выделили, а им – одну. Конечно, посвободнее стало, но отдельная квартира – это совсем другое дело…

– Да уже всё изменилось, – сокрушается Натали. – Ты же был у нас и видел: мы с моим пьяницей как отдельная семья занимаем одну комнату, а в другой Верка с нашими предками живут, так что опять общая квартира получилась.

– Понимаю. Нам всегда идеального хочется, но мы не в раю находимся, да, думаю, что и там всё не так, как мы себе представляем. Натали, глянь налево – эту старую Троицкую церковь, которой уже больше ста лет, сам знаменитый художник Саврасов рисовал, – перевожу разговор на другую тему. – А до неё здесь другая церковь стояла – с тем же названием, но её ещё при Екатерине Второй разобрали. Кстати, в древние времена на этом месте располагалось село, которым владел боярин по фамилии Воробьёв. Поэтому этот высоченный берег Москвы-реки так и называется.

– Спасибо! Просветил, ну прям как экскурсовод, – смеётся Натали. – Ты, наверное, и моей Верке такие экскурсии проводишь?

– Да нет, у нас с ней всё по-другому, – смутился я.

– Ладно, не заморачивайся. Я пошутила, – лицо её стало серьёзным. – Ты не против, если я в эту церковь зайду? Хочу свечку поставить и помолиться. Может, моя жизнь в лучшую сторону изменится и Витька пить перестанет.

– Это – твоё дело. Я вот по той тропинке ближе к воде спущусь, и, если захочешь, там меня и найдёшь.

Не знаю, сколько времени прошло, но я под пение соловья или певчего дрозда (иногда дрозды так изощряются в своём пении ради того, чтобы привлечь самку, что отличить их от соловья неспециалисту бывает порой невозможно) заканчивал подмалёвок второго холста, как услышал за спиной голос Натали.

– Едва нашла тебя. Здесь так всё заросло, что уж решила было домой повернуть, но пошла на пение соловья, чтобы послушать его напоследок, а тут ты стоишь. Я тебе не помешаю, если ещё немного посижу с тобой?

– Конечно, не помешаешь. Я подмалёвок скоро закончу, и можем вместе назад пойти. Я обратил внимание, что под пение соловья у меня картины намного лучше выходят.

– У тебя, кроме моей Верки, ещё подруга-то есть? – вдруг через некоторое время огорошила меня таким вопросом Натали. – Если не хочешь, не отвечай. Я просто так спросила.

– Да, есть в институте, в одной группе учимся, но мы просто хорошие друзья и только в институте видимся.

– И что, она тебе ни разу не дала?

– А я и не просил…

– Терпеливый ты, – вдруг засмеялась она.

– При чём здесь «терпеливый»? Разве мы только для этого рождаемся? У меня много других увлечений. Я же не только живописью занимаюсь, но и в самодеятельном оркестре на кларнете и саксофоне часто вечерами в клубах на танцах играю, а бывает, что и на похоронах приходится играть. Ты же знаешь, что я до этого в ДК «Новатор» несколько лет в музыкальном кружке учился на кларнете играть. В институте – в секции лёгкой атлетики и фехтования хожу. Однажды своему институтскому другу Сашке Грабовскому на тренировке шпагой случайно часы наручные разбил. Он их снять забыл. Опять же, сессии, зачёты – готовиться надо, приходится в библиотеке часами просиживать. Иногда прихожу домой, и только одна мысль: «Побыстрее бы спать завалиться», а не о том, о чём ты подумала.

– Так ты у нас целка, оказывается, – засмеялась она.

– Что за вульгарщина, Натали, или у тебя такая манера шутить? – разговор, который завела Натали, мне совершенно не нравился, и я начал сердиться, а она, словно желая вывести меня из себя, задаёт ещё более дурацкий вопрос:

– Может, у тебя с мужчинами что-то было?

– С ума сошла! Фу! Гадость какая! Ничего более омерзительного и придумать невозможно. Ещё вопросы будут?

– Чего ты так сердишься, Серёжа? Это же жизнь, и ничего обидного в моих вопросах нет, тем более мы давно знакомы, и я считаю, что между нами всё должно быть просто и откровенно. Теперь мне всё ясно.

– Ну раз ясно, то и говорить не о чем! – я принялся нервно укладывать краски и палитру вместе с кистями в этюдник, как внезапно почувствовал её руки, обнявшие меня.

– Серёжа, повернись ко мне, – голос её показался мне каким-то странным, необычным, неузнаваемым и даже как будто требовательным. Я повернулся, думая, что она хочет успокоить меня, но вместо этого увидел перед собой её широко распахнутые глаза, смотревшие на меня в упор, взгляд которых словно физически проникал в меня и повелевал мной, лишал меня какого бы то ни было сопротивления, и я внезапно почувствовал, что уже не владею собой. «Она, наверное, всё-таки цыганка», – мелькнула мысль, но в ту же секунду наши губы соединились в долгом и страстном поцелуе…

– Вот, собственно, и всё, – без тени смущения произнесла Натали, когда мы, всё ещё разгорячённые, в обнимку лежали на примятой траве. – Ну, чего молчишь? Надеюсь, я тебя не разочаровала и ты получил то, чего так долго хотел?

– Не то слово, у меня такое чувство, что до этого словно в анабиозе находился, а очнувшись, тут же в небеса улетел, – только и смог выговорить я, пытаясь унять остатки возбуждения, окончательно прийти в себя и всё перевести в шутку.

– Теперь, что бы с тобой ни происходило в жизни, будешь меня помнить как первую свою женщину, которая сделала тебя настоящим мужчиной, – удовлетворённо, гладя меня по щеке, с каким-то торжеством в голосе проговорила она.

Я промолчал. Соловей продолжал выводить свои небесные трели, а я лежал рядом с красивой женщиной, о которой когда-то мечтал, и думал: «Как-то шиворот-навыворот всё получилось: люблю Верку, а первой моей женщиной стала её старшая сестра. Разве я мог представить подобное ещё несколько минут назад? Какое-то временное умопомрачение нашло». Я уже начинал понимать, что «совершил что-то чудовищное»: предал свою любовь, Веру, наши чистые и такие светлые взаимоотношения. И с кем?! С её старшей сестрой! Я не знаю, намеренно Натали это сделала или из какой-то своей внезапной прихоти. Для меня это уже не имело значения. Как бы там ни было, я оказался «слаб в коленках» – не устоял, чего от себя никак не ожидал… Даже если она и не расскажет о случившемся Вере, то всё равно это предательство останется со мной, в моей душе, в моей памяти.

В то же время меня раздирали противоречивые чувства: я как бы начинал успокаивать и оправдывать себя: «Надо наслаждаться жизнью, пока живёшь, и принимать её такой, какая она есть, несмотря на присущие ей всевозможные слабости и пороки. Ведь когда-то это должно было произойти, и против физиологии не попрёшь». Бесполезно! Я продолжал ощущать себя настоящим злодеем и, как ни пытался найти себе оправдание, – всё же одно для меня было очевидно: «К прошлому возврата не будет. И весь ужас состоял в том, что время вспять не повернуть и, как бы ты ни хотел, ничего изменить нельзя! Вот какой „сюрпризик“ мне жизнь уготовила… Тогда что же, конец любви?.. А как хорошо начинался день».

Я перевернулся на спину и мой взгляд упёрся в кусочек неба, сияющего голубизной между кронами деревьев. Вдруг я заметил на нём белую полоску инверсионного следа, оставленного недавно пролетевшим военным самолётом, поделившего небо на две половинки. «Словно символ ушедшей и начала новой жизни, – подумал я. – Только какая будет эта новая жизнь?»

– Ну что, любовничек, так и будешь лежать или свою даму до дому проводишь? – отряхивая платье, насмешливо проговорила Натали.

Я молча встал, повесил на плечо этюдник и, взяв в одну руку холсты, другую протянул Натали, чтобы помочь ей подниматься по крутой тропинке…

Чёрный квадрат

Каразёмов, являясь художником-любителем, которым он стал совсем недавно, не любил чёрный цвет: он его коробил, угнетал и вводил в затяжную депрессию, но, не зная, как от него отделаться, художник был вынужден постоянно применять эту ненавистную краску в своей живописи и особенно в тенях. Постепенное избавление от чёрного цвета началось после того, как он увлёкся французскими импрессионистами, – принципиально отказавшимися от употребления чёрного в своей красочной палитре. Своим кумиром он назначил бывшего голландского живописца Ван Гога, который, будучи начинающим художником, тоже в изобилии насыщал свои картины угрюмой чернотой, и только переехав во Францию и попав под влияние всё тех же импрессионистов, полностью избавился от неё. Здесь надо отметить, что Каразёмов, обладавший от природы чрезвычайно чувствительной и впечатлительной натурой, решил непременно переквалифицироваться из преуспевающего работника «Газпрома» в художника-живописца после прочтения – со слезами на глазах и душевным трепетом – книги, которую ему подсунул прозорливый и ушлый сотрудник, метивший на его место. В этой книге, навсегда изменившей судьбу нашего впечатлительного героя, в сказочной форме изображалась героическая борьба Ван Гога за своё место под солнцем в мире живописного искусства. Кстати, это самое солнце он то и дело символично изображал на своих полотнах. В конце концов, борьба неистового голландца увенчалась успехом. Несмотря на то что всемирная слава пришла к его кумиру Ван Гогу только после смерти, Каразёмов радовался как дитя и даже восторженно захлопал в ладоши, когда дочитал книгу до конца.

– А что мне мешает прожить такую изнурительно-прекрасную жизнь?! – воскликнул он под впечатлением от прочитанного. – Как это заманчиво и упоительно! Вот, оказывается, чего мне всегда недоставало. Теперь я понимаю, почему любая работа, даже в «Газпроме», вызывала у меня стойкую неприязнь, и обыденная жизнь, словно корабельный червь, подтачивала и разрушала изнутри мои душевные качества и устремления к высокому творчеству. Промедли я ещё какое-то время, и мой жизненный корабль непременно бы затонул в материальном житейском море!