Тайны Нескучного сада

Возвращая книгу коварному и дальновидному сотруднику, он уже всё для себя решил. Тут же написал заявление об уходе по собственному желанию, чтобы «испытать на себе романтический и прекрасный творческий путь своего кумира» – так Каразёмов объявил испуганно взиравшему на него начальнику причину своего ухода. Жене об этом не было сказано ни слова: «Не моего уровня женщина, – думал он о ней, – не поймёт, и крику – не оберёшься».

Теперь каждое утро он уходил якобы в «Газпром», а сам – в творческой горячке – мчался к бывшей школьной подруге, с которой втайне от жены поддерживал связь. Брал у неё свой этюдник и весь рабочий день, как ему казалось, в «импрессионистической» манере изображал на холстах городские пейзажи.

В один из таких дней к нему своеобразной трусцой подбежал незнакомый бородач в спортивном костюме и, с нескрываемым изумлением глядя на «измазанное» красками полотно, представился искусствоведом.

– Что вы имели в виду, молодой человек, когда красили этот холст? – заинтересованно спросил он у напыжившегося Каразёмова, продолжая, чтобы не сбивать дыхание, бегать на одном месте, высоко поднимая колени.

– Я иду по славному пути импрессионистов и, в частности, моего кумира – Ван Гога, – высокомерно глядя на него, ответил ничего не имевший в виду молодой человек. – Неужели вы, будучи искусствоведом, этого не уловили в моей манере?

– Начнём с того, что названный вами художник был постимпрессионистом, а ваша манера больше смахивает на абстрактное направление в живописи, – наставительно сообщил ему искусствовед, продолжая бегать уже вокруг него, иногда подпрыгивая и пытаясь проделать в воздухе шпагат. – Понимая ваше пренебрежение к чёрному цвету, я, тем не менее, советую вам посетить новую Третьяковку, что на Крымской набережной, и внимательно изучить картину Малевича «Чёрный квадрат». Если вы постигнете это величайшее и уникальное произведение, тогда перед вами возникнут космическая бездна и бесконечные миры, что, естественно, значительно осовременит вашу живопись, но, повторюсь, это произойдёт с вами только в том случае, если вы сообразите, что к чему. Только тогда у вас на многое в живописи откроются глаза и чрезвычайно обострится внутреннее зрение, а это истинному художнику совершенно необходимо. Вы сразу же, к своему стыду, поймёте, что у вас совершенно отсталое, я бы ещё добавил, закостеневшее представление о современной живописи. Вы, можно фигурально сказать, обретаетесь сейчас в каменном веке и поэтому, ничего не соображая, блуждаете в дремучем лесу многоликого живописного искусства. Чтобы окончательно не застрять в болоте постимпрессионизма, я вас просто умоляю: идите к «Чёрному квадрату»! Идите! – напоследок пафосно вскричал искусствовед и убежал.

Вернувшись пораньше домой, пока жена ещё была на работе, Каразёмов заперся у себя в кабинете и, достав альбом своих любимых импрессионистов, принялся с лупой в руках рассматривать репродукции. Первыми ему попались картины Клода Моне. «По молодости начинал как нормальный художник и ничего не имел против употребления в своих картинах чёрной краски, а когда перестал её использовать, сразу же стал известным импрессионистом, – размышлял Каразёмов, – а мне Малевича подсовывают, с космической бездной в придачу, у которого, видимо, в тот момент под рукой кроме чёрной краски другой не оказалось, и он от нечего делать намалевал этот аспидный сюрприз». Он закрыл альбом и задумался над этим «казусом» в искусстве. Просидев в задумчивости до прихода жены, которая своим земным голосом вернула его в действительность, он включил телевизор и, к своему изумлению, увидел на экране дневного искусствоведа-бегуна, который, закатывая глаза от душевного наслаждения и эстетического удовольствия, вовсю расхваливал «программное произведение Малевича – гения всех времён и народов» – «Чёрный квадрат».

– Нет, ты посмотри, что делается, – возмущённо обратился он к переодевающейся в домашний халат жене, – я этого искусствоведа сегодня видел. Он мне то же самое заливал. Я-то думал, что «Чёрный квадрат» в новой Третьяковке для смеха повесили, а он вдруг «программным» оказался. Ты что думаешь по этому поводу?

– Ничего не думаю. Я его в глаза не видела и видеть не хочу, а вот ты меня начинаешь беспокоить: последнее время ты стал какой-то не такой – отдаляешься от меня. Вот сейчас: на кой чёрт дался тебе этот чёртов квадрат? Ну повесили его зачем-то в новой Третьяковке – тебе-то что за дело?

– Не «чёртов», а чёрный, и дело у меня, можно сказать, судьбоносное: хочу разобраться в тайнах современного искусства… Пойми ты наконец: живём на земле всего только один раз, и, имея под боком такой странный арт-объект мирового значения, не попытаться в нём разобраться – это верх равнодушия, что же тогда говорить о более примитивных вещах, например, о том же НЛО, которое то и дело по небу летает. Как тебе такое? Молчишь!.. Я так и знал, что ты меня не поймёшь. Вот на какие умственные высоты я начинаю забираться. Это не я отдаляюсь от тебя, это ты осталась в каменных джунглях, – перефразировал он слова искусствоведа. – А я только начинаю выбираться из болота духовной нищеты.

Жена покрутила указательным пальцем у виска и отправилась на кухню готовить ужин.

Ночью Каразёмову не спалось. Он вертелся с боку на бок, тяжко вздыхал и никак не мог расслабиться, размышляя о «Чёрном квадрате», пытаясь понять: что это за «чертовщина» такая и почему искусствовед, говоря о нём, закатывал глаза от наслаждения, а он совершенно равнодушен к этому «шедевру» мировой живописи.

– Что ты всё ёрзаешь? – сонным недовольным голосом прервала его размышления жена. – Если хочешь меня – так и скажи, а если нет, то не мешай мне спать. Разъёрзался тут…

– Не спится мне что-то. «Чёрный квадрат» покоя не даёт. Понимаешь ты, какой непреодолимый барьер передо мной возник, ведь я стремлюсь вырваться за пределы, а тут такая тьма египетская замаячила на пути – врагу не пожелаешь…

– Ты меня с ума сведёшь своим квадратом. Почему он тебе непреодолимый барьер не днём, а ночью создаёт? Я не вижу никаких барьеров. Ишь умный какой: нашёл отговорку и радуется. Признайся, что охладел ко мне, а не пудри мне мозги барьером из египетских квадратов.

Утром Каразёмов проснулся под треск будильника с головной болью и неотвязной мыслью, что он сегодня должен непременно досконально изучить этот «чёрный мировой шедевр». Быстро позавтракав и для отвода глаз наврав жене с три короба про свою бывшую работу, весь охваченный возбуждением от предстоящей встречи с чем-то инфернальным и непостижимым, а также испытывая непреодолимое желание во что бы то ни стало разгадать эту «вселенскую» загадку, устремился к объекту своего вожделения.

Поднявшись на третий этаж новой Третьяковки, где все стены многочисленных залов были увешаны картинами современных художников-авангардистов, а на полу хаотично топорщились инсталляции и всевозможные арт-объекты, и даже ни к селу ни к городу на верёвках с потолка свешивались проволочные «не пойми чего», Каразёмов, поначалу удивившись полному отсутствию людей, принялся бродить по залам и внимательно рассматривать всё, что ему попадалось по пути. Двигаясь из зала в зал среди этой навязчивой пестроты и надеясь, в конце концов, обнаружить «шедевр» Малевича, он вдруг наткнулся на пожилую женщину, которая мирно спала, сидя на стуле, загадочно опустив голову на грудь, и тихо, но настойчиво похрапывала. От неожиданности он замер на месте, не зная, что и подумать: то ли это перфоманс, то ли заблудившаяся и обессилившая зрительница, присевшая отдохнуть, невзначай заснула. Чувствуя небольшое головокружение от увиденного и тяжесть в ногах, Каразёмов сокрушённо подумал: «Видимо, все эти картины и набросанные повсюду непонятные предметы обладают отрицательной энергетикой и постепенно отбирают у человека силы. Вот и эту тётку совсем доконали. Мне бы тоже не мешало отдохнуть, а то, глядишь, и я скоро потеряю остатки сил и не дойду до „квадрата“».

– Тётка, слышь, тётка, – решил он от безысходности, потревожить жертву современного искусства. – Ты – перфоманс или ослабевшая зрительница?

– Сам ты «перфоманс», – всхрапнув и зевая во весь рот, очнулась она. – Какая я тебе «зрительница». Я смотритель и слежу за порядком тут, и если ты начнёшь пальцем ковырять картину или мусор, который тут везде раскидан, я вызову охранника, и он тебя арестует. Понятно?

– Я к этому мусору приблизиться-то боюсь, а не то чтобы в нём ковыряться. Что я вам – бомж какой-то? Вы мне лучше скажите: где у вас «Чёрный квадрат» Малевича находится? Хочу поскорее до него добраться, а то у меня уже силы на исходе.

– А хрен его знает где! Я в этом-то зале не понимаю ничего: что здесь понавешали и понабросали. Настоящую Помпею развели и охранять её заставили, а вы мне чёрным квадратом голову морочите. Тут сам чёрт голову сломит, этого добра здесь видимо-невидимо, и не только чёрные квадраты, но и красные, и жёлтые, и серобуромалиновые. Я тут всего неделю работаю, а уже дома по ночам стала плохо спать, и всё из-за этого современного искусства, в котором целый день мучаюсь. Просто наказание какое-то. Хорошо, что сюда нормальные люди не идут. Я бы и сама в этот вертеп не пошла, но разве сейчас на одну пенсию проживёшь – вот и затащила сюда нелёгкая. Хорошо ещё, что пользуюсь безлюдьем и днём досыпаю то, что ночью недоспала… Бог в помощь вам. Ищите и обрящете…

Последние слова она проговорила едва слышно. Голова её поникла, и она снова погрузилась в сон. «Хотел бы я сейчас оказаться на её месте», – подумал Каразёмов и через силу поплёлся дальше. Голова, переполненная искажёнными образами, мало что соображала, и он уже было решил повернуть назад, к выходу, но случайно заметил вдали двух человек, которые внимательно что-то разглядывали и оживлённо обсуждали. Он протёр глаза, подумав сначала, что это всего лишь мираж, какой часто видят обессилившие и обезвоженные путники в пустыне, а он себя таковым и ощущал, проклиная за то, что поддался на провокацию бегуна-искусствоведа. Тем не менее люди никуда не делись. С трудом он доплёлся до них и на всякий случай поинтересовался:

– Господа, я чувствую, что вы истинные любители современного искусства, и не ошибусь, если вы окажетесь искусствоведами, а следовательно, наверняка знаете местонахождение «Чёрного квадрата» Малевича.

– Вы не ошиблись, мы действительно искусствоведы, – ответил один из них, – и шедевр, который вы упомянули, находится перед вами. Мы уже несколько лет изучаем его и в данный момент занимаемся расшифровкой кракелюра – трещин на красочном слое, которые, как мы считаем, не случайно появляются на нём – так было задумано гениальным создателем этого непревзойдённого живописного шедевра. Мы пришли к выводу, что это не что иное, как как метафизическое послание Малевича всем современным жителям земли. Если мы сможем расшифровать эти знаки, получим «Нобелевскую премию». Понимаете, на что мы замахнулись?!

– Я ведь только начинаю постигать бесконечные тайны современного искусства, – жалобным голосом проговорил Каразёмов, – и до изучения «кракелюра» пока не добрался. Сейчас же я хочу просто увидеть это произведение и понять, почему искусствоведы в нём души не чают, и если хватит моих сил и возможностей, то постараюсь проникнуть внутренним взором за его чёрные пределы.

– Мы вас понимаем: сами с этого когда-то начинали, – вежливо откликнулись они. – Оставляем вас в полном уединении и с радостным чувством, что в нашем полку прибыло. Желаем удачи и смирения в постижении истины.

Исследователи кракелюра раскланялись и, тихо переговариваясь и то и дело всхлипывая и хрюкая от смеха, удалились.

На странное поведение кракелюрщиков Каразёмов не обратил никакого внимания и сразу же приступил к проникновению в запредельный мир чёрного «шедевра». Он начал с того, что специально, трепеща душой, повернулся к нему спиной, чтобы не глазами смотреть на него, а внутренним зрением. Он терпеливо ждал, то напрягаясь, то расслабляясь, иногда даже отключаясь и падая в беспамятстве на пол, но время шло, а влияния не происходило.

– Я так и знал! – злорадно воскликнул он после очередного довольно болезненного падения на пол. – Обыкновенное мировое надувательство. Кому-то, видать, выгодно из нас делать идиотов.

Поворачивался он лицом к квадрату уже без всякого трепета, непринуждённо и даже с наглой ухмылкой.

– Ну что, измазанный сажей квадратик, – ехидно хихикая, развязно обратился он к бывшему шедевру, – так и будем пудрить мозги карликам от искусства, а заодно и всему человечеству, или наконец-то превратимся в заурядную геометрическую фигурку? Небось, тяжело расставаться с незаконно узурпированным местом, чёрный и жалкий самозванец?

В то же время разочарованию его не было предела. Он так надеялся на чудо, которое в корне изменит его жизнь, и «Чёрный квадрат» позволит ему постигнуть глубинные тайны живописного искусства и опередить не только всех современных художников, но и вырваться за пределы мироздания, но этого не произошло. Однако, как известно, утопающий хватается за соломинку, вот и Каразёмов решил: перед уходом ещё раз попытаться хоть что-нибудь разглядеть в отвергнутом «шедевре». Он так усердно и напряжённо принялся всматриваться в его чёрную потрескавшуюся поверхность, что через какое-то время у него заслезились глаза, но, несмотря на это, он продолжал упорствовать и довёл себя до того, что постепенно всё вокруг стало искажаться и терять очертания. «Вот оно, начинается, – с замиранием сердца подумалось ему, – никогда не надо спешить…»

И вдруг произошло что-то невиданное: «Чёрный квадрат», на который продолжал настырно таращиться наш пытливый герой, внезапно начал расти, расширяться, заполняя собой всё пространство выставочного зала. Наконец, добравшись до оцепеневшего Каразёмова и нависнув над ним зловещей непроглядной тьмой, замер на мгновение, а затем с каким-то сладострастным хлюпаньем втянул его в себя и, аппетитно чавкнув напоследок, принял свой обычный вид. Зал был пуст, из чёрной космической бездны «квадрата» не доносилось ни звука, ничего не напоминало о том, что ещё несколько секунд назад здесь находился начинающий художник…

Через три дня, как и положено в таких случаях, обеспокоенная отсутствием мужа жена Каразёмова обратилась в полицию. Там по видеокамерам проследили весь его последний путь до новой Третьяковки, вплоть до зала, в котором находился «Чёрный квадрат» Малевича, видно было, как Каразёмов вошёл в это помещение, а назад так и не вышел. Что случилось и куда он потом подевался, установить не удалось: видеокамера именно в этом зале почему-то не работала. Расследование этого странного случая зашло в тупик и постепенно прекратилось.

Всё включено

– Ты в отпуск вообще-то собираешься, – подозрительно ухмыляясь, спросил меня начальник, схватив за руку, – или так и будешь с кислой физиономией болтаться по коридорам?

Первый раз слышу, – принимая его вопрос за неудачную шутку, угрюмо отвечаю ему. – Летом в отпуск меня никогда не отпускали. Что ещё за новость?

– Совсем мужик заработался, – неизвестно к кому обращается начальник. – Мы тебя за ударный труд награждаем недельным туром на Алтай – all inclusive – всё включено, да ещё и на трансфер разорились. Понял, как тебе повезло? Так что сейчас зайди к секретарю, получи у него все необходимые бумаги и ступай домой – готовься к отъезду. Не забудь для моего спокойствия завтра позвонить, когда будешь сидеть в вагоне поезда.

Даже когда на следующий день вечером, находясь в купе поезда, я набирал по мобильнику номер начальника, то и тогда никак не мог поверить в происходящее. Только после того как поезд тронулся и колёса застучали на стыках рельс, облегчённо вздохнул и, откинувшись на спинку сидения, успокоился и закрыл глаза. Не успел я насладиться воображаемыми картинами своего отдыха среди бесподобной природы Алтая, как вдруг послышался стук, дверь в купе открылась и передо мной возник проводник. Он возмущённо пыхтел и с изумлением смотрел на меня.

– Что это вы настырничаете, гражданин, и вагон не освобождаете? Все пассажиры давно вышли, и только вы один меня нервируете.

– Что-то я ничего не понимаю. Я же только что в поезд сел, и мне до Алтая больше двух суток ехать, а вы меня уже выпроваживаете.

– Не надо паясничать, пассажир. Мы и ехали больше двух суток и находимся в Алтае на конечной станции. Неужели не видите – горы кругом. Через десять минут состав в тупик двинется. Давайте не будем балагурить, гражданин, берите чемодан и освобождайте вагон по-хорошему.

Мне ничего не оставалось делать, как только «по-хорошему» подчиниться и, находясь в изумлённом состоянии, с чемоданом на колёсиках я вышел на площадь перед вокзалом, где сразу же заметил не только горы, но и одинокое такси. Рядом с ним стоял водитель с картонкой в руках, на которой крупными буквами была выведена моя фамилия.

– Судя по фамилии, вы меня ждёте? – спросил я, подойдя к нему с чемоданом и радуясь присутствию человека, которому есть до меня дело в этой пустынной и незнакомой местности, всё ещё не осознавая, что со мной происходит.

– Коли вы узнали свою фамилию, то значит – вас, – весело ответил он, засовывая мой чемодан в багажник машины. – Но только вы учтите, хоть я и работаю в трансфере, а от чаевых никогда не отказываюсь: я как-никак семейный человек, тут уж ничего не поделаешь.

Я сел рядом с водителем, пристегнул ремень безопасности, и мы поехали в гостиницу. Только я закрыл глаза, как вдруг водитель открывает дверь с моей стороны и удивлённо спрашивает:

– Что же вы не выходите? Вот ваша гостиница, тем более в этом отдалённом алтайском районе она только одна и существует. Ваш чемодан я уже на ресепшен отвёз, и вас там дожидаются. На этом моя миссия закончена. Извольте мне выдать чаевые, и я уеду за другими туристами.

Моё состояние было трудно описать. Голова шла кругом. Я никак не мог понять, что случилось со временем, почему всё так мгновенно происходит: стоит закрыть глаза, и ты уже находишься в нужном тебе месте. Я расплатился с семейным таксистом и поспешил в гостиницу. На ресепшене сидела дежурная с каменным лицом. Гневно сверкнув на меня глазами, она сухо произнесла:

– Мы вас ждём, ждём, а вы в машине всё сидите. Даже волноваться начали: вдруг вы там померли или припадок с вами случился. Если вы алкоголик или наркоман, то мы вас как нечего делать избавим от этих зависимостей, так как вы у нас проходите по статье ол инклюзив. Вы должны это знать и не сопротивляться, когда мы вас поведём на специальные процедуры. Вам понятно?

– Если откровенно, то я уже давно не понимаю, что со мной происходит. Что же касается алкоголя, то выпиваю только по праздникам, а до наркотиков я пока не добрался.

– Вот видите, что с вами происходит, – обрадовалась она, – все конченые алкаши так говорят! Ещё немного, и вы точно загремите в психиатрическую лечебницу – это как пить дать. Тут у меня никаких сомнений нет, так что вы вовремя к нам пожаловали. Мы просто обязаны с вами как следует поработать и предотвратить эту неотвратимо надвигающуюся на вас трагедию. Несколько безболезненных процедур, и вы от нас уедете как заново рождённый. Ещё и благодарить нас будете, и лучше в денежном эквиваленте. Вот вам ключ от вашего номера, там и чемодан свой обнаружите: мы его туда затащили, пока вы в заторможенном состоянии в машине сидели. Чувствуете, какой у нас сервис? Даже в Америке такого сервиса не обнаружите, а уж про Европу я вообще молчу.

Чемодан действительно оказался в номере. Я подошёл к окну, посмотрел на освещённые солнцем горы и подумал, что немного отдохну, а потом обязательно отправлюсь к этим красивым горам, чтобы вблизи полюбоваться ими. Только я прилёг на кровать и вроде бы задремал, как раздался нетерпеливый стук в дверь. Я вскочил с кровати, решив, что меня приглашают на обед, распахнул дверь и увидел давешнего водителя такси.

– Какой вы всё же странный турист, – с порога возмущённо обратился он ко мне, – сразу видно, что москвич, – всё у вас, москвичей, с какими-то вывертами, ничего просто не делаете. Словно инопланетяне с Луны к нам прилетаете. Вы что, забыли, неделя прошла, и у вас сегодня день отъезда? Собирайтесь быстрей, а то мы на московский поезд опоздаем. Хорошо, что чемодан догадались собрать.

– Это здесь у вас чёрт-те что что творится! – не выдержал я. – Алкоголиком меня назначили и в будущие наркоманы определили. Лечить вздумали от несуществующих болезней, а тут ещё вы – только что привезли меня, я даже чемодан не успел распаковать, и уже назад увозите, не дав даже на алтайские горы полюбоваться и при этом ни в чём не повинных москвичей ругаете. Разве так можно с человеком обращаться?! Тут не только алкоголиком и наркоманом станешь, а ещё и из психушки вылезать не будешь.

– Это вы у себя в Москве будете разбираться, откуда вы вылезать будете, а мне вас надо за чаевые на станцию доставить. Вы не один у меня, – возмутился таксист, – мне сегодня ещё несколько человек развезти по разным местам надо.

Когда я проходил мимо ресепшена, дежурная, сделав умильное лицо, спросила меня:

– Ну как, вам понравилось у нас? – и не дав мне и рта открыть, продолжила. – Вижу, что понравилось, так что ждём от вас благодарность, как договорились, – в денежном эквиваленте.

Видя моё замешательство (я так и не понял, а главное, не почувствовал, за что должен заплатить), сказала обиженно:

– Вот так всегда – стараешься, стараешься, и никто даже спасибо не скажет, а уж чтобы «благодарность» отстегнуть – хоть кол на голове теши – всё бесполезно.

Совершенно обалдевший, находясь словно во сне, я вынул из кармана бумажник и со словами: «Век воли не видать», – протянул ей деньги. Дежурная, небрежно взглянув на «благодарность», состроила презрительную гримасу.

– Вы только посмотрите на него, – возмутилась она, – можно сказать, человека с того света вытащили, за что и квартирой в центре Москвы не грех расплатиться, а вместо этого жалкую подачку получаешь. Я думала, что вы приличный человек…

Когда я вошёл в вагон, проводник посмотрел на меня, как на старого знакомого, и ласково произнёс:

Что тут скажешь, не зря вы к нам на Алтай приехали: сразу видно подлечившегося человека, а то тогда я подумал, что вы уголовник какой-то или пропойца конченый, а теперь радуюсь за нашу алтайскую медицину. Надо же, как ей удалось вас к нормальной жизни вернуть: приехал зверь зверем, а уезжает нормальным человеком, можно сказать, хомосапиенсом.

– Вы так считаете? – удивился я и принялся внимательно разглядывать себя в зеркале, но почему-то особых изменений не заметил: «Наверное, из-за скачка времени я всё ещё вижу себя таким, каким был неделю назад».

– На себя насмотреться не можешь? – прервал мои размышления проводник. – Немудрено. Видишь, как за неделю наши кудесники тебя облагородили.

– И всё же у меня такое ощущение, словно я только сегодня приехал и сегодня же уезжаю назад в Москву.

– Отпуск всегда быстро проскакивает, тем более в таких чудесных местах, как наш Алтай, – с сожалением поддержал меня проводник, – не успеешь опомниться, и уже на работу пора.

– Я с самого начала опомниться не могу. Можете мне не верить, но даже почему-то в Москву домой боюсь возвращаться.

– Понимаю вас: кому же захочется опять в зверя превращаться.

Только он это произнёс, как я обнаружил себя дома. Передо мной стояла разгневанная жена.

– Негодяй! Зверюга ненасытный! – злобно выкрикнула она. – Я так и знала, что ты там сразу же изменять мне начнёшь и рванёшь налево! Можешь убираться к своей проститутке! – и залепила мне пощёчину.

Когда на следующий день от «проститутки» я пришёл на работу, шеф спросил меня:

– Ну как отдохнул? Понравился тебе Алтай?

Я внимательно посмотрел на него: уж не разыгрывает ли он меня, но ничего такого не заметив, неуверенно произнёс:

– Да… Алтай – это нечто!

Этюды весеннего Карадага

В этот раз на Карадаг я поехал один – без Толяныча, а до этого в Крым ездили вместе. Я звонил ему в Питер, но он принялся вяло отнекиваться и заключил своё нежелание банальным ответом: «по семейным обстоятельствам». Только он произнёс эту сакраментальную фразу, как возник бодрый голос его жены Зои:

– Серёжка, привет! Ты не обижайся, – с затаённой радостью сообщила она мне, – но в этот раз Толька в Крым не поедет. Он мне клятвенно обещал помочь на даче. У нас же там огород. Мне одной с маленьким Дениской тяжело за ним ухаживать. Этюды он и здесь попишет. Ты же был у нас и видел, какие здесь красивые места, а самое главное, в Красных Горах старинную церковь начали восстанавливать и Тольку попросили помочь. У него опыт в этом деле есть: после окончания «Репенки» полтора года работал на реставрации Спаса на Крови в Питере. Сам понимаешь, отказаться от такого святого дела было бы неудобно…

Я тоже мог бы этой весной остаться дома в Москве и никуда не выезжать, несмотря на настойчивое приглашение нашего общего друга Димы Миханова, жившего в Крыму в посёлке Курортное. Причина самая банальная – не было денег, но внезапно у меня купили несколько крымских картин. Появились деньги, и на радостях я решил восполнить утраченное, отправившись на Карадаг – одно из самых живописных мест в Крыму.