Тайны Нескучного сада

У нас с Вадиком вахт нет и рабочее время ненормированное. Иногда я так выматываюсь, что едва добираюсь до нашей каюты, не раздеваясь, плюхаюсь на койку и мгновенно отключаюсь до следующего трала или станции. Перестал ощущать движение времени: Саргассово море, тёплое течение Гольфстрим, небо, туман, солнце – сквозь туман, морская зыбь, качка, шторм – всё сливается в единый и непрерывный живописный поток, и я уже не могу вычленить, отделить одно от другого – это выше моих сил. Первое время, осознав своё творческое бессилие, я страшно переживал, а потом привык и как-то равнодушно отстранился на время этой безжалостной экспедиции от живописи, потерял свою тропинку, которая позволяла радостно и уверенно идти по жизни.

Вот и сейчас я только наблюдаю беснующийся океан с перламутровыми всплесками могучих ультрамариновых волн на фоне заката: розово-жёлтого, с переходом в чистый сиреневый цвет, постепенно исчезающий, тающий в голубом, лазоревом и изумрудном небе… Засияла ранняя звезда. Возник тёмный силуэт поморника, парящего над разбушевавшимися волнами. Стремительные чайки, обгоняя волну, соревнуются в виртуозности полёта. Судно то и дело сотрясается под мощными ударами волн. Скрипят переборки. Циклон со скоростью 160 километров в час налетел неумолимо и внезапно. Волны периодически ударяют в стекло иллюминатора; вода клокочет, яростно бурлит и вращается, словно пытаясь проникнуть внутрь… Я поднимаю разметавшиеся по полу лаборатории карандаши, ручки, фломастеры и краски, сажусь за стол и, держась за него левой рукой, правой пытаюсь рисовать. Потом, когда утихнет непогода, некогда будет этим заниматься: начнутся бесконечные траления и станции. «В этом что-то есть, – думаю я про себя и вспоминаю армейскую „учебку“: как мы, будущие связисты, сидим за столами в наушниках и вслушиваемся в азбуку Морзе, записывая принимаемый текст в тетрадки, а в это время мимо нас ходит майор и со всей силой лупит металлической линейкой по столам, имитируя таким оригинальным способом взрывы на поле боя. – Здесь что-то похожее, разница только в том, что это касается рисунка. Разве такое испытаешь на суше?»

Ночью циклон улетел прочь, а третий штурман сменил репертуар. В этот раз он настырно и пронзительно свистел на мостике, не подозревая того, что своим далеко не художественным свистом опять вызывает моего нервного товарища на бой, и его надменный профиль с курносым носом выразительно маячил в контражуре на фоне звёздного неба. Мы с Вадиком, словно по установленной неизвестно кем традиции, опять сидим на ботдеке в ожидании лежебоки лебёдчика, и, судя по настроению «величайшего ихтиопланктонолога», я понимаю, что ответный свист с его стороны неминуем и вот-вот он вступит со своим alter ego в очередной поединок…

Надувная лодка

Андрюха втайне от жены купил в интернет-магазине двухместную надувную лодку – мечту всей своей жизни, и сразу же позвонил мне.

– Серёга, я тут на заначку надувную лодку купил, да ещё и движок к ней в придачу – четырёхтактный, а это значит, что его можно заправлять чистым бензином – без примеси масла. Представляешь, красота какая! Но это к делу не относится. Как друга тебя прошу: пусть временно это хозяйство у тебя побудет. Не хочу Лариске пока говорить, а то ведь житья не даст. Сам знаешь её характер. Картины себе на последние деньги покупает – всю комнату уже завесила, а стоит мне только заикнуться про лодку – тут же орать начинает, что я хочу её по миру пустить. Пришлось несколько тайных заначек делать: если найдёт деньги, то чтобы не все сразу. Понял, какой я ход конём сделал, и вот – достиг желаемого результата?

– Понял. Лодка-то в комнате поместится?

– Зачем в комнате, мы её на балконе держать будем. Если лодку не надувать, то в складном виде и в чехле она размером с мешок картошки и весит всего тринадцать килограммов. Лариска и не догадается, что это лодка, когда мы в гости к тебе придём.

Вскоре на своём стареньком «Москвиче» Андрюха привёз надувную лодку в чехле. Мы её внимательно рассмотрели, даже попытались немного надуть, чтобы иметь представление о её габаритах и проверить – не пропускает ли где воздух. Убедившись, что, на первый взгляд, всё в порядке, сдули и, сунув в чехол, поместили её на балкон. После чего, назначив ей испытание на ближайшую субботу, Андрюха с сияющим лицом укатил домой.

Утром в субботу на берегу озера мы, меняя друг друга, накачали лодку ножным насосом, вставили вёсла в уключины и подвесили движок.

– Кажется, нигде не шипит, – наклонившись к лодке и прислушавшись, удовлетворённо произнёс Андрюха и, послюнив указательный палец, приложил его сначала к одному, а затем и к другому ниппелям, – пузырей не видно, значит и ниппели в порядке.

Мы спустили лодку на воду. Я сел за вёсла, а Андрюха, оттолкнув лодку от берега и пробежав босыми ногами с подвёрнутыми до колен штанинами по мелководью, вскочил на корму. Я же в это время, интенсивно работая вёслами, вывел лодку на глубину.

– Ну что, суши вёсла, полный вперёд! – дёргая за шнур стартёра, ликующе воскликнул Андрюха.

Мотор два раза чихнул и заглох. Не меняя весёлого выражения лица, Андрюха опять что есть силы дёрнул шнур, но результат оказался тем же.

– Ты пока греби, а я посмотрю, что там такое. Скорее всего – бензин в карбюратор не поступает. Движок-то совсем новый.

Внезапно на берегу остановилось такси. Из него выскочила Лариска и, подбежав к самой воде, подбоченилась и устремила на нас скорбный взгляд.

– Куда это вы намылились, злодеи?! – несмотря на скорбный взгляд, со злорадством в голосе заорала она. – С моим оголтелым муженьком – всё давно понятно, а вот от тебя, Серёжка, я такой подлости не ожидала!

– А что случилось, Ларчик? – ошарашенный её внезапным появлением, с лицом невинного младенца в свою очередь обращаюсь я к ней. – Мы вот решили на остров сплавать и там порыбачить – только и всего. Вечером твой Андрюха дома как штык будет. А ты что подумала?

– Я-то подумала, – продолжает злорадствовать она, – а вот о чём думает мой муженёк – вот что меня больше всего интересует. И не надо мне заливать про рыбалку. Я даже не сомневаюсь, что он после такой рыбалки домой на рогах приползёт.

«Муженёк» в это время, удивлённый не меньше меня её неожиданным возникновением, не придумал ничего умнее, как сделать вид, что, увлечённый двигателем, ничего не слышит и не видит, и поэтому молча, не поднимая головы, продолжал как заведённый дёргать шнур. Я же перестал грести, и нашу неуправляемую лодку слабым ветерком понесло к берегу в высокий густой тростник, как раз к тому месту, где, всё так же подбоченясь и глядя на нас, словно следователь на злоумышленников, стояла жена моего друга. Наконец Андрюха, осознав нелепость своих действий, оставил шнур в покое и с наивным выражением лица, словно безмерно радуясь, уставился на жену и, обращаясь ко мне, повысив голос, чтобы она слышала, восторженно воскликнул:

– Глянь, Серёга, Лариска нарисовалась! Наверное, на ТВОЕЙ лодке тоже хочет покататься. Как ты думаешь: ТВОЯ лодка троих выдержит?

– Вряд ли. По инструкции лодка рассчитана на сто восемьдесят килограммов, – стараясь сдерживать своё изумление от Андрюхиного вранья и выглядеть естественным в глазах его жены, тоже громко отвечаю я.

– Вот видишь, любовь моя, тебе ничего не светит: остаётся примерно тридцать кило, так что тебе придётся здорово попоститься, чтобы составить нам компанию, а пока «Боливар не выдержит троих», – покатываясь от смеха из-за густого тростника, куда отнесло ветром нашу лодку, прокричал Андрюха и принялся нервно копаться в моторе.

– Смотри, как бы тебе поститься не пришлось… Да я с вами не то что в лодку, но и в машину не села бы, особенно когда вы домой будете возвращаться.

Послышался звук закрывающейся дверцы и затем – шум удаляющегося такси.

– Серёга, встань посмотри: уехала моя благоверная или комедию разыгрывает, – тихим голосом проговорил Андрюха.

Я осторожно, чтобы ненароком не свалиться в воду, поднялся и, высунув из тростника голову, увидел пустынный берег с одиноким Андрюхиным «Москвичом» и облако пыли от удаляющегося такси.

– Никого нет. Лариса уехала. Сегодня, я думаю, переночуешь у меня, иначе она тебе устроит «Варфоломеевскую ночь».

– Да уж не без этого. Ладно, что будет – то будет. Поехали!

Он дёрнул шнур, мотор взревел, лодка развернулась, и мы покинули наше тростниковое укрытие. Андрюха сидел лицом к двигателю и, судя по всему, не собирался поворачиваться. Получалось, что он не видел, куда несётся наше плавсредство.

– Андрюха, мне кажется, что тебе надо повернуться и видеть, что впереди делается. Ты же рулить должен, а руль к мотору приделан.

– Как же тогда мне движком заниматься, если я буду к нему спиной сидеть? Он же глохнет, зараза.

– Попробуй как-нибудь, или ты хочешь, чтобы я тебе указывал направление нашего перемещения по водной глади?

– Ты прав: мне будет спокойнее, если я смогу созерцать направление нашего движения. Я просто привык плавать на вёсельной лодке, когда гребёшь, всегда спиной вперёд сидишь.

– На такой лодке скорость небольшая и в любой момент можно повернуть, а с мотором – так залетишь, что не обрадуешься.

Лучше бы я ему этого не говорил: Андрюха принялся пересаживаться лицом вперёд, при этом не выпуская рычаг руля из руки, но по неопытности вывернул ручку газа на полный оборот. Мотор взревел, лодка дрогнула и, задрав нос, рванула вперёд, я тут же, по инерции, переместился на корму и только успел заметить, как его голые пятки мелькнули в воздухе и скрылись под водой, но руль из руки он не выпустил. Лодка с волочащимся за ней цепким рулевым и с вывернутым на полную катушку газом принялась, надсадно ревя двигателем, стремительно носиться кругами. Холоднющая вода то и дело захлёстывала меня, лежащего и судорожно вцепившегося в сидение, чтобы тоже не оказаться за бортом. «Кто-то же должен в лодке находиться, – тревожно думал я, – а то если мы вдвоём окажемся за бортом, лодка от нас уплывёт самостоятельно. Что мы тогда в холодной воде, да ещё посреди необъятного озера, станем делать? Так и потонуть недолго».

Наконец я, мокрый с ног до головы, видя, что Андрюха, находясь в каком-то трансе, не собирается отпускать ручку газа, и мало того – весь его восторженный вид говорил о том, что своё бедственное положение он превратил в увлекательную игру, я не выдержал и сквозь струи воды, заливавшие мне рот, прокричал:

– Андрюха, отпусти ручку газа! Я на вёслах подплыву и спасу тебя, а то мы так весь бензин истратим и не попадём на остров. Ты же там порыбачить хотел, а теперь и время тратишь на детскую забаву! А на обратном пути, если бензин в бачке останется, ты сможешь продолжить своё развлечение!

В конце концов вняв голосу рассудка, он с сожалением отпустил руль и, после того как я на вёслах подплыл к нему, с обидой на лице, как это обычно бывает у шаловливого ребёнка, которому не дали доиграть в увлекательную игру, забрался в лодку. Зато в этот раз он сел как положено – лицом вперёд, и мы, пока он не привык таким способом управлять лодкой и не постиг тайну регулировки газа, зигзагами, на то и дело глохнущем моторе поплыли дальше. Жаркое солнце светило вовсю, и когда мы подходили к острову, одежда на нас почти высохла. Андрюха выключил двигатель и со знанием дела деловито произнёс:

– Дальше лодка по инерции пойдёт, и нам останется только вовремя выскочить и вытащить её на берег.

Только он это сказал, как лодка резко остановилась, и все наши усилия сдвинуть её с места ни к чему не привели.

– Наверное, она на подводный камень села, – предположил я, – озеро ведь ледниковое, и ледник, когда уходил из этого района, везде громадные валуны разбросал, и под водой их должно быть видимо-невидимо.

– Плохо, что мотор включить нельзя: винт можно об ледниковый валун запороть. С другой стороны, хорошо, что он нас задержал, а то бы винт точно к чертям собачьим полетел и на вёслах возвращаться пришлось. Давай попробуем сразу вдвоём грести, может быть, удастся соскочить с него, – предложил Андрей.

Мы так и сделали, но, как ни старались, все усилия оказались напрасными, лодка не сдвинулась ни на сантиметр, а из-за большой глубины мы не смогли вёслами оттолкнуться от дна. Пришлось раздеться и, погрузившись в довольно холодную воду, бултыхая ногами, заменить двигатель и метров десять толкать лодку перед собой, пока она не уткнулась в песчаный берег.

– Видишь, как всё у нас оригинально вышло, – дрожа от холода, радостно высказался Андрюха, – я ведь себе установку дал: во что бы то ни стало искупаться сегодня – открыть, так сказать, купальный сезон, но вряд ли бы решился в такую холодную воду залезть, а тут сама судьба за меня второй раз распорядилась…

– А что тебе судьба советует насчёт того, чтобы костёр разжечь? – надевая трясущимися руками рубаху и стараясь соответствовать радостному настроению баловня судьбы, спрашиваю я. – Кстати, я вижу между деревьями что-то наподобие шалаша. Надо сходить туда и посмотреть, вдруг там и кострище сохранилось.

– Я не против, заодно и подкрепиться надо, а то я утром только чашку кофе по-быстрому заглотил и убежал, пока Лариска дрыхнула, а она всё равно нас выследила…

Действительно, на том месте оказался не только шалаш, но и стол со скамейками, изготовленными из брёвен и сучьев, и тут же находилось кострище со старыми головешками, а немного поодаль – аккуратно сложенная батарея пустых бутылок из-под различных спиртных напитков.

– Похоже, что в прошлом году здесь кто-то капитально рыбачил, – констатировал мой друг, – а значит, и рыба была. Надеюсь, нам тоже что-нибудь достанется.

Мы вытащили лодку на берег и развели костёр. В котелке вскипятили воду, заварили чай и, подкрепившись бутербродами, разошлись по своим делам: я – делать наброски в альбом и писать этюды, а Андрюха – сидеть на берегу с удочкой в руках и, «предаваясь блаженству и отдыху от бурной семейной жизни», смотреть на неподвижный поплавок.

Остров оказался небольшим, заросшим высокой травой, стройными берёзами, и только три неказистых, замысловато искривлённых сосны попались мне на глаза. Всюду над травой и вдоль каменистого с песчаными отмелями побережья возвышались разнокалиберный валуны, поросшие мхом и лишайником, а от видов, открывавшихся на озеро с соседними островами, просто дух захватывало. Эта красота настолько восхитила меня, что я потерял счёт времени, и когда закончились картонки, на которых масляными красками я пытался передать эти божественные виды, ругая себя за недальновидность, принялся карандашом делать наброски в альбом, надеясь на свою память и в будущем использовать их при написании пейзажей уже у себя в мастерской. Только когда почувствовал угасание дня, я вернулся туда, где оставил своего друга. Андрюха никуда не делся, а сидел всё на том же месте на берегу и плевал на наживку.

– Андрюха, – удивлённо спрашиваю его, – а зачем ты на наживку плюёшь? Уходил, ты плевался, и вот уже вечер скоро, а ты продолжаешь это делать.

– Так все рыбаки поступают, перед тем как удочку в воду забросить, вот я и плюю, да всё напрасно – не клюёт. Зато весь день нахожусь в состоянии блаженного покоя и дошёл до того, что даже выпивать сегодня не намерен. Решил назло Лариске трезвым домой вернуться, а ты можешь выпить, если захочешь.

– Ты что меня за алкаша принимаешь? У меня может быть тоже сегодня возвышенное состояние души от увиденной красоты, тем более, как тебе, надеюсь, известно, в одиночку я никогда не пью. Ты лучше скажи: когда мы назад двинемся, или ты своё блаженство до самой темноты решил продлить?

– Да я, собственно говоря, тебя дожидался. Сейчас и поедем.

Сколько ни дёргал шнур стартёра Андрюха, двигатель не заводился, и что он только с ним ни делал, всё было напрасным. «Мартышкин труд», – как он в сердцах выразился. Капризным оказался двигатель. Тем временем сгущались сумерки, и когда окончательно стемнело, мы решили переночевать на острове в шалаше, а на рассвете отправиться в обратный путь уже на вёслах.

Ночь прошла без происшествий, если не считать лося, который шумно дышал и бродил поблизости с шалашом и которого Андрюха принял за снежного человека.

– Серёга, посмотри, кто там ходит, – разбудил он меня толчком в бок.

Я спросонок, ничего не соображая, вылезаю из шалаша и сталкиваюсь нос к носу с громадным лосем, который от испуга тут же шарахнулся в сторону и сгинул в темноте.

– Это всего-навсего лось. Они любят в поисках питания плавать от острова к острову. Таким образом и этот здесь оказался, – сонным и бесстрастным голосом сообщаю я Андрюхе и мгновенно засыпаю.

Всё это я пересказываю со слов моего беспокойного друга, когда рано утром он разбудил меня, и мы, потягиваясь, вылезли из шалаша.

– Что-то я ничего такого не помню, – удивляюсь я. – Ты меня разыгрываешь. Наверное, это тебе приснилось. Часто сон бывает реальнее, чем сама действительность. Со мной подобное не раз случалось.

– Да точно тебе говорю, – настаивает Андрюха. – Я сначала подумал, что это снежный человек бродит вокруг шалаша, в нашем районе его многие встречали в лесу. А когда ты сказал, что всего-навсего лось, я успокоился и тут же заснул.

– Хорошо, что не чупакабра, которую тоже в нашем районе видели.

– Это ещё что за зверь? Что-то я о нём ничего не слышал, – удивился Андрюха.

– Кровь у животных высасывает. Напоминает поджарую и длинноногую собаку с узкой мордой и большими, как у вампира, клыками.

– Прям копия моей Лариски. Теперь, если орать на меня начнёт, буду её чупакаброй называть, – радостно восклицает он.

– Она у тебя симпатичная и на чупакабру совсем не похожа…

– Похожа! Похожа! – перебивает меня развеселившийся Андрюха. Ну не лицом, конечно, а в остальном – похожа: поджарая, длинноногая и почти всю кровь из меня выпила…

Так, разговаривая, мы подошли к лодке, спустили её на воду и сели за вёсла.

– Слушай, Андрюха, – с надеждой в голосе предложил я ему, – а не дёрнуть ли тебе за шнур – вдруг мотор заведётся.

– Я и сам об этом подумал, – ответил он, – но сначала давай на вёслах отгребём подальше от берега, чтобы не напороться на подводный валун, а там я уже попробую завести двигатель.

К нашему радостному удивлению, мотор завёлся сразу, и минут через сорок мы причалили к тому месту, откуда начали свой экспериментальный заплыв на новой надувной лодке. Андрюхин старенький «Москвич» стоял на месте.

– Надо же, не угнали. Стоит как миленький, – шучу я.

– Да кому это старьё нужно? – презрительно восклицает Андрюха и открывает ниппели у лодки, которую мы подтащили к машине. Воздух с громким шипением стал выходить наружу.

– Не скажи, это уже, можно сказать, антиквариат – винтаж, если по-современному. Есть любители-коллекционеры, которые тут же обменяют твой раздолбленный «Москвич» на современный – пусть подержанный, но в хорошем состоянии автомобиль. Так что ты береги его.

Внезапно дверца «Москвича» распахнулась, и перед нами, словно видение, возникла с заспанным лицом Лариска… Сказать, что мы застыли в изумлении, это значит ничего не сказать. Мы были ошарашены, контужены и потеряли дар речи.

– Наконец-то слышу разумные слова, и, как всегда, не от своего мужа, – зевая во весь рот, насмешливо проговорила она. – Я ему постоянно твержу, что машину надо запирать. У него даже электронный замок имеется, который я ему на день рожденья подарила. Вот я этим воспользовалась и провела в машине всю ночь.

– Ларчик! – придя в себя, воскликнул я. – Не могу поверить, что ты всю ночь в машине просидела!

– А ты – поверь! Я в ней не только сидела, но и думала, и вот что я решила, мальчики, – при этом она победоносно посмотрела на своего присмиревшего мужа, – выкупить эту надувную лодку у Серёжки, раз мой муж оказался таким неуправляемым фетишистом и скрытным рыболовом, и подарить ему на день рождения, который у него будет через неделю, а ты подаришь ему свою картину. Здорово я придумала?

– Лучше не придумаешь, Ларчик, – вздохнул я с облегчением, потому что не по душе мне было враньё, которое с этой лодкой затеял мой друг. – Я даже тебе больше скажу: с этого момента лодка в вашем полном распоряжении, и вы её сегодня можете увезти к себе домой.

– Андрей, ты как будто недоволен моим предложением, – удивлённо смотрит на онемевшего и шокированного мужа Лариса. – Ты должен радоваться, что у тебя такая сообразительная жена и такой отзывчивый и добрый друг. Теперь мы с тобой вместе на рыбалку будем плавать, и поститься Серёжке придётся, а не мне.

– Что ты, я очень рад, любовь моя, – уныло улыбаясь и пытаясь выглядеть довольным, промямлил Андрюха, – только где мы эту махину держать будем? Она в нашей малогабаритной квартире полкомнаты займёт – не меньше.

– А мы её – вот как сейчас – сдуем и в чехле на балкон вынесем, – пытаясь скрыть ехидную улыбку, отвечает Лариса, – в таком состоянии она всего-то размером с мешок картошки будет… Ладно, поехали быстрей отсюда. Я забыла вам сказать: здесь на рассвете из озера выскочила чупакабра и мимо меня пробежала. Хорошо, что я в машине сидела, и она меня не заметила. Вы её, случайно, на острове не видели?

Я с изумлением взглянул на Андрюху, а тот подозрительно – на меня.

– Может, и видели, да Серёга спросонья её за лося принял, – с тревогой в голосе проговорил он, – надо действительно поскорее убраться отсюда подобру-поздорову! Мало того, что здесь снежный человек разгуливает как у себя дома, так ещё и какая-то чупакабра житья не даёт.

Мы по-быстрому сложили лодку и засунули в багажник, и уже в машине, когда покидали это опасное место, вдруг Лариска задумчиво, словно в никуда, заявила:

– А вообще-то, нужна ли нам эта надувная лодка?

Нарочно не придумаешь

Начало июля. Лето в самом разгаре, кое-где на тротуаре ещё сохранился июньский свалявшийся тополиный пух. Под лёгким ветерком шелестела молодая листва тех самых тополей, обильно заваливших ещё недавно всю Москву своим пухом. Казалось, всё вокруг напоено счастьем и покоем, даже потоки машин поутихли и гораздо меньше источали ядовитых выхлопных газов. Такое редкое состояние городской природы радовало художника-живописца Василия Степанова, неспешной походкой двигающегося по Русаковской улице в сторону универмага «Сокольники». В то же время, несмотря на радужное настроение, лицо его выражало крайнюю степень суровой озабоченности и задумчивости.

Здесь надо сказать, что у него в любую погоду и независимо от настроения всегда было такое лицо: долгая жизнь в столице, полная невзгод, тревог и несбывшихся надежд, наложила этот неизгладимый отпечаток на его черты. Вот и сейчас душа его ликовала от того, что он почти физически ощущал покоившийся в запасном кармане пиджака плацкартный билет на завтрашний поезд до города Мурома. Правда, для Василия это не являлось конечной остановкой. Там от вокзала ему предстояло минут сорок трястись на автобусе, а затем ещё пройти около пяти километров по лесной дороге к своей родной деревне, откуда он уехал много лет назад в Москву – сразу же после окончания средней школы, чтобы стать профессиональным художником. Радовался он и тому, что на днях коллекционер и любитель живописи, сосватанный его другом лифтёром Сорокиным, купил у него несколько деревенских пейзажей, благодаря чему у него появились долгожданные деньги, а вслед за ними и желание наведаться – этаким «денежным тузом» – в родные пенаты.

Билет он приобрёл в кассе Казанского вокзала и «ради моциона» решил пешком прогуляться до универмага, где задумал приобрести подарки своим деревенским родным: старенькой маме, сестре и любимой племяннице подросткового возраста. Мужиков в деревне почти не осталось: кто спился, а кто уехал на заработки, да после и не вернулись. Василий раза два в год совершал подобные вояжи на свою малую родину и всегда с подарками. Так ему было легче и спокойнее проживать в Москве. Он поднялся по гранитным ступенькам на второй этаж универмага, сквозь толпы покупателей пробился к прилавку и купил для мамы пуховый оренбургский платок, для сестры – платье с рюшками довольно весёленькой расцветки, а племяннице – серёжки, как уверила его продавщица, с бирюзой и серебряное колечко с искусственным рубином. Все эти приобретения поместились в фирменном целлофановом пакете, на котором красивыми буквами было выведено: «Универмаг Сокольники», а внизу более мелким шрифтом – «товары на любой вкус». Подарки и даже дизайнерский пакет привели его в ещё большее радужное настроение и, протолкнувшись уже в обратном направлении сквозь гудящую толчею к выходу, он вышел на воздух. Прищурившись от яркого солнечного света, Василий, довольный покупками, какое-то время блаженствуя простоял на гранитной площадке у входа в универмаг, размышляя о завтрашней встрече с родными. Представил себе их счастливые и удивлённые лица и как он, расслабившись, сидит в майке голубого цвета за накрытым столом в кругу семьи и выпивает… ВОТ ЗРЯ ОН ОБ ЭТОМ ПОДУМАЛ! Ибо ему тут же захотелось выпить, да и предлог подходящий образовался – обмыть подарки, тем более что далеко ходить не надо: продукты, в том числе и спиртные напитки, продавались в этом же универмаге, но на первом этаже. Порой мысли материализуются и часто в дальнейшем ничего кроме несчастья и горя их обладателям не приносят. Вася об этом знал, но позабыл, а может, и не думал вовсе из-за внезапно нахлынувших ностальгических воспоминаний, а тут ещё, спускаясь по каменным ступенькам наружной лестницы на первый этаж, услышал за спиной чей-то сиплый голос: