скачать книгу бесплатно
А Черненко и впрямь никогда не лез в первые ряды, скромно держался в сторонке, ни на что не претендуя. Зачем? Он и без того был третьим человеком в стране!
Завотделом сошел с натоптанной дорожки, чтобы провести рукой по темной пахучей хвое. Угадал – это не елка, а пихта. Иголочки мя-ягкие, совсем не колются… А дух какой… Шаловливый ветерок прошелся по парку, клоня верхушки. Березки и даже столетняя липа взволнованно зашелестели, а Константин Устинович поправил шарфик – берег больные легкие.
Стоило вернуться на аллею, как мысли потекли по старому руслу. «Бумажная душа!» – ласково звала его жена, даже не подозревая, что в шутке крылась изрядная доля правды. Всю жизнь Константин Устинович перебирал бумажки, и они, чудилось порой, наделили его своей тайной силой и властью.
Он истово верил в могущество канцелярии, в животворящие способности указов, циркуляров и директив. А ведь все документы ЦК КПСС – все! – вплоть до тех, что решали вопросы войны и мира, проходили через Общий отдел, ложась Черненко на стол. И уже по его велению, по его хотению одну бумагу придерживали, а другой давали ход, подсовывая на подпись генсеку.
Леонид Ильич был очень доволен работой завотделом – «Костя» никогда не грузил его, отбирая время. Напротив, облегчал жизнь, грамотно советуя или напоминая о важном. Вот, дескать, это решение стоит согласовать поскорее, подпишите вот здесь… И вот здесь… А следующий документ я бы рекомендовал отослать на доработку. Сырой, дескать.
Дошло до того, что даже члены Политбюро испрашивали у него, простого «орговика», аудиенции Брежнева! А как же? Ведь он единственный, кто вхож к Генеральному каждый божий день – работа у него такая. И крутились потихоньку валы тяжеловесной канцелярской машины, двигая корабль «СССР» верным курсом…
Константин Устинович досадливо поморщился, уставясь в темную зелень елок, промеж которых затесались белые стволики берез. Что-то сбои пошли в отлаженном механизме!
Потоптавшись на аллее, он развернулся и побрел к дому, смахивавшему на маленький уютный замок.
– Где же их носит? – нетерпеливо проворчал завотделом.
Будто дождавшись вопроса, за высокой оградой засигналили, и два офицера охраны споро открыли ворота. Во двор проехала старенькая «Чайка», блестя обильным хромом, словно худосочная дамочка, заменяющая побрякушками увядшую красоту. Следом, фырча мощными моторами,[13 - Как правило, для эскорта использовались так называемые «дублерки» – «Волги» ГАЗ-24-24 с 200-сильными двигателями от «Чайки».] скользнули «Волги» охранения, и вплыл огромный приземистый «ЗиЛ».
– Ну, наконец-то!
Черненко заторопился навстречу гостям. Прибыли сухонький, по-старчески суетливый Коля Тихонов, ходивший в замах у Председателя Совмина, и осанистый Андрюха Кириленко, возведенный в члены Политбюро. Оба давно дружили с Константином Устиновичем, став ядром сплоченной группировки «хохлов» в ЦК. С ними таиться не надо, не сдадут.
Николай Александрович приветливо покивал, а Андрей Павлович крепко пожал руку Черненко.
– Здорово! Чего звал? – внешняя представительность уживалась в Кириленко с простецким характером.
– Посекретничать надо, – сухо сказал Константин Устинович.
Тихонов неуверенно повернулся к дому, но хозяин покачал головой.
– Лучше прогуляемся, – насупил он брови.
– «Родина слышит, Родина знает…» – насмешливо пропел Кириленко.
– Вот именно, – Черненко неуклюже развернулся и пошагал по аллее, чуть косолапя. «Гаврики» из Общего отдела не стали бы записывать своего «КУ», но кто даст гарантию, что резвые ребятишки Андропова не поставили дачу на прослушку? Могли и мальчуганы Пельше постараться, с них станется…
Андрей Павлович догнал его, пристраиваясь сбоку, и предложил семечек, до которых был большой охотник. Заведующий Общим отделом покачал головой, тогда ладонь подставил Тихонов – Кириленко щедро отсыпал ему.
– Полезная, говорят, штука, – сказал он, непринужденно лузгая. – Ага! И вообще…
– А что за секреты? – поинтересовался Тихонов, забегая вперед.
Аккуратно щелкая семечки, он складывал шелуху в ладошку, а вот Андрей Павлович, не стесняясь, сплевывал под ноги.
– Возня непонятная началась, – заговорил Черненко, складывая руки за спиной. – Никогда бы не поверил, что Суслов с Андроповым сойдутся, а вот, спелись, голубчики! И Леня наш… Солирует!
Выматерившись, Кириленко отряхнул руки.
– На поправку Ленька пошел, оклемался! – его взгляд приобрел остроту и колючесть. – Выходит, надурил нас Чазов, помогли-таки Генеральному… эти… как их там… Тьфу! Баби… Бар-би-тураты!
– Академик тут ни при чем! – отрезал Константин Устинович. – Леня под этими… бар-битуратами как во сне жил. В башке муть, языком ворочал еле-еле. А теперь вона как! Взорлил!
– Не понимаю… – озабоченно нахмурил лоб Тихонов.
– А никто не понимает! – размашисто повел рукою Черненко, выплескивая раздражение. – Вылечили Леню! Знать бы, кто… А нембутал он больше не принимает. Бросил!
– Вон оно что… – протянул Николай Александрович, пересыпая лузгу в чугунную урну. – А я-то думаю, чего это Леонид Ильич бойкий такой… – он вдруг остановился, и его брови поползли вверх, рисуя на лице прозрение: – Слу-ушайте… До меня только сейчас дошло… А ведь и Михал Андреич козликом прыгает, хотя года на два меня старше!
– Вот от него все и пошло! – весомо, тяжко выговорил Константин Устинович, останавливаясь у развилки. – Где-то в начале месяца я с Ленькой на охоту собирался. Страсть, как я это дело не люблю! – признался он. – Как ни приеду в Завидово, так обязательно простужусь! Ну, а куда деваться? Я уже и сапоги достал, и все, что полагается, как вдруг – звонок из секретариата. Надо, дескать, поприсутствовать на собрании трудящихся! С Леонидом Ильичем согласовано. И я не сразу догадался, что это Суслов меня услал! Специально, чтоб без лишних ушей потолковать с Генеральным! Уж о чем они там базарили, не известно, а только с той самой охоты наш «бровеносец» помолодел будто. Да и леший бы с ним, так я ж не знаю теперь, что мне делать – действовать по нашему плану или обождать!
Разволновавшись, Черненко смолк – пускай сердчишко уймется. «План… – криво усмехнулся он. – Ох, уж этот план…»
Когда Брежнев не в шутку занемог, все кланы в ЦК развели суету, выдвигая преемников. «Хохлы» ставили на своего – Щербицкого. В этом и состоял «наш план» – расчищать дорогу Владимиру Васильевичу, устраняя возможных конкурентов нового генсека.
Обходя клумбу кругом, Константин Устинович вспоминал фигуры, сброшенные с доски, и те, что под ударом – это рождало приятные жимы в душе.
В прошлом году он подкинул злую байку в «Шпигель», ославив Романова – и всё, на партийной карьере «хозяина Ленинграда» поставлен жирный чернильный крест. Шелеста с Вороновым когда еще вывели из Политбюро, а теперешние мишени – напористый и амбициозный Подгорный, да беспринципный Полянский. Им в Общем отделе уже нарисовали «менэ, тэкел, фарес»!
Пустеет шахматная доска… Вот только в ферзи выйдет вовсе не Щербицкий. Не-ет, свой ход сделает скромная черная пешка!
– Твою ж мать… – Резко остановившись, Кириленко повернулся к Константину Устиновичу, будто по команде «кругом», и сказал со сдержанной злостью: – А вот хрен им всем в зубки!
Вынырнув из сладких дум о будущем величии, Черненко недовольно пожевал губами.
– Вот что, товарищи, – поколебавшись, Андрей Павлович заговорил-таки: – Я понятия не имею, что там за медики Леньку оздоровили… или знахари, или черт с рогами, а только все это ерунда! Отвлекающий маневр! Зато я точно знаю, что Андропов таскает к Суслову целую кипу бумаг из «особой папки»,[14 - ОП – высшая степень секретности документа в СССР.]и они там с Генеральным постоянно их штудируют, да шушукаются! Вот вам и трио!
– Слуша-айте… – беспокойно завозился Тихонов. – Не тройка… Четверо их. Косыгин тоже с ними!
Черненко замер.
– А подробнее?
– Ну, вы же в курсе, что скоро Пленум? – разговорился зампредсовмина. – Ну, вот. Алексей Николаевич поручил мне… Ну, не важно. Главное, что я случайно подглядел… в бумагах у него… так, некоторые цифры, но знать их он просто не мог! Ну, там, что неурожай грозит, что всего сто сорок миллионов тонн зерна соберем… И еще там цены были на пшеницу в Канаде и США – за второй и третий квартал! Да где ж их щас возьмешь? Я и спросил Косыгина: откуда, мол? А он, строго так: «Откуда надо! Источник проверенный и перепроверенный. Работайте!» А потом его Суслов вызвал, так он те бумаги сгреб, по листочку пересчитал и с собой унес.
– Квартет выходит… Хм… – проворчал Константин Устинович, плотно смыкая губы. Он ощущал себя глубоко уязвленным. Как так? Важные документы – и мимо его отдела? Тайком от него? Отнимая власть и влияние, умаляя величину и значимость… Да это не просто унижение, это… это… Слов нет!
– Втроем мы ничего не решим, товарищи, – покачал головой Кириленко, взглядывая на лохматые верхушки елей, выстроившихся вдоль аллеи. – Андропов все настолько засекретил, что хрен подступишься!
– Но я все равно попытаюсь, – твердо сказал Черненко, и заторопился: – Так, ладно, хватит нам в шпионов играть, пошли в дом! Нюра моя пирогов напечь грозилась…
Суббота 19 апреля 1975 года, день
Московская область, Комаровка
Из Королёва в поселок Лесные Поляны каждый час ходит автобус. Пассажиры покидают запыленный «Икарус», разбегаясь по кирпичным пятиэтажкам, или тащат набитые сумки за окраину, в маленькую деревушку Комаровку. Там, по левую руку от моста через тихую Клязьму, виднеются два старинных деревянных дома – дачи писателя Заходера и академика Колмогорова.
* * *
Со вторника по пятницу академик жил в Москве, а с вечера пятницы по утро вторника – в Комаровке. Андрей Николаевич давно уж загнал себя в строгий, жесткий режим, грамотно распорядившись величайшим сокровищем – временем. Зато выкраивались целые часы, чтобы махнуть на лыжах километров за тридцать с гаком или переплыть только что вскрывшуюся речку, среди сугробов по берегам!
Колмогоров хмыкнул и покачал головой, припомнив, как в войну распланировал свою жизнь на десятки лет вперед. Вот, дескать, после шестидесяти – никакой науки, старый ты хрыч! Студентов будешь мучать, ученикам идеи раздаривать, да школьников пестовать. Правильно, вообще-то. Математический талант увядает с возрастом. Но вот его мозг еще кой-чего могёт!
Самодовольно усмехнувшись, академик углубился в редактуру «Кванта», внося правку красным карандашом.
– Андрюша… – заглянувшая в кабинет жена держала в руках бумаги веером.
– Что, Анечка? – рассеянно ответил Колмогоров, не поднимая головы.
– Извини, пожалуйста, я тебе забыла передать… Револий Михайлович просил, чтобы ты глянул.
– Кто-кто? – спросил Андрей Николаевич, выплывая из влекущего мира урматов и дифуров.
– Суслов-младший!
– А-а! Помню, помню… И что Револий?
– Да там один юный кибернетик… Программист божьей милостью. Вот, тут описания его программ… м-м… что-то из теории информации и теории алгоритмов… – Анна Дмитриевна передала листки. Между впечатанными строчками вились математические символы, выведенные тушью. – Револий собрался их публиковать, как статьи в журналах «Кибернетика» и «Программирование». Говорит, просто чудо какое-то! Хочет, чтобы ты посмотрел…
– Угу… – Колмогоров принял бумаги. – Угу… «Схема арифметического кодирования позволяет… э-э… кодировать некоторые символы алфавита менее чем одним битом. Процесс кодирования начинается со считывания первого символа входного потока и присвоения ему интервала из начального диапазона от «0» до «1» с заданной частотой его появления…» Хм.
Вчитавшись, академик медленно, нащупывая стол, отложил правку журнала. Супруга улыбнулась, наблюдая за погружением ученого в океан абстракций, и на цыпочках вышла.
Андрей Николаевич не заметил ее ухода. Он, как изголодавшийся гурман, смаковал работу «юного кибернетика». Отложив одну статью, он нетерпеливо взялся за вторую. «Словарные алгоритмы сжатия данных».
– «Все чудесатее и чудесатее…» – пробормотал Колмогоров, жадно поглощая элегантные решения, блещущие ледком холодной аргументации, свежие и терпкие, как зеленое яблоко.
Оторвавшись от статьи, он толчком покинул кресло и энергично заходил по комнате, не в силах усидеть. Подойдя к окну, Андрей Николаевич выглянул в запущенный сад. Первые листочки еще не надумали распускаться, и за прочерками темных ветвей переливалась блещущая на солнце Клязьма – зрачок то и дело ловил иглистые высверки. Анна копалась на клумбе, рыхля землю под однолетники – открытая форточка впускала неспешное ширканье заступа.
Академик прислушался: ветерок донес крик петуха. «Комаровские голосят!» – зажмурился он, чуя, как нарастает внутри мучительное, почти мальчишеское нетерпение. Сквознячок потянул сильнее, вздувая занавеску – жалобно зазвякали кольца с «крокодильчиками», цепко удерживавшими тюль, а сухо шелестящие бумаги затрепетали, взмывая со стола.
Смеясь, Колмогоров схватил кружившийся лист, и со вкусом зачитал вслух:
– «Алгоритм построен вокруг таблицы фраз (словаря), которая заменяет строки символов сжимаемого сообщения в коды фиксированной длины. Алгоритм начинает работу с почти пустым словарем, который содержит только одну закодированную строку – это так называемая NULL-строка…» Чистейшей логики чистейший образец!
Тот же день, позднее
Первомайский район
С утра задул промозглый ветер и нагнал целую стаю туч. Будто отара глупых косматых овец, они шарахались по небу, сбиваясь в густую хмарь. Дряблое белесоватое солнце цедило мерклый свет, пропадая за серыми, беременными дождем облаками – и город сникал, словно вылиняв в пасмурной тени.
Порывы ветра доносили свежий запах небесной влаги, и вот уже крыши за рекой потемнели, исколотые иголочками мороси.
«Осадков на душе не ожидается…», – пришла на ум давняя фразочка.
Я набрал полную грудь сырого воздуха, выдохнул, да и побрел домой. Непогода настолько отвечала моему внутреннему минору, что я успокоился. На меня нашло то ленивое уныние, которое обычно одолевает человека, достигшего цели. Добился своего, ага… И сил нет для восторга, и духу не хватает покорять новые высоты.
Вот только натура человечья не дает нам длить душевное ненастье – живое начало, юное и непокорное, прорывается даже в печали, встряхивает нас, носом тычет в прекрасное и радостное. «Беспогодица не навсегда, лишь на время! Скоро развиднеется!»
Да будет так…
* * *
Ровно в три я засел около приемника, следя за неровным биеньем эквалайзера. По времени – самое то. До половины третьего пропадаю в школе или на секции, позже – в Центре НТТМ. А в три часа дня образуется окошко для моих одиноких посиделок.
Я поморщился – слово «одиноких» тут же запустило ассоциации, потянуло воспоминание об Инне… Ну, с этим я уже свыкся. Чуть ли не всё вокруг напоминало мне о девушке, которая была моей – и ушла. Смотрю на маму или Настю – думаю об Инке. Подхожу к холодильнику – и вспоминаю, как она тут сидела, как смотрела на меня, как тянулась губами… Нет, губами – это потом, в иные дни. Иные… Инна…
…Магнитола «Бонни» зашипела на меня, ловя помехи, и я с легкостью переключился, как радиоприемник, на другую волну.
С магнитолой нам повезло – один морячок привез из загранки. «Обмишулился», – как он сам сказал. Спутал «Bonny» с «Sony».
«Бонни» собирают в Гонконге, на задворках Коулун-сити, ловко и без особых угрызений копируя японскую аппаратуру. С «Нэшнл Панасоник» или с «Шарпом» не сравнить, так они и стоят, как подержанный «Жигуль». А «Бонни» нам досталась почти даром – мариман отдал ее за две бутылки хорошего коньяка…
Крутнувшись на вращающемся стуле, я бездумно шлепнул пальцами по деревянной панели микроЭВМ. Недели две не подходил к ней. Обычно перед «Коминтерном-1» другой юзер трется – папа любит в «Тетрис» погеймить.
Совершив полный оборот, я заботливо переложил на коврик самодельную мышь. Непривычной полусферической формы, будто опрокинутая чашка, с увесистым шаровым приводом, «мыша» мне очень не нравилась, но до матричных сенсоров с лазерной подсветкой еще ох как далеко.
Папе же не с чем сравнивать, и он всякий раз довольно крякал, елозя «мышей», хотя мой графический интерфейс отличала крайняя примитивность – памяти не хватало.
А «клава» какая! Помню, неделю с ней возился. Тяжелая вышла, как кирпич, зато не убиваемая…
– Внимание! – внезапно прорезался ясный голос, копирующий Левитана. – Передаем точные координаты для полярников советской антарктической экспедиции! Один-четыре-три-пять-восемь, восемь-три-семь-пять-три, два-четыре-один-три-три…
Я прилежно строчил, записывая цифры группами по пять – это в обычае у радистов. Пять цифр – оптимальное множество, которое запоминается на слух.
Исписав полстраницы, занялся расшифровкой. Метод Вернама – кодирование с помощью случайных чисел. Если не напортачишь с шифром, фиг разгадаешь.
Так… Вычитаем, отбрасывая минус… Теперь… Где моя сжимающая таблица? Так… 5 – это «С», 80 – это «П», 4 – это «Е»…[15 - Как правило, семь букв русского алфавита, самые употребляемые (их запоминают по фразе «А И ТЕСНО»), занимают первую строку сжимающей таблицы, получая обозначения от «1» до «7». Остальные буквы и знаки обозначаются двухзначными числами.] Ага, выходит что-то осмысленное!
«Спецгруппой ВГУ в Первомайске арестован агент американской разведки, искавший «Миху». Сейчас через него выдается «деза» о вас. По заданию резидента ЦРУ проведена вербовка «Михи», которого играл наш сотрудник. Он уже получил первое задание: провести сверханализ на тему «Что произойдет в США в период с апреля по осень 1975 года». Ждем от вас хотя бы краткого списка будущих событий». И подпись: «Ю.В.»
– Ишь ты… – буркнул я.
Приятно, что мне чуток открывают карты. Доверяют, стало быть. Расту! Видать, какую-то операцию готовят против америкосов. Хм. События им… Ла-адно…
Звякая тяжелой «ложкой», я натянул туфли.
– Так. Миш, а ты куда? – донесся голос Насти.
– Да в гараж сбегаю! – пропыхтел я, разгибаясь.
– А-а…
Накинув куртку, выскочил за дверь. По вечерам, когда темнело, я прятался не особо, а вот днем следил за тем, чтобы не светиться – петлял на проверочных маршрутах, шел к гаражной двери не напрямую через двор, а заходил «с тыла», с улицы Революции, продираясь сквозь заросли одичавшей сирени. С этого ракурса меня не увидеть из окон дома, где живет дядя Вова, а от бдительных пенсионеров, забивающих «козла» в беседке, прикроет трансформаторная будка. Незачем высматривать логово попаданца!
Вынырнув из сиреневой чащи, я скользнул бочком за угол гаражей, чуть не обтирая спиной ворота со ржавыми потеками, и шмыгнул в дядин бокс.
Печку растапливать не стал – работы на пять минут. Происшествий, интересных Штатам, не так уж и много, тем более что я не собираюсь передавать цэрэушникам секретные сведения. Обойдутся. Кину им обычную текучку из того, что почерпнул когда-то в Интернете.