Принц Скорби

По правде говоря, в ее словах было что-то заманчивое. Но ухаживать за одним человеком – это совсем не то же самое, что работать в больнице. Здесь я могла узнавать о множестве разных болезней и учиться напрямую у врачей. А в частном доме останусь одна. С одним пациентом. Едва ли это можно назвать выдающейся возможностью для обучения.

И тут же в памяти всплыл Восс в смотровом кабинете, в приступе гнева бросающий ту причудливую статуэтку-часы и смеющийся словно гиена, хотя его сестра только что умерла. И подмигивание…

– Не уверена… – призналась я. – Я очень благодарна вам, правда. Но можно дать ответ завтра утром? Мне нужно все хорошенько обдумать.

Мужчина улыбнулся, хотя улыбка была натянутой – не враждебной, но… напряженной. Его что-то тяготит? Мучает? А может, виной тому просто мой инстинкт медсестры и я тороплюсь с выводами?

– Прошу прощения, – сказал он, – но боюсь, мне необходимо вернуться в долину Гудзона первым же утренним поездом. Через два часа.

Два часа?

– Сэр, умоляю, я не спала со вчерашнего дня…

– Мистер Восс любезно жертвует больнице крупную сумму, – твердо произнесла сестра Хелен. – Очень крупную.

– Но…

– В обмен на твои услуги он профинансирует всю программу обучения медсестер в следующем году, – продолжила монахиня. – Мы сможем расширить ее – даже вдвое – и принять больше девушек. Согласившись, ты поможешь всем нам. Мы сможем спасти столько жизней…

Я почувствовала себя загнанной в угол и прижатой к стенке. Снова вспомнился Восс в тот момент, когда он увидел Бетани. Часть меня надеялась, что, оказавшись рядом с ним, я наконец-то получу ответы о «даре», который, похоже, нас связывал. Но как? Спросить его прямо? Знает ли он больше, чем я?

Нет. Этому не бывать. Девушка вроде меня не должна даже вступать в разговоры с такими людьми, как он. Паника стиснула грудь. Я сглотнула и с тревогой спросила:

– И как долго продлится эта частная практика?

Джентльмен провел кончиками пальцев по краю своего котелка.

– Не знаю. Пару месяцев? Когда сестра моего хозяина дошла до этой стадии, ее конец был стремительным. Сомневаюсь, что он переживет зиму. Но, независимо от положения человека, каждый заслуживает право почить с миром, под присмотром доброго сердца… Не так ли, медсестра Молли? Разве не всякая жизнь дорога?

– Помни о своей клятве, – ободряюще подсказала сестра Хелен.

Разумеется, я помнила. Пятый пункт: «Дорожить каждой жизнью». Я не раз спорила с докторами, которые готовы были махнуть рукой на бедных иммигрантов вроде меня. Но теперь меня саму вынуждали применить ту же логику к богатому воротиле с Уолл-стрит, который мог позволить себе просто купить больницу, чтобы получить желаемое. Это казалось неправильным.

Но придраться у меня тут ни к чему не получалось. Так же, как не получалось вырвать плечо из-под крепкой, спокойной руки монахини. Сестра не допускала возражений.

– Я правильно услышала? – вдруг прошептала у самого уха Бетани, появившаяся без всякого предупреждения. – Мы едем в особняк Чарльза Восса? Скажи, что это правда, Молли! Ты должна согласиться. Это тот шанс, которого я так ждала! Мы будем жить как принцессы!

Я не хотела говорить ей, что вряд ли она сможет последовать за мной так далеко, на север штата. Ни одному призраку еще не удавалось. Черный жених являлся мне в разных частях города, но я не видела его уже целый год.

Если уеду за город, то, скорее всего, потеряю Бетани.

И какой бы раздражающей она ни была – упрямой, пустоголовой, ленивой, – Бетани долгое время оставалась единственной моей спутницей. С ней я не чувствовала себя одинокой, а это было роскошью, которой я не знала с тех пор, как ушла мама. Я не хотела от этого отказываться. И не хотела сдаваться в поисках причины ее смерти. Но потом вспомнила, как Восс, казалось, увидел Бетани… вспомнила его жуткий смех. Может быть, это даже к лучшему, что она не сможет отправиться за мной туда.

На грудь тяжелым камнем легла печаль.

– Значит, решено? – спросил мужчина.

Я переводила взгляд с монахини на мистера Хоффмана и обратно. Ни одной достойной отговорки не приходило в голову. Сердце билось, словно загнанный зверь. Я посмотрела на сияющее от радости лицо Бетани – и сердце сжалось еще сильнее.

– Моя девочка никогда меня не подведет, – уверенно сказала сестра Хелен и похлопала меня по плечу.

Я почувствовала, как киваю. А что еще оставалось? Все-таки я была хорошей девочкой и делала то, что мне велели, – даже если это шло вразрез с моими желаниями. Так я поддерживала видимость нормальной жизни, которая на самом деле таковой не была.

– Превосходно! К обеду вы уже будете лакомиться фирменным супом мисс Филомены, – с натянутым весельем воскликнул мистер Хоффман, а в его глазах застыл отчаянный огонек радости.

Он чего-то недоговаривал? Или я просто неверно его воспринимала? Глаза у меня никак не хотели фокусироваться. В таком жалком состоянии – без сна и с обезумевшим сердцем, гулко стучащим в груди, – трудно было быть уверенной хоть в чем-то.

Мистер Хоффман не мог дождаться, чтобы покинуть комнату, – это я понимала прекрасно. А сестра Хелен сияла так, будто не могла дождаться, когда обналичит чек. Бетани подпрыгивала и хлопала в ладоши.

Я лишь смогла пожать протянутую руку мужчины. И над городом начало вставать солнце.

Моя жизнь больше мне не принадлежала.

Впрочем, думаю, она и так мне никогда не принадлежала.

Глава 3

Поезд дернулся, вырывая меня из дремы. Правым коленом я ударилась о чью-то ногу и на мгновение, в полусне, не сразу пришла в себя, увидев, как в окно купе проникли лучи утреннего солнца. За окном мелькал осенний пейзаж: буйство огненно-оранжевых и золотых крон. Как бы красиво это ни было, я не могла отделаться от ощущения, что меня увозят прочь от всего, что было для меня важно.

От моего обучения сестринскому делу. От моих напарниц-сестер. От больницы и моих пациентов.

Даже от Бетани. Я пробовала позвать ее, когда садилась в поезд, но она так и не появилась.

И теперь я боялась, что больше ее никогда не увижу.

Меня отправили куда-то в дебри Нью-Йорка вместе с незнакомцем, который с момента посадки едва удостоил меня парой слов. Возможно, это было и к лучшему: я была настолько измученной и опустошенной, что уснула под тихий стук рельсов почти сразу после отправления.

Сдерживая зевок, я оторвала взгляд от окна и обнаружила, что мистер Хоффман теперь сидит рядом со мной на скамье у дверей купе. Склонившись вперед, он покачивался, опершись локтями на колени, бережно держа в руках что-то маленькое и тихо нашептывая себе под нос какую-то молитву или заклинание:

– Matres, matres, matres…[9]

Это был не английский и даже не его родной немецкий язык. Мужчина страдал физически и душевно. Я прочистила горло, и он вздрогнул, выпрямившись на месте.

– Вы проснулись, – сказал он, быстро убрав в карман то, что держал в руках. – Простите, я немного задумался.

Создавалось впечатление, будто я прервала его личную молитву.

– Вы в порядке, сэр? Выглядите ужасно бледным. У вас болит мизинец? Или вы не любите поезда?

– Нет, – рассеянно ответил он. – Со мной все хорошо. Или будет, когда мы доберемся до Тарритауна.

– Вы уверены? Если вас укачивает…

Мистер Хоффман махнул дрожащей рукой, подтверждая, что с ним все в порядке.

– Со мной все будет хорошо, спасибо, швестер Молли. Я редко покидаю поместье без господина Восса. Будет облегчением вернуться в Ривербенд. Мы уже близко. Осталось всего несколько минут.

Мне не очень верилось, что с ним действительно все в порядке, но он был тверд, и я оставила его в покое. Одним из уроков, который усвоила от сестры Хелен, было то, что медсестры должны прислушиваться к желаниям своих пациентов, ведь врачи часто этого не делают. Поэтому я постаралась игнорировать собственные опасения и дать этому человеку возможность успокоиться.

– Пока вы спали, я разрешил кондуктору прокомпостировать ваш билет, – сказал он, протягивая мне бумагу с дальнего края скамьи. – Надеюсь, вы не возражаете.

– Вовсе нет, большое спасибо, – ответила я, спрятав прокомпостированный билет в пальто и подавив зевок. Затем глянула в окно, пока он приводил в порядок одежду. Железная дорога Нью-Йорк – Гудзон соединяла Нью-Йорк на юге штата с Олбани на севере, и где-то посередине, неподалеку от самой реки Гудзон, которая сейчас извивалась за окном, наш поезд проезжал через сельский городок Тарритаун.

Теперь я была дальше на севере, чем когда-либо за свою короткую жизнь, и, осознав это, я на мгновение растерялась:

– Не думала, что просплю весь путь. – Хотя я все еще была как в тумане и мне не мешало бы отдохнуть и хорошенько выспаться. – Слуги уже ждут нас?

Хоффман кивнул:

– Да, они с нетерпением ждут встречи с вами. Боюсь, за последний год хозяин распустил часть прислуги – тех, кто просто стал не нужен. Но костяк остался. Вы познакомитесь с ними. Кухарка Филомена примерно вашего возраста, так что вам будет с кем поговорить.

Меня это обрадовало, хотя я снова с грустью подумала о Бетани.

– Дом в трауре? – спросила я. – Из-за сестры?

Он отвел глаза, избегая моего взгляда, и потеребил лацкан своего сюртука.

– Да. Это было… большим шоком. Неожиданностью. Мы все… скучаем по мисс Агнес.

В его ответе было что-то странное, но я не могла понять, что именно. Он отвернулся и уставился на дверь купе. Возможно, он дружил с сестрой господина. Мне совсем не хотелось бередить его горе, поэтому я оставила эту тему.

– В доме есть хозяйка?

– Хозяин так и не женился, – ответил он, быстро покачав головой и сунув руку в карман сюртука. – И не думаю, что когда-нибудь женится.

Забавно для миллионера, особенно для того, кто теперь, когда его сестра умерла, остался последним в роду. Кому он оставит семейное состояние? Штату Нью-Йорк? Мама всегда советовала не копить богатство, потому что, если я умру и у меня не будет ни мужа, ни детей, ни семьи, правительство заберет все мое имущество.

Я планировала покинуть этот мир так же, как и пришла в него, – без гроша за душой.

Ни один человек не владеет мной или моим имуществом. Я свободна. Даже в этом поезде.

Эта мысль немного приободрила меня.

Река сделала изгиб, и вдали выросли шпили нескольких зданий. Поселок. И железнодорожная станция. Мы почти приехали.

Пальцы мистера Хоффмана скользнули в карман, схватили спрятанный предмет и торопливо сжали. Когда он заметил приближающийся городок, его плечи расслабились от облегчения.

– Сэр, вы точно в порядке? – В больнице я усвоила, что между заботой и навязчивостью проходит тонкая грань, но не смогла удержаться и спросила в последний раз.

Он медленно прикрыл глаза, затем снова открыл. Погладил густые усы и пробормотал:

– Ничего, ничего. Мне станет лучше, когда мы доберемся до поместья.

Я ему не поверила. С мистером Хоффманом явно что-то было не так. Я перебирала в голове возможные диагнозы. Он был бледен, взволнован, его била дрожь, а лоб покрывала испарина. Неужели ему было так стыдно признаться, что он нездоров?

Поезд замедлил ход, приближаясь к видневшемуся впереди городу. Низкое белое марево тумана укутывало пшеничные поля. Нервы у меня звенели, словно натянутая струна. Мистер Хоффман поднялся, чтобы снять с багажной полки свой саквояж.

У меня было немного багажа – всего три небольших чемоданчика. В первом лежали моя одежда и личные вещи. Бледно-голубое платье, белый передник и красное вязаное фишю[10], которым я укутывала плечи для тепла, были не просто сестринской формой, а моей лучшей одеждой. Придется носить ее каждый день, пока я на практике, и с этим ничего не поделаешь. Все-таки я работала. У меня было еще два комплекта корсажей и юбок, но один предназначался исключительно для официальных случаев, а другой столько раз был заштопан, что я его немного стеснялась. Тем не менее я положила и его – вместе с теми немногими личными вещами, что у меня были, – в старое кожаное портманто[11] мамы, которое она привезла много лет назад из Ирландии.

Вторым чемоданчиком служила небольшая коробка с моей сестринской лампой. И наконец, чтобы облегчить мою работу в имении, больница одолжила мне черную кожаную сумку Гладстона[12] – такую обычно носят врачи. Эта сумка была запасной и раньше принадлежала доктору Кэри, хирургу, скончавшемуся от старости пару недель назад. Сестра Хелен наполнила ее запасными медицинскими инструментами и закупоренными бутылочками с наспех подписанными лекарствами: «ОТ СПАЗМОВ ЖЕЛУДКА» и «СНОТВОРНОЕ».

– Мы уже идем! – громким шепотом воскликнул мистер Хоффман, нетерпеливо притоптывая ногой, пока поезд замедлял ход.

Я уставилась на него с колотящимся сердцем. С кем он разговаривает? В купе находились только мы с ним, а раздвижная дверь была плотно закрыта. Напряженная тишина заполнила тесное пространство, и я начала всерьез сомневаться в его рассудке. Хоть я и гордилась своей выдержкой и умением справляться с трудностями в роли медсестры, происходящее выходило далеко за рамки моей подготовки.

В душе возникло неприятное предчувствие. Я была в нескольких часах езды от дома с человеком, которого не знала и который, возможно, был душевнобольным. Если что-то случится, у меня нет денег, чтобы купить обратный билет без его помощи. Плохо дело.

Поезд зашипел. Я мельком глянула в окно и увидела клубы пара и угольной копоти. Мы прибыли на небольшую железнодорожную станцию, но она была не для пассажиров – платформа предназначалась только для разгрузки грузов. Судя по всему, все остальные пассажиры нашего поезда отправлялись дальше на север.

Кондуктор открыл дверь нашего купе, чтобы помочь сойти с поезда.

– Сэр? – тихо позвала я мистера Хоффмана, осторожно коснувшись его локтя.

Тот подпрыгнул от испуга. Казалось, он погрузился в собственные мысли и выглядел растерянным. Помнил ли он вообще, кто я такая? Он вздрогнул, будто хотел стряхнуть с себя тягостные мысли.

– Где?.. О, прошу прощения, дорогая. Я понял… Мы на станции Тарритауна, не так ли? Почти на месте, почти…

– Вы…

– Со мной все будет в порядке, как только мы вернемся в поместье, – вновь принялся уверять он, вытирая дрожащей рукой пот со лба и сверяясь с часами. – Точно по расписанию, прекрасно. Кондуктор? У билетной кассы нас должна ждать карета. Она уже прибыла?

– Сейчас узнаем. Прошу сюда, сэр, – ответил тот.

Пронизывающий порыв ветра закрутил облака пара вокруг нас, когда мы сошли с поезда. Машинист подбрасывал уголь в топку, а кондуктор любезно подхватил мое портманто и повел нас через платформу к билетной кассе. Мы лавировали между штабелями деревянных ящиков, мешков с ячменем и резных колес от повозок, стараясь не встречаться взглядом с рабочими в потертых джинсовых робах.

Кондуктор шагал быстро, и я изо всех сил старалась не отставать, прижимая к себе медицинскую сумку и коробку с лампой. Но, обернувшись, чтобы проверить, как там мистер Хоффман, я заметила, что он отстал на несколько ярдов.

Мужчина оперся на один из штабелей ящиков и тяжело дышал.

– Мистер Хоффман! – крикнула я, бросившись к нему.

Но прежде чем успела подбежать, он рухнул на землю.

Я быстро опустилась на колени рядом, отложила коробку с лампой и сумку и нащупала пульс. Он был сильным и учащенным. Возможно, слишком учащенным.

Чтобы убедиться, что он не ударился при падении, осмотрела его голову: признаков кровотечения не было. Он громко застонал.

– Мистер Хоффман! – позвала я, ослабляя ему галстук и воротник, когда он оказался на спине. – Постарайтесь успокоиться и просто дышите. Вы горите. Позвольте немного ослабить…

Пальцы замерли, когда я оттянула ворот его рубашки. Под тканью сбоку на шее, прямо под ухом, вдруг обнаружилось пятно размером с одно пенни. На бледной коже был выцветший татуированный символ, нечто вроде герба: рога обвивали буквы «В. В».

Единственные люди с татуировками, которых я видела, были докерами и ворами – едва ли те, кого миллионеры нанимают на работу.

– Помилуйте, хозяин, – прошептал он еле слышно. Веки затрепетали, словно он пытался проснуться от кошмара.

Одна из рук у него была крепко сжата в кармане сюртука. Чтобы увидеть, не поранил ли он ее, я мягко разжала сжатый кулак. А когда взяла его за руку, чтобы успокоить, пальцы у него расслабились, и из них выпало нечто неожиданное.

Это были миниатюрные песочные часы.

Воспоминания резко вернули меня к той ночи, когда мистер Хоффман и его работодатель появились в больнице. Восс держал статуэтку в форме песочных часов. Эти же были другими – настоящими, рабочими. Одна песчинка медленно скользила по узкой горловине.

Одна-единственная песчинка на целые песочные часы. Что за чертовщина?..

– Время почти вышло, – прошептал мистер Хоффман. – Я не справлюсь… и меня накажут.

Я вгляделась в его лицо, искаженное тревогой.

– Не справитесь с чем, сэр?

Он лишь покачал головой, крепко зажмурившись, и тогда я взмолилась:

– Позвольте помочь вам, прошу. Если вам плохо – скажите мне. Если вас что-то беспокоит, я сохраню это в тайне. Даю вам слово.

С глубоким вздохом он покачал головой:

– Это моя ноша, которую я должен нести. – Мужчина протянул руку, требуя назад свою вещь.

Я вернула странные песочные часы, на которые он с отчаянием посмотрел, прежде чем положить в карман. Затем ненадолго прикрыл глаза, собираясь с духом.

– Я все еще могу успеть, но нам нужно ехать прямо сейчас.

Кондуктор поспешно подошел вместе с начальником кассы, который помог мистеру Хоффману подняться. Он извинился, объяснив свое состояние физической усталостью.

– Нам немедленно нужна карета.

– Если она еще не приехала, может, в городе можно нанять извозчика? – спросила я начальника билетной кассы. В Нью-Йорке такие двухместные экипажи были повсюду. Но здесь, похоже, никто не понимал, о чем я говорю, – все смотрели на меня так, словно я не в себе.

Щеки у меня запылали от смущения.

– Ничего подобного здесь нет, мисс, – ответил начальник кассы. – Личный экипаж мистера Восса прибыл час назад и ждет снаружи.

– Мы должны ехать немедленно! – прохрипел камердинер.

Кондуктор и начальник билетной кассы поспешили вывести нас из железнодорожной станции к знакомому черному ландо, запряженному четверкой вороных тягловых лошадей, а безошибочно узнаваемый герб с золотыми стрелами указывал на то, что он принадлежал Воссу. Его роскошь и изящество резко контрастировали со скромной обстановкой Тарритауна. На этот раз впереди сидел долговязый кучер в черном, с вожжами в руках, а его лицо скрывал капюшон плаща.

Едва заметив карету, камердинер издал отчаянный возглас.

– Скорее! – крикнул он.

Внутри экипажа сиденья и стены были обиты бордовым бархатом с золотой отделкой. Два окна обрамляли шелковые занавески. Под одним из сидений стоял обогреватель, который заполнял теплом всю карету. Никогда не видела такой роскоши.

– Домой! – воскликнул мистер Хоффман, с силой постучав по потолку ландо.

Кучер щелкнул кнутом, и, покачиваясь, мы тронулись по главной улице.

Когда мы покидали станцию, я взглянула на мистера Хоффмана. Он был болен – в этом теперь не было ни малейшего сомнения. А значит, в имении мне предстоит заботиться уже о двух пациентах. Постараюсь убедить его принять мою помощь, когда приедем, как бы он ни упирался.

Но придется быть осторожной. Мысль о татуировке на шее не выходила из головы, а его странное поведение с миниатюрными песочными часами только добавляло загадочности. Может, внешность мистера Хоффмана была обманчива?

Возможно, он лишь играл роль порядочного слуги и хорошего человека.

Но, с другой стороны, мама всегда говорила, что большинство людей не бывают ни хорошими, ни плохими – они просто сильные духом или слабые. Истинно понять чужую душу невозможно. Можно узнать только свою собственную. А порой я даже и в этом сомневалась.

Глава 4

Дорога до поместья заняла чуть больше получаса. Я пыталась отогнать тревожные мысли о случившемся с мистером Хоффманом и сосредоточиться на том, что происходило за окном кареты. Это было несложно, ведь роскошное ландо с его стеклянными окнами привлекало взгляды прохожих. Мы ехали по главной улице города – Орчард-стрит, где располагалась бо́льшая часть магазинов и предприятий: фабрика повозок и экипажей, мукомольный завод, верфь и фабрика «Серебряная туфелька».

Но после тряской поездки мимо этих нескольких зданий мы покинули деловой центр города и устремились в сторону отдаленного района вдоль Гудзона, где все миллионеры Нью-Йорка строили свои дома, чтобы укрыться от шума толпы.

Глядя на эту завораживающую безмятежную красоту, я не могла их винить. Река извивалась между деревьями и полями, а по ее глади лениво плыли пароходы, борта которых украшали американские флаги и названия судов. Можно ли над Манхэттеном увидеть такую небесную ширь? Не припоминала, чтобы видела такое великолепное небо. Возможно, именно эту свободу и простор я и искала всю свою жизнь.

Это давало надежду.

Карета покатилась по узкой тропе среди рощицы, и безмолвный кучер направил четверку черных лошадей мимо фермы, окруженной небольшими домиками, из каменных труб которых поднимался дым. Обогнув поля по периметру, мы выехали на развилку. Впереди, у самого берега реки, я приметила большое здание. Разглядеть детали было невозможно – лишь внушительный силуэт на фоне бескрайнего серого неба. От одного его вида у меня тревожно заныло под ложечкой.

– Быстрее! – закричал мистер Хоффман кучеру, приподнимаясь с сиденья. – Быстрее, быстрее!

Я в испуге схватила его за руку, пытаясь усадить обратно.

– Мистер Хоффман, пожалуйста, не волнуйтесь так! Не хватало еще, чтобы вы выпали из экипажа.

Кучер щелкнул кнутом.

Карета быстрее понеслась по песчаной дороге.

Но для мистера Хоффмана этого было недостаточно.

Он был безутешен, возбужден. Дыхание стало слишком частым и поверхностным. Одна рука сжимала край скамьи, а другая нырнула в карман сюртука и достала странные песочные часы. Он прищурился, глядя на одну-единственную песчинку, медленно опускающуюся по узкому горлышку.

– А-а-ах! – воскликнул он.

– Что это за вещь? – спросила я, стараясь перекричать грохот кареты.

Он не услышал. Фризские кони мчались слишком быстро. Каждый ухаб на дороге подбрасывал меня на несколько дюймов. Ревущий ветер стучал по окнам, взметая янтарные листья и швыряя их об стекло. В этой суматохе я совсем не замечала, что происходило за пределами кареты.

– Быстрее! – прохрипел мистер Хоффман.

– Нет! – вскрикнула я, вцепившись в сиденье изо всех сил. Если мы и дальше будем мчаться с такой чудовищной скоростью, меня вывернет наизнанку. – Не надо!

Кучер выкрикнул команду лошадям и резко дернул вожжи. Я зажмурилась и пробормотала молитву. Казалось, прошла целая вечность в страхе, что меня вот-вот выбросит из кареты, прежде чем я наконец-то почувствовала, как деревянные колеса начали замедляться.

Открыла глаза.

Мы остановились перед массивными воротами, окутанными туманом. За ними по длинной аллее к нам мчалась молодая шатенка в черном платье – так стремительно, словно убегала от страшного пожара.

– Синьор Хофф! – закричала она с сильным итальянским акцентом. – Я иду к вам! Держитесь!

Добежав до ворот и с трудом распахнув их, она тяжело выдохнула. Ее лицо с резкими чертами выглядело явно обеспокоенным.

Спотыкаясь, мистер Хоффман распахнул дверь и вывалился из кареты.

– Сэр!.. – Но моя рука схватила воздух, и его тело упало на дорогу.

Он несколько раз перекатился и замер на спине, веки затрепетали и закрылись.

– Помогите же мне! – взмолилась итальянка, ухватившись за ногу мужчины. Затем начала тащить его через ворота, дюйм за дюймом. – Не стойте столбом! Он тяжелый!

Подстегнутая ее криком, я выпрыгнула из кареты и схватила мистера Хоффмана за вторую ногу. Конечно, это был вовсе не тот способ, каким следовало перемещать больного человека. Я предположила, что молодая служанка – это и есть Филомена. Она была примерно моего возраста и, вероятно, та самая повариха, о которой камердинер вскользь упоминал в дороге. Но если это и правда была Филомена, тащила она мистера Хоффмана так неуклюже и грубо, что я всерьез забеспокоилась: если я не подхвачу его с другой стороны, он может получить еще бо́льшую травму.

И все же, к моему удивлению, он лишь бормотал: «Danke, danke»[13], пока его спина скользила по подъездной дорожке.

– Его нужно перемещать как положено! – сказала я служанке. – Я учусь на медсестру и знаю, как это делается.