Принц Скорби

– Все в порядке, миссис Чемберс, возвращайтесь ко сну. Мы идем помочь пациенту.

Санитар Линч повел меня к ряду смотровых кабинетов в темном коридоре возле мужского отделения. Проходя мимо открытой двери, я заметила кучера ночной кареты скорой помощи, который разговаривал с одним из охранников больницы.

– …Что-то тут не так. Никакой банды, проезжая мимо этого переулка, я не видел, да и джентльмен этот был слишком спокоен для того, кто только что видел смерть близкого человека…

Не успела я толком переварить это, как санитар Линч направил меня в одну из смотровых, откуда доносились эти крики. Я осторожно вошла.

Воздух был пропитан потом и кровью. На деревянном столе у пьедестала с умывальником горела одна керосиновая лампа, освещавшая схему человеческого сердца. В центре комнаты доктор Далтон стоял над одним из самых маленьких мужчин, которых я когда-либо встречала в этой больнице. Возраст его был где-то между средним и пожилым, и были заметны густые, похожие на веники усы, подкрученные на концах. Мужчина сидел на краю смотрового стола, и ему зашивали рану на месте отсутствующего мизинца на левой руке. Спереди его одежда была пропитана кровью.

Камердинер богатого человека.

Справа в комнате полисмен допрашивал молодого светловолосого джентльмена в нарядном фраке, поверх которого было накинуто грязное пальто. Джентльмен был очень бледный и худой, возрастом под тридцать. Несмотря на запачканное пальто, его дорогая одежда производила впечатление богатства и престижности.

Он сжимал в руках причудливо украшенные серебряные песочные часы. Любопытно, что в них не было ни стекла, ни песка – они больше напоминали литую металлическую статуэтку, чем настоящие часы. Какова бы ни была их функция, выглядели они очень старыми, возможно, были сделаны где-то в Европе, и, судя по тому, как побелели от напряжения суставы его пальцев, вещица была для него по-настоящему дорога.

Джентльмен этот был настолько высок, что полисмену приходилось задирать голову, чтобы с ним разговаривать. Когда я вошла, оба покосились на меня.

– …И я так и не разглядел их лиц, – говорил джентльмен. – Простите, что больше ничем не могу помочь.

Он переминался с ноги на ногу, словно с трудом сдерживал нетерпение, – казалось, в любую секунду готов был выскочить из комнаты. Видимо, горе у каждого проявлялось по-своему.

– Ах, вот и ты, – сказал доктор, бросив взгляд в мою сторону. В руке он держал окровавленную изогнутую иглу с тянущейся нитью. – Помощь прибыла как раз вовремя, мистер Хоффман.

– Потерял мизинец, да? Хотите, чтобы я его зашила? – обратилась я к доктору. Я в этом была довольно хороша – единственная из медсестер, кто умел это делать.

– Нет, младшая медсестра Молли, я справлюсь сам. А у тебя, случайно, нет при себе бутылочки «волшебного сиропа для сна»? – спросил он.

Это было одно из немногих лекарств, которое я действительно знала, ведь мы часто его применяли. И не раз задавалась вопросом, не оно ли погубило Бетани.

Однако медсестрам строго запрещалось носить при себе лишние дозы чего бы то ни было – и он это знал. Куда тревожнее было другое: доктор зашивал мужчине рану без всякого обезболивания, даже не предложив никакого болеутоляющего. Неужели он уже успел так напиться?

– Простите, сэр, – сказала я, взглянув на окровавленное лицо камердинера. Его глаза встретились с моими, в них читались страх и боль. – Все лекарства, которые мне выдали перед утренним обходом, уже надежно заперты в аптеке.

– Бестолковщина, – буркнул доктор. Ничего удивительного. Он всегда был в дурном настроении и срывался на нас. Потом крикнул санитару Линчу: – Ты, сходи в аптеку за пузырьком!

– Сэр, девушка все еще лежит в карете скорой помощи. Мне нужно открыть морг, – ответил санитар, бросив джентльмену быстрый извиняющийся взгляд.

Но того нисколько не волновало, что люди обсуждали, куда поместить тело его сестры.

– Она подождет, – тихо произнес он с намеком на улыбку в глазах.

Ого! Я не могла понять: то ли он неуместно пошутил, то ли просто пытался разрядить обстановку, чтобы не поддаваться горю. Может, он не был близок с сестрой? Я совсем не понимала богачей – казалось, они живут в каком-то своем мире.

– Спроси кого-нибудь другого. У меня нет ключей от морга! – рявкнул доктор Линчу. – Лекарство! Немедленно!

Линч стремглав выскочил из кабинета. Я уже хотела было спросить, не пойти ли мне с ним, как вдруг высокого джентльмена сотряс судорожный кашель.

Приступ был настолько сильным, что полисмен отшатнулся и прикрыл лицо рукой.

Мой взгляд скользнул по резким скулам мужчины, по глазам – покрасневшим и уставшим. Когда он кашлянул в ладонь, я заметила округлые, вздутые ногти на его пальцах. «Барабанные палочки» – так это называлось. В голове мгновенно зазвенели тревожные колокольчики. Я прищурилась, вглядываясь в его лицо. Он был необычайно красив, но под красотой этой ощущалось нечто иное – будто сама гравитация тянула его черты вниз. Этот признак был слишком хорошо мне знаком.

Он проявился у мамы в ее последние месяцы жизни на этом свете.

У джентльмена был туберкулез – так называемая «белая смерть», более известная как чахотка. Страшная болезнь, поражающая легкие и другие органы, медленно и неотвратимо высасывала из человека жизнь. Постепенно легкие заполнялись жидкостью, и в какой-то момент человек просто переставал дышать.

Иногда болезни требовались долгие годы, чтобы полностью… «поглотить» человека.

И никто не знал, откуда она берется, как ее предотвратить и чем вылечить.

Сердце болезненно сжалось. Только не думай о последних днях мамы…

Я прогнала застарелую боль и спросила:

– Как давно у вас чахотка, мистер…

– Мистер Восс, – грубо подсказал доктор, пока джентльмен заходился кашлем.

Воздух позади меня шелохнулся, и я почувствовала, как материализовалась Бетани.

– О! Я знала, что узнаю его лицо! Это же Чарльз Восс! – прошептала она у меня за спиной.

Я попыталась отмахнуться от нее, но, как обычно, она не поняла намека и продолжила надоедливо жужжать, точно назойливый комар. Не то чтобы кто-то еще мог ее услышать, но от старых привычек трудно избавиться.

– Ну, знаешь, тот самый знаменитый сынок магната с Уолл-стрит. У него еще сестра-близнец есть, Агнес. Их фотографии были на первой полосе газеты, где они стояли перед своим загородным особняком на Гудзоне, помнишь? После того, как их родители погибли в Европе.

Я не имела ни малейшего представления, о чем она говорит. Впрочем, в отличие от Бетани, никогда не тратила свободное время на местные сплетни.

– Мистер Восс! – повторила я громче, перекрикивая его затянувшийся кашель. – Я слышала лишь обрывочные подробности произошедшего этим вечером, но, полагаю, это могло спровоцировать приступ вашей чахотки. Как давно вы больны?

Кашель приводил его в бешенство. Я понимала – мама тоже злилась на свою болезнь.

– Это ничуть не лучше предыдущего! Черт бы все побрал! – сорвался он.

В порыве гнева мужчина швырнул на пол металлическую статуэтку в форме песочных часов, которую все это время держал в руках. Та с глухим лязгом отскочила от плитки, покатилась по полу и остановилась под смотровым столом – прямо у болтающихся ног камердинера.

Я прищурилась, глядя на брошенные песочные часы, затем посмотрела на лицо мистера Восса, стараясь понять смысл его слов.

– Что именно ничуть не лучше, сэр?

Но очередной приступ кашля заглушил ответ, и вместо этого я услышала, как Бетани прошептала мне на ухо:

– Желтая пресса писала: мол, у его сестры-близнеца тоже была чахотка. Видимо, это у них семейное.

Интересно. Никто толком не знал, что вызывает эту болезнь. Врачи постарше в Бельвю считали ее наследственной, а молодые называли виновниками вредоносные бактерии. Но меня больше волновало не выяснение причины, а то, как облегчить нынешнее состояние джентльмена.

Кашель мистера Восса утих. Он встретился со мной взглядом и спросил:

– Сколько вам лет, милая?

Мне было непонятно, почему его это интересует, но я честно ответила:

– Восемнадцать.

– Хм, а этот акцент… ирландский.

Он интересовался, не родом ли я оттуда? Я кивнула, но теперь насторожилась. Мне не раз приходилось сталкиваться с пациентами, которые ненавидели ирландцев и даже не желали, чтобы я к ним прикасалась. И, видимо, этот джентльмен не был исключением, потому что в его глазах мелькнуло разочарование.

– Неважно.

Ему повезло, что я не привыкла смотреть на людей свысока по всяким глупым причинам.

– Я уже несколько месяцев прохожу программу обучения, и именно я здесь самая опытная медсестра, когда дело касается туберкулеза, – проговорила я, наполовину гордясь, наполовину защищаясь.

– Не бахвалься, медсестра Молли, – осадил доктор, протягивая кетгут[5] через руку камердинера, отчего бедняга застонал. – Это не подобает юной леди.

Джентльмен, похоже, вовсе не возражал.

– Знающая, значит? Не знал, что теперь медсестер обучают в столь юном возрасте. Как… – он снова закашлялся, – занятно.

Мне ужасно хотелось рассказать ему побольше о нашей новой программе обучения медсестер, но перспектива получить нагоняй от доктора Далтона не радовала, поэтому я предпочла промолчать.

– Больной или нет, а какой красавец, – сказала Бетани, выходя из-за моей спины, чтобы получше разглядеть мистера Восса. – Готова поспорить: такой блондин обращался бы со своей невестой как с принцессой.

Мне не хотелось разочаровывать Бетани, но, думаю, он предпочитал женщин, у которых все-таки бьется сердце. Однако, когда она подошла поближе и приподнялась на цыпочки, чтобы рассмотреть его лицо, случилось нечто неожиданное.

Он повернул голову и посмотрел на нее.

Его глаза следили за каждым ее движением.

Он может ее видеть?!

Сердце бешено заколотилось в груди. Никогда – ни разу – я не встречала человека, который признавал бы существование призрака. Действительно ли он мог видеть Бетани или просто ощущал ее присутствие? Я не была уверена. Бетани бросила на меня удивленный взгляд, словно спрашивая: «Ты тоже это видишь?» – а его глаза метнулись к моим.

Он наклонил голову, будто тоже удивился. Всего на мгновение. И в этот короткий миг во мне зародилась крохотная надежда: кто-то еще мог видеть Бетани. Я была не одна – мои призраки не были плодом воображения или нервного срыва, и разум не играл со мной злую шутку. Но моя растущая надежда тут же угасла, когда на лице мистера Восса появилась тревожная улыбка.

Он подмигнул мне. «Ш-ш, наш маленький секрет», – казалось, говорили его глаза.

Затем поднял голову к потолку и громко рассмеялся, словно все происходящее было самой смешной шуткой на свете. Сестра этого человека только что погибла, а он… смеялся. От зловещего эха его голоса все внутри сжалось.

Бетани исчезла. Часто так делала, когда что-то слишком сильно ее тревожило. И она была далеко не единственной, кого насторожило странное поведение Восса, – и полисмен, и доктор Далтон нервно отступили.

– Линч! – позвал доктор. – Немедленно принеси мне успокоительное! Джентльмену нужно успокоительное, он горюет!

Было ли это горе? Я видела множество его проявлений в здешних больничных палатах – даже как муж смеялся, когда врач сообщал ему о смерти жены во время операции, будто шок был слишком велик для его разума.

Мы с камердинером переглянулись. Да, он страдал от боли. Но еще он был… В ужасе от своего хозяина.

Здесь происходило что-то, чего я не понимала. И мне это не нравилось. Смех мистера Восса оборвался, уступив место кашлю. Я мельком посмотрела на него, но взгляд камердинера – молчаливый и печальный – вернул меня обратно. По спине пробежал холодок.

Хотелось бы, чтобы он не смотрел на меня так пристально.

Словно мог заглянуть в самую душу.

Словно его душа предупреждала мою.

Глава 2

Когда я закрыла большие черные ворота перед больницей и ступила на булыжную мостовую, послышался железный скрип. Над городом взошел рассвет. Моя бесконечная смена наконец-то закончилась. Теперь я могла вернуться в сестринское общежитие и поспать. Хотя сон вряд ли придет, пока перед глазами стоит смеющееся лицо мистера Восса.

За воротами стояло роскошное черное ландо[6], пустое и тихое. Перед ним в две пары стояли четыре фризских коня. Они фыркали в прохладном утреннем воздухе, а клубы летнего тумана лениво стелились вокруг массивных копыт. Эти кони придавали экипажу вид скорее колесницы, чем кареты, и я редко видела таких изящных лошадей. Нечасто доводилось видеть и застекленные окна в карете – только когда в Нью-Йорк приезжал президент.

Когда я проходила мимо, золотой герб на гладкой двери блеснул в свете газовой лампы: изящная буква В, пронзенная двумя золотыми стрелами.

В – как в фамилии Восс.

«Это его экипаж», – подумала я, и внутри что-то сжалось от страха. Он все еще был где-то в больнице – возможно, в морге рядом с телом своей сестры.

После странного смеха Восса я больше не разговаривала ни с ним, ни с его раненым камердинером. И теперь жалела об этом. Он был единственным повстречавшимся мне человеком, который видел призраков, как и я… Мне следовало расспросить его. Теперь же я только кусала локти, что не сделала этого. Но стоило вспомнить, как он подмигнул мне, – живот тут же скрутило узлом, и я поспешила прочь от его экипажа, направляясь в сестринское общежитие, что было в паре кварталов от больницы.

Пока я торопливо шла по Первой авеню, размышляя, сколько еще теплых ночей осталось впереди, Бетани вдруг появилась рядом, на мгновение напугав меня, и без труда подстроилась под мой шаг.

– Худшая смена в моей жизни, – сказала она, обхватив себя руками. – Ты видела, что там произошло? Чарльз Восс посмотрел на меня! На меня! На самую обычную Бетани Кросс! – Она сделала пару приплясывающих шагов и глупо заулыбалась: – Может, из-за кашля ему придется остаться на ночь. Тогда мы увидимся утром.

– Такие, как он, не остаются в общественных больницах, – напомнила я ей.

И оказалась права. Когда я вернулась на следующую смену, Восс и его камердинер уже давно испарились, оставив после себя лишь слух о странном визите. Даже тело его сестры увезли в частный морг.

Как и большинство пациентов, они приходили, получали лечение и уходили, чтобы никогда больше не появляться.

За исключением того, что, как я узнала позже, с Воссом все было иначе…

Спустя месяц, в самом конце сентября, когда в воздухе уже чувствовалась прохлада, а листья начинали менять цвет, я шла той же дорогой по Первой авеню после ночной смены. Бетани шагала рядом. К моему удивлению, она не исчезла, как все остальные призраки, которых я знала, – возможно, просто была достаточно упрямой, чтобы остаться. Я не знала. Но мне все еще не дали новую напарницу, поэтому я была рада ее компании, даже если временами она раздражала.

– Почему так холодно?

– Осень, – ответила я, шагая по освещенной луной булыжной мостовой.

– А что случилось с летом? – с искренним удивлением спросила она.

– Полагаю, время летит, даже когда ты мертв.

– Кто мертв?

Я глубоко вздохнула и продолжила идти.

Программа обучения медсестер запихнула нас жить далеко от больницы – на втором этаже Мотт-Мьюза на 26-й Восточной улице. Мотт-Мьюз представлял собой трехэтажное здание, спрятанное за более высоким, с внутренним двориком между ними; на первом этаже располагались конюшни, а выше – сдаваемые в аренду склады и жилые помещения.

Мы, слушательницы сестринских курсов, ютились в комнате на самом верхнем этаже.

Сногсшибательная вонь навоза и аммиака ударила в нос, когда я прошла мимо нескольких лошадей и кивнула конюху Бенджамину. Он сонно приподнял шляпу. Некоторые конюхи нередко отпускали в наш адрес сальные шуточки и унизительные комментарии, и, постоянно сталкиваясь с ними и с уличными бандами, вечно воюющими в этих кварталах, я всегда испытывала облегчение, когда удавалось поскорее забраться внутрь. В каком-то смысле жизнь здесь мало чем отличалась от тесного дома моего деда в трущобах Рэгпикерс-Роу на Малберри-Бенд.

Комната медсестер находилась в конце коридора. Достав ключ, я замерла, прислушиваясь к голосам, доносившимся из соседнего помещения.

– …И вы можете заметить, что иногда она разговаривает сама с собой. Когда я только познакомилась с ней, это показалось мне странным. Но вам не стоит беспокоиться о ее рассудке. Она просто… очень увлечена своей работой.

Я узнала этот голос. Речь шла о том, что я разговариваю с призраками? Легкая паника подступила к горлу и сжала грудь, и я случайно выронила ключ. Он подпрыгнул на дощатом полу и звякнул, ударившись о нижний край соседней двери.

Я застыла, молясь, чтобы никто не услышал, как падал ключ. Но соседняя дверь распахнулась, и я оказалась лицом к лицу со своей наставницей – сестрой Хелен Боуден.

– Ах, Молли, вот ты где, вернулась со смены. Именно эту младшую сестру я и хотела видеть.

Сестра Хелен руководила программой обучения медсестер. В прошлом году она даже ездила в Англию, чтобы учиться у самой Флоренс Найтингейл. Я восхищалась ею. И восхищалась бы еще больше, если бы она хотя бы захотела рассказать нам названия лекарств. Иногда я даже задавалась вопросом, знает ли наставница их сама.

Монахиня поманила меня из дверного проема своих личных покоев:

– Я хотела бы с тобой поговорить, если не возражаешь. Проходи.

В груди поднялась новая волна паники. О чем? Сегодня я самостоятельно вправила мужчине руку, но… это было непросто. Неужели я все испортила? Я боялась, что меня ждут неприятности. Ведь прежде я бывала в комнате сестры Хелен всего один раз.

– О-о-о, ты влипла, – насмешливо протянула Бетани.

Я отмахнулась от нее, и на этот раз, к моему облегчению, она поняла намек и исчезла.

С замиранием сердца я переступила порог комнаты доброй монахини. Внутри горела свеча и обстановка была предельно скромной: узкая кровать, письменный стол и небольшой столик с двумя стульями у большого окна, из которого виднелось светлеющее предрассветное небо, окрашенное в лиловые тона.

У окна сидело нечто, чего я никогда раньше не видела в комнате сестры Хелен.

Мужчина средних лет.

Когда он поднялся, чтобы поприветствовать меня, я сразу отметила его невысокий рост. А затем, приглядевшись, заметила, что у него отсутствует мизинец.

Мужчина выглядел куда менее жалким, чем при нашей прошлой встрече… и теперь вовсе не был залит собственной кровью. Бледный и маленький, камердинер был облачен в коричневый твидовый костюм и сжимал в руках котелок. Его серебристые бакенбарды были безупречно подстрижены и идеально сочетались с густыми усами, напоминающими метлу.

Он поправил золотые очки в тонкой оправе и пробормотал:

– Да, это она.

Кто – она? Я? Сердце холодными клешнями сжала тревога. Что он вообще здесь делает?

– Мистер Хоффман, – начала сестра Хелен, – это моя самая способная ученица, Молли О'Ринн. Та самая девушка, о которой мы говорили. Она потеряла мать из-за чахотки несколько лет назад. И, если не ошибаюсь, именно она была дежурной младшей медсестрой, когда вас и мистера Восса привезли в прошлом месяце, верно?

– Да-да, именно так. – Джентльмен вежливо склонил голову: – Рад официально познакомиться с вами, медсестра Молли. Особенно при более приятных обстоятельствах, – произнес он с сильным немецким акцентом.

Я кивнула:

– Взаимно, сэр.

– Медсестра Молли… На моем языке – швестер[7] Молли.

– Вот как? – Я быстро улыбнулась, бросив вопросительный взгляд на сестру Хелен, а затем сказала мужчине: – Ваш мизинец, похоже, хорошо заживает. Рада видеть, что швы уже сняли.

Лишь тогда черная повязка на его плече бросилась в глаза. «Формальный траурный аксессуар в память о сестре Восса», – мелькнула мысль.

– Могу ли я, м-м-м… чем-нибудь помочь вам, сэр?

Он мягко усмехнулся и прочистил горло, прижав к губам кулак.

– Да, разумеется. Дело серьезное. Именно о нем я и говорил с достопочтенной сестрой.

Должно быть, я слишком долго стояла в молчании, потому что сестра Хелен мягко забрала у меня из рук сестринскую лампу и поставила на стол. Затем помогла снять шерстяное пальто и аккуратно усадила на свободный стул рядом с мужчиной.

– Перед тобой стоит великая и почетная задача. И я знаю: ты – именно та, кто сможет откликнуться на этот призыв, – прошептала она мне на ухо с едва сдерживаемым воодушевлением.

Любопытство взяло верх, и я осторожно опустилась на стул, позволяя пышным складкам голубой формы аккуратно расправиться на спине.

– Моя дорогая девочка, – сказал мистер Хоффман, – работодатель направил меня к вам с крайне срочным и важным поручением.

– Тот самый джентльмен, что потерял сестру?

– Вы помните, – произнес мистер Хоффман, и это прозвучало почти как вопрос.

Я вежливо улыбнулась:

– Помню. Восс, кажется?

– Чарльз Восс, – поправила сестра Хелен. – Его отец, Паркер Восс, был финансистом, известным как Молот Уолл-стрит.

Я ничего не знала о воротилах с Уолл-стрит, и, должно быть, это ясно отразилось на моем лице, потому что мистер Хоффман сказал:

– Ну ничего страшного. Вы еще молоды. Отец мистера Восса сколотил состояние на Уолл-стрит, и имя Воссов имеет вес в этом городе. Даже больше, чем у самого мэра. В прошлом году он и его жена погибли при трагических обстоятельствах, и все наследство перешло к Чарльзу. В том числе роскошное поместье на Гудзоне[8], верхний Нью-Йорк, в районе Тарритауна, что неподалеку от Слипи-Холлоу.

– Пару часов на поезде, – сообщила мне сестра Хелен, вешая мое пальто на крючок с обратной стороны двери.

Мужчина кивнул, крутя в руках котелок.

– Он отправил меня в город с крупной суммой, чтобы нанять сиделку с проживанием.

Сиделку с проживанием?

– Ох, – сказала я, осознавая. – Из-за его туберкулеза?

– Да, именно так. Его состояние ухудшается. В начале этого месяца он несколько дней не вставал с постели, а наш местный врач толком не помог. Его сестра страдала более тяжелой формой болезни перед смертью, и мой господин боится, что с ним происходит то же самое. Ему нужен профессиональный уход.

Сердце бешено заколотилось. Чего он хочет от меня? Я ведь еще не профессионал. Пока нет. Свидетельство я получу только после завершения обучения.

– Когда мистер Хоффман пытался выяснить имя медсестры, которая говорила с его хозяином той ночью в больнице, он спросил, есть ли среди медсестер кто-то с опытом ухода за родственником, больным чахоткой, – объяснила сестра Хелен. – И мне сразу вспомнилось твое лицо. Ты – единственная из моих девочек, у кого есть такие познания и опыт.

Горькие познания. Я покрутила кладдахское кольцо на среднем пальце и почувствовала знакомый укол горя, когда вновь всплыли темные воспоминания.

– Вы будете почетной гостьей в поместье Ривербенд, – расписывал мистер Хоффман. – Все ваши нужды во время вашего пребывания будут удовлетворены. Там есть повариха и экономка, это обычная прислуга. А Гудзон зимой, должен сказать, просто удивителен. – Он шмыгнул носом, поправил очки и с гордостью улыбнулся: – Особняк великолепен.

– Какая прекрасная возможность для молодой девушки, – проговорила сестра Хелен, не в силах скрыть радость в голосе.

Я же не разделяла ее радости. Все было слишком внезапно, и я чувствовала себя товаром – как мясо, как породистая молочная корова, которую отправляют на северную ферму с хорошим пастбищем, чтобы давала больше масла.

– Простите, сэр, но, боюсь, произошла ошибка, – сказала я. – Мне искренне жаль слышать о состоянии вашего хозяина, но я не сиделка с проживанием. Не профессиональная. По крайней мере, до тех пор, пока не получу свидетельство. Я учусь по программе и не могу просто бросить учебу, равно как и свои обязанности перед сестрами. Я дала серьезную клятву.

Голова мужчины слегка повернулась в сторону сестры Хелен, и та мягко рассмеялась.

– Моя дорогая, упрямая девочка, – заговорила она, – твоя преданность работе в больнице достойна всяческой похвалы. Я ведь говорила вам, мистер Хоффман, что она у меня лучшая, не так ли?

– Да, сестра, – с улыбкой согласился тот. Он выглядел воодушевленным. И, пожалуй, немного встревоженным.

Монахиня сцепила руки на черной юбке и повернулась ко мне:

– Эта частная практика является отличной возможностью узнать что-то новое, от этого глупо отказываться, дитя мое. Тебе предстоит проверить свои навыки на деле, принимать решения на ходу и руководствоваться здравым смыслом. Здесь нужен человек рассудительный, надежный и серьезный. И если кто и способен справиться с такой задачей, так это ты.