Принц Скорби

Дженн Беннетт

Принц скорби

The Prince of Mourning

Copyright © 2025 by Jenn Bennett

All rights reserved This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© ООО «РОСМЭН», 2026

Дом смертиБоги ночных земель

Подземное царство, где начинается путь мертвых к их последнему пристанищу.

Повелитель Смерти

Энн Воскресший

Правитель Преисподней

Повелительница Смерти

Эйса-Плакальщица

Покровительница Преисподней

Перевозчик мертвых

Рут Безмолвный

Тень Преисподней

Принц Убийства

Кеш Колющий

Убийца человечества

Принц Эпидемии

Кор Оскверненный

Осквернитель земли

Принц Войны

Майт Жестокий

Меч Преисподней

Принц Отчаяния

Фэг Безнадежный

Похититель мертвых

Принцесса Милосердия

Пела Великодушная

Сердце Преисподней

Принц Скорби

Нин Скорбный

Причитальщик мертвых

О Смерть! О Смерть!Смилуйся над грешным, не будь столь сурова.Даруй мне прожить еще немного.Я не готов, позволь чуть-чутьПорадоваться и пожить среди мирских забот.Благодарен буду за отсрочку дня,Ведь дочь есть у меня – прекрасная и милая моя.Позволь узреть, как под венец пойдет с тем, кто полюбился.Позволь лишь это – и больше не прошу.Американская народная баллада

Пролог

До встречи с ней они все казались мне одинаковыми.

Каждое взаимодействие с ними было лишь частью моего долга, бесконечной чередой повторов с редкими исключениями, и так день за днем. Между мной и ими существовала непререкаемая граница, и мне не оставалось ничего другого, кроме исполнения роли, для которой я был рожден.

Смотри, но не трогай.

Помогай, но не чувствуй.

Слушай, но не отвечай.

Этим правилам я следовал без вопросов и сомнений. Все же правила созданы не просто так, и я считал, что они установлены теми, кому я доверял. Сама природа жизни и смерти, сама сущность бытия окажутся под угрозой, если я сверну с предначертанного пути.

А потом я увидел ее, такую маленькую фигурку. Хрупкую девушку, обреченную влачить жалкое существование среди тех, кто не видел ее истинную натуру.

Но я увидел.

Вернее, это она увидела меня.

Именно это привлекло мое внимание – устремленные на меня бледно-голубые глаза. Сбой в привычном порядке вещей. Она не должна была заметить меня. Никто не должен меня замечать. С тех пор, когда я приступил к исполнению своих обязанностей, мимо меня проходили тысячи, но никто не обращал на меня внимания.

До нее.

Смотри, но не трогай. Помогай, но не чувствуй. Слушай, но не отвечай.

Я нарушил все эти правила, и даже больше.

Но если бы мне пришлось вернуться в этот момент, я бы не стал долго размышлять.

Ради нее я готов нарушить любое правило…

Глава 1

Август 1873. Нью-Йорк

После полуночи в коридоре администрации больницы всегда было пусто. Я оглянулась, чтобы убедиться, что действительно осталась одна, и заглянула сквозь решетку аптеки на первом этаже. Аптекарские пузырьки, жестяные коробочки с порошками и баночки с лекарствами хранились вне моей досягаемости, в темных уголках, надежно запертые. Они манили слаще баночек с помадкой из шоколадной лавки на Мейден-лейн. И определенно, были более запретными.

В больнице Бельвю ключи от аптеки доверяли санитарам. Мужчинам. И врачам. Мужчинам. И аптекарям. Мужчинам. И даже уборщикам. Тоже мужчинам, конечно.

Но нет, только не нам, медсестрам. Слишком молодые, слишком женственные.

Наверное, наличие у меня груди мешало моему мозгу постичь эту логику.

Мне даже не полагалось знать названия большинства больничных лекарств, хотя я уже три месяца проучилась на курсах подготовки медсестер в Бельвю. Половина моей работы заключалась в том, чтобы раздавать загадочные препараты из этих самых склянок.

Я выучусь всему самостоятельно, чего бы мне это ни стоило.

– «Карум… карви»? – прочитала я слова, написанные на ближайшей керамической склянке. Латинскую надпись обрамлял цветочный узор. – Как думаешь, что это значит? – прошептала я своей спутнице. – А там рядом сильное седативное? Они как-то связаны? Хм…

Рыжеволосая слушательница курсов неожиданно закружилась напротив массивных напольных часов в темном коридоре, рассматривая, как взметнулись юбки сестринской одежды василькового цвета.

– Молли О'Ринн, ты самая упрямая девушка из всех, кого я знаю.

Она, что, пыталась меня задеть? Я не поняла.

– Жаль, что нас не учили латыни в школе.

Подавив зевок, Бетани прекратила вертеться.

– Знала бы я латынь, отец уж точно не отправил бы меня сюда. Вообще не понимаю твою одержимость.

Я крепче вцепилась в ручку своего сестринского светильника и подняла его повыше, продолжая вглядываться в полумрак аптеки.

– Сто раз тебе говорила: я не успокоюсь, пока не докажу, что врач ошибся, когда выдал тебе те два пузырька.

– Какие еще пузырьки?

Бедная Бетани. Она действительно не помнила собственной смерти.

Впрочем, большинство призраков не помнили. По крайней мере, ни один из тех, кого я видела. Хотя за все свои восемнадцать лет мне не довелось повстречать человека, кто тоже видел мертвых. В детстве это безумно пугало, но с годами я привыкла к встречам со случайными призраками. И это стало моим большим секретом.

Большинство людей просто отказывались верить, что кто-то способен видеть нечто незримое для них. Да и разве можно винить их за это?

Румяная младшая сестра Бетани Кросс выглядела такой же живой, как и любой смертный, бродивший по больничным коридорам. По крайней мере, для меня. До тех пор, пока я не заглянула ей в глаза. И пока не попыталась отыскать ее тень.

Бедняжка Бетани скончалась в начале лета – спустя месяц после начала наших курсов. Во время обхода она неожиданно почувствовала недомогание, и один из врачей дал ей, как он до сих пор уверял, самое обычное лекарство от кашля. Что бы это ни было на самом деле, оно убило ее в течение часа. Я была уверена, что врач по ошибке дал Бетани лекарство, предназначенное для кого-то из пациентов. Однако ни он, ни руководство больницы не признались в халатности, ведь на кону стояла их блестящая новая программа обучения медсестер. В официальном заключении больницы скоропостижную смерть Бетани назвали «трагичной случайностью». А поскольку она была никому не известной девушкой из бедной семьи, об этом случае благополучно забыли.

Ужасная несправедливость.

– Нас не должно волновать содержимое этих пузырьков. Ты слишком любопытная, – пробормотала Бетани, качая головой и заглядывая в темноту аптеки. – Всегда первой поднимаешь руку на занятиях и задаешь вопросы. И всегда пытаешься поставить под сомнение указания врачей. Это неразумно!

Неразумно? Чертов призрак поучает меня разумности? Да Бетани вообще не должна была тут находиться.

– Слушай, я понимаю: ты не помнишь, что с тобой случилось…

Она надулась:

– Ничего со мной не случилось. О чем ты вообще говоришь?..

Бесполезно. За последние несколько недель мы десятки раз поднимали эту тему. Большинство призраков, с которыми я сталкивалась, просто застряли в петле своей повседневности – им не было дела ни до разговоров о собственной смерти, ни до чего-либо еще, если уж честно. Я могла их видеть. Могла с ними говорить. Но стоило попытаться дотронуться – и моя рука проходила сквозь воздух.

Я вздохнула и попробовала зайти с другой стороны:

– Подумай вот о чем. Медсестры могут больше, чем просто выносить ночные горшки и измерять температуру, будь у них нужные знания. И я хочу учиться. Хочу помогать людям, понимаешь? – взволнованно прошептала я. – Почему стремление к знаниям считается чем-то… запретным?

– Потому что они умнее нас. Эх, эта смена когда-нибудь закончится? – Бетани снова зевнула и пробормотала рассеянно: – А можно видеть сны наяву? Мне кажется, мой мозг решил, что с него хватит, и просто отключился.

Глядя на нее, можно было подумать, что она всю ночь трудилась, стирая пальцы в кровь. Она откинула с плеча растрепанную рыжую косу и нахмурилась, покосившись на сестринские карманные часы, приколотые вверх ногами на корсаж платья – так, чтобы можно было видеть циферблат, когда заняты руки. Да. Раньше – когда Бетани еще была жива – такие часы висели и у нее на груди… Теперь же эти самые часы были приколоты к верху моего платья: после ее смерти, поскольку Бетани была моей напарницей, мне отдали часть ее сестринских принадлежностей.

И, в отличие от призрака Бетани, я была измотана и телом, и душой, но до финишной прямой оставалось совсем немного. Через несколько минут моя смена закончится и я наконец-то смогу уйти из больницы и уснуть как… ну как убитая. Даже не верится, что с тех пор, как я покинула свою комнату, прошли уже целые сутки.

Нельзя засыпать. Надо собраться…

Я только что завершила последний предрассветный обход, и это была моя последняя на сегодня возможность выучить названия лекарств, пока в коридоре никого нет. Поэтому проигнорировала Бетани и вернулась к своей секретной миссии, прижавшись лбом к решетке аптечного окошка.

– Экстракт смолы бензойного стиракса, хм… – Я сделала пометку карандашом, висевшим на одной из цепочек затейливой серебряной шатленки[1], прикрепленной к поясу передника. Ударяясь друг о друга, поверх юбки позвякивали и другие предметы: маленькие ножнички, миниатюрный блокнот, в котором я вела записи, ложечка для (пока неизвестных мне) лекарств и футляр с булавками для перевязок. – Как думаешь, это что-то для пищеварения?..

Бетани вздохнула:

– Мне все равно. Я тут только потому, что отец говорит, что у меня скучное лицо и я похожа на голодного крысенка, а значит, замуж меня никто не возьмет.

У меня отвисла челюсть.

– Чушь собачья. Да кто, ради всего святого, станет говорить такое собственной дочери? – Справедливости ради, никого из нас нельзя было назвать классической красавицей: первые шесть студенток, отобранные для участия в программе обучения медсестер, должны были обладать умом, крепкими нервами и желательно «непримечательной внешностью». Мужчины-врачи опасались, что чересчур привлекательные девушки будут «отвлекать» мужчин-пациентов, а сами красавицы, по их мнению, все равно рано или поздно оставят работу ради замужества.

Почувствовав неловкость, я принялась теребить темно-каштановые пряди, выбившиеся из шпилек за время дежурства. Рассеянно задалась вопросом, что Бетани сказала бы о моем лице – более округлом, чем у нее, но не менее заурядном. Единственное, что хоть немного выделяло меня, так это доставшиеся от матери светло-голубые глаза.

Я нахмурилась, глядя на Бетани.

– Знаешь, если бы мой отец сказал мне такое, я бы…

– Лили говорит, что твоя мать никогда не была замужем, так что у тебя и отца-то настоящего не было, – перебила она.

Когда остальные медсестры успевали сплетничать? Хотя не то чтобы она была неправа. Мой отец когда-то работал в морге – в подвале этой самой больницы. Он так и не женился на матери. Более того, до трех лет и вовсе отказывался признавать меня своей дочерью. Я узнавала о нем урывками: по обрывкам чужих рассказов да по случайной монетке на сладости… пока он не исчез – и из больницы, и из нашей жизни, когда мне было восемь.

Я увидела его снова почти через год – он бродил по улице возле входа в морг, где некогда работал. Что-то бормотал себе под нос и даже не узнал меня. Но по-настоящему меня поразило другое – нечто настолько неуловимое, что легко было не заметить: его тело не отбрасывало тени, а в глазах не отражался свет. Знаете ту крохотную искорку света в глазах у людей? Ее не было. Свет не отражался, потому что тела больше не существовало. Осталась лишь иллюзия его личности – застрявшая, беспокойная и одинокая.

Мой отец был первым призраком, которого я увидела.

Бетани – тридцать первым.

– А твой отец, значит, эксперт по бракам? – бросила я в ответ. – Что он, сваха, что ли? Или ясновидящий, который видит будущее? – Я театрально помахала пальцами, издавая жуткие звуки.

Бетани закатила глаза:

– Его только что повысили на фабрике, и теперь он говорит, что я должна зарабатывать. Я не могу говорить перед толпой – меня сразу начинает тошнить, так что о работе учительницы пришлось забыть. Оставались только должность секретаря, стирка белья или… вот это. Я и представить не могла, что будет так тяжело.

В этом и было наше различие – я обожала вызовы. Да, смены длиною в вечность мне тоже не особо нравились. Они были изнурительными. Но меня это не волновало. Я мечтала стать медсестрой, сколько себя помню.

Попасть в программу обучения медсестер при Бельвю было для меня величайшей возможностью в жизни. Заявки подали сотни, но выбрали только шесть девушек на весь город. Для меня – восемнадцатилетней иммигрантки ирландского происхождения, оставшейся без родителей, – оказаться здесь было почти чудом.

– Если честно, – продолжила она, – я бы все отдала, чтобы освободиться от этой дурацкой программы и выйти замуж. Откровенно говоря, мне безразлично, выживут эти пациенты или нет. Все равно в основном это оборванцы, копающиеся в мусоре. Будь они из приличных семей, их бы здесь не было – врачи бы приезжали к ним на дом. Так зачем нам вообще их спасать?

– Я как раз из таких оборванцев, – сообщила я своей напарнице-медсестре. – И если бы я заболела или получила травму, то пришла бы сюда. В государственную больницу!

Бетани лишь пожала плечами:

– Я бы лучше вышла замуж и детей нянчила, чем заботилась о бедняках.

До чего же нелепо. Наша программа обучения была первой в Штатах. Она основывалась на революционной работе Флоренс Найтингейл[2] из Англии, которая утверждала, что новое поколение медсестер должно быть образованным, организованным и готовым заботиться о пациентах.

Медсестры должны стать чем-то бо́льшим, чем просто личные служанки мужчин-врачей.

Они должны быть самостоятельными.

В отличие от Бетани, замужество было последним, чего я хотела.

Я взглянула на золотое кладдахское кольцо[3], оставшееся мне от матери-ирландки: две руки, держащие увенчанное короной сердце. Единственное украшение, что у меня было, и мое самое ценное имущество. Изначально оно принадлежало маминой подруге детства из Килкенни в Ирландии. Та завещала его ей, когда мама уезжала в Америку вместе с моим дедом. Стоило мне коснуться кольца – и я почти слышала мамин мелодичный голос: «Ты рождена быть медсестрой, Молли-о. Не дай мальчику украсть твое сердце – вместе с ним он заберет и твою свободу».

Из-за того, что пережила моя мать, к которой относились как к изгою – ведь она родила меня вне брака, – я поклялась у ее смертного одра, что выберу карьеру. Никакого замужества. Никакой любви.

Ни один юноша не отнимет у меня сестринское дело. Бетани была дурой.

Она пожала плечами:

– А зачем тебе вообще знать эти латинские названия лекарств?

Я не собиралась снова напоминать ей о смерти, да и какой в этом смысл? Вместо этого нарочито драматично произнесла с издевкой:

– Вот, миссис Джонсон, примите ложечку этого неизвестного эликсира, будьте добры. Что это, спрашиваете? Понятия не имею. Но, знаете, если врач ошибся, оно может и прикончить вас. Откройте рот пошире!

Бетани снова закатила глаза, чем только сильнее вывела меня из себя.

Когда мы только начали обучение, нам выдали по сестринскому светильнику, набору инструментов на шатленке и форму – васильковое платье с белым передником. Кроме того, нас обязали выучить и произнести клятву из пяти пунктов:

Торжественно клянусь перед моими Сестрами со Светильником:

Посвятить себя благополучию душ, вверенных моей заботе.

Не принимать и не давать заведомо вредных препаратов.

Хранить в тайне все личные сведения о каждом пациенте.

Вести целомудренный образ жизни.

Дорожить каждой жизнью.

– Второй пункт нашей клятвы гласит, что мы не должны давать заведомо вредных препаратов, – напомнила я Бетани. – Ну и скажи мне, как, по-твоему, я должна его придерживаться, если не знаю, что выдаю людям?

– Проблема как раз в знании! Если ты не знаешь, какое лекарство даешь, то в чем твоя вина? Это не твоя ответственность. Просто делай, как велят врачи: выноси судна и меняй повязки, когда они пропитались кровью. Хватит играть во врача, Молли.

– Я не хочу быть врачом. Я хочу быть медсестрой, хорошей медсестрой! И мне нужны эти знания, чтобы как следует выполнять свою работу. Почему я должна быть лишена их только из-за пола и возраста? Именно из-за нехватки этих знаний ты и умерла!

– Да о чем ты говоришь?

Уф, это было невыносимо. Ни один призрак до Бетани не говорил со мной столько, сколько она. Иногда она уходила сама. Иногда – когда я велела уйти. В ее появлениях не было никакой системы, но чаще всего она откликалась, когда я ее звала. А еще она стала первым призраком, который мог следовать за мной хоть на какое-то расстояние, – остальные обычно оставались на одном месте. Наверное, Бетани была самым буквальным воплощением выражения «беспокойный дух».

Хотя при жизни мы с ней и близки-то не были. Я рвалась к учебе, а она… нет. Впрочем, большинство призраков, которых я встречала, интересовались только собственной потерянной жизнью: стоило поговорить с ними пару раз – и они исчезали. Ни один не задерживался дольше нескольких недель.

За одним исключением.

Одной аномалией, которую я так и не смогла разгадать.

Я видела его много раз за эти годы. Не знала, к какому виду призраков он относился, но он явно был другим. Совершенно другим.

Черный жених.

Так я прозвала его, когда он впервые явился мне в детстве. Это был молодой бледнолицый юноша – примерно моего нынешнего возраста, может, даже на пару лет старше, – с копной темных мягких кудрей и самым серьезным выражением лица.

Он всегда с головы до ног был одет во все черное. А на отвороте безупречного костюма красовалась бутоньерка – белая лилия и красное перо, словно он собирался на роскошную свадебную церемонию.

Впервые я увидела его, когда мне было восемь. Мама взяла меня на похороны своей лучшей подруги – той самой, что еще в Килкенни подарила ей кладдахское кольцо. Ее подруга отправилась в Америку на пароходе, чтобы поселиться у родственников в Нью-Йорке, но в пути заболела и не выжила. Денег на то, чтобы отправить тело обратно в Ирландию, не было, и ее похоронили здесь. После траурной службы мама вернулась к гробу, чтобы возложить розу. Никогда прежде не видела, чтобы она так безутешно, навзрыд, рыдала, и мне было очень больно, потому что я не знала, как ей помочь. И это пугало.

Тогда-то я впервые и увидела его – Черного жениха.

Не успела я и глазом моргнуть, как он внезапно возник из ниоткуда. Можно назвать это инстинктом, но я сразу поняла: он отличался от других людей. По спине пробежали мурашки, и я застыла от страха. Он подошел к маме и положил руку ей на плечо, но она не подняла головы – ни когда он коснулся ее, ни когда с моих губ сорвался испуганный вздох. Она лишь глубоко вздохнула, сдерживая слезы. А Черный жених? О, он услышал мой вздох. И когда его серьезное лицо повернулось ко мне, глаза у него расширились в недоумении.

Я его испугала. Не знаю, как и почему, но он тут же исчез.

Мгновение назад был рядом – и вот уже нет.

Однажды я даже заметила его в нашем доходном доме, когда мама перечитывала вырезку из газеты – некролог моего отца. Черный жених внезапно появился посреди комнаты и положил руку ей на плечо – как и в первый раз. Она тут же перестала плакать. И опять он удивился, когда наши взгляды встретились, и сразу испарился, оставив меня в изумлении.

И заинтригованной.

Когда мама умерла, я отчасти ожидала увидеть его – ведь он появлялся всякий раз, когда она горевала. Эта мысль была единственным, что хоть как-то отвлекало меня от собственной боли: увижу ли я снова его холодное выражение лица… или, может, почувствую его руку на своем плече. Но нет. Он не пришел. После этого я много думала о нем. Что он был за призрак такой? И почему приходил к маме, только когда она горевала? Может, он был ее ангелом-хранителем? Неужели теперь, когда ее не стало, я больше никогда его не увижу? Это ощущалось как еще одна потеря, но я не могла объяснить почему.

И как раз в тот момент, когда я уже подумала, что Черный жених навсегда останется для меня загадкой, погребенной вместе с мамой, он появился снова.

Это было год назад, на Канал-стрит, рядом с перевернувшимся экипажем, – все случилось вскоре после наступления сумерек. Шел прохладный дождь, и, когда я остановилась, чтобы осмотреть эту жуткую сцену, Черный жених вдруг появился за спиной женщины, рыдавшей над телом погибшего мужа. Как и тогда, с мамой, он положил ладонь ей на плечо, и ее крики стихли. А когда убрал руку и взглянул в мою сторону, то я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Время будто остановилось.

Суматошная сцена аварии вокруг нас вдруг замерла, когда серьезный взгляд Жениха встретился с моим. Однако в тот самый миг, когда ожидала, что он, как обычно, исчезнет, я с удивлением услышала его шепот в тишине ночи:

– Ты… видишь меня? – Его слова звучали с необычным ритмом, а в глазах таилась острая настороженность.

Он опасался меня?

Шок сковал грудь. Я попыталась заговорить, но слова застряли в горле, и я лишь кивнула в ответ. На его мрачном лице мгновенно отразилась паника. Прежде чем успела спросить, кто он такой и почему я продолжаю его видеть, он сделал то же, что и всегда, – исчез.

Словно растворился в падающих каплях дождя, оставив меня в замешательстве и легком испуге.

Прошел год, но с тех пор я больше его не видела. Хотя время от времени вспоминала. И все гадала – чем я так его напугала?

Внезапный шум в здании больницы вывел меня из задумчивого состояния.

Задний вход.

Похоже, санитары привезли пациента со стороны переулка.

Громыхающие шаги заставили нас с Бетани в панике разбежаться. Моя лампа рисовала золотистые узоры на стенах коридора, пока мы торопливо удалялись от аптеки. Санитар по имени Линч завернул за угол и заметил меня.

– О! Медсестра Молли, это ты? Где все врачи, девочка? Пусто, как в могиле! Мне нужен кто-нибудь с новым ключом Смити, чтобы открыть морг в подвале.

Смити был ночным смотрителем морга, но сегодня он не работал.

– Проверьте операционную, – отозвалась я, немного запыхавшись, подходя ближе. – Хейвуд заканчивает с ногой мистера Брауна. Сэйр отдыхает после двойной смены. Один ординатор уехал на домашние вызовы. Но доктор Далтон еще здесь, он должен быть свободен.

– Если только не потягивает скотч в своем кабинете, – буркнула Бетани себе под нос.

Это верно. Доктор Далтон был пьяницей и тираном… И именно из-за него больше никто, кроме меня, не мог видеть Бетани.

Санитар Линч тихо выругался.

– Нет, Далтона припахали палец зашивать.

– Так это у него там кричат? – спросила я, услышав мужской крик в дальнем коридоре больницы.

Санитар кивнул и сбивчиво заговорил:

– Кучер кареты скорой помощи привез его из переулка у гостиницы на Канал-стрит – это камердинер какого-то разодетого юноши и его сестры, весьма влиятельных людей с севера штата. Возвращаясь из оперы, они столкнулись с уличной бандой. Слуга получил порез лезвием – в целом ему повезло. А вот сестра джентльмена погибла. Как раз ее тело нам и нужно отвезти в морг.

– Ar dheis Dé go raibh a hanam[4], – пробормотала я по-ирландски. – Покойся с миром.

– Держу пари, это была банда из Боуэри, – задумчиво произнесла Бетани. – Мой отец говорит, что они как чума для нашего города.

Очередной крик где-то в глубине больницы заставил меня вздрогнуть. Санитар Линч махнул мне рукой:

– Ты, пойдем-ка со мной, поможешь доктору утихомирить этого крикуна.

Бетани застонала.

– Я просто хочу спать, – сказала она, и ее силуэт начал растворяться прямо у меня на глазах.

Через секунду ее уже не было. Ну как обычно. Она и при жизни всю работу на меня спихивала, так почему сейчас должно быть иначе?

Я поспешила за санитаром, юбка шелестела вокруг моих черных с пуговицами ботинок на низком каблуке. Мы петляли по коридору администрации, а цепочки с инструментами на шатленке позвякивали в такт, хлопая по юбке. Когда мы проходили через родильное отделение, куда сквозь высокие окна проникал лунный свет, нас провожали взглядом несколько пар глаз на бледных лицах – пациентки, разбуженные криками. Одна из новоиспеченных матерей спросила, что происходит. Я похлопала ее по ноге под плотно заправленным одеялом, торопливо проходя между рядами кроватей.