Случайная истина

– Если ты сделаешь ещё шаг, пожалеешь.

С этими словами он потащил меня к выходу. Я пыталась сопротивляться, но его хватка была железной. Мы выбежали на улицу, где уже ждал чёрный внедорожник. Двое крепких мужчин в деловых костюмах распахнули заднюю дверь.

– Нет! – я закричала, когда меня буквально затолкали в салон. Джеймс выбежал следом, но отец преградил ему путь.

Машина сорвалась с места, увозя меня прочь от банкета, от Джеймса, от всего, что стало мне хоть немного родным за эти два года. Я смотрела в окно, видя, как особняк исчезает вдали, а Джеймс остаётся там – бессильный, разъярённый, не способный меня спасти.

Дорога была короткой, но казалась вечностью. Автомобиль остановился у терминала аэропорта. Мужчина вышел первым, затем рывком вытащил меня. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной решимости.

– Ты думала, сможешь разрушить нашу семью? – прошипел он, толкая меня к стойке регистрации. – Я покажу тебе, что бывает с теми, кто встаёт на моём пути.

Сердце колотилось как сумасшедшее. Что он задумал? Убить меня? Или просто покалечить?

Я огляделась в поисках помощи, но персонал аэропорта лишь настороженно наблюдал за странной сценой. Мужчина уже держал в руках билеты – один для меня, другой для сопровождающего.

– Мы улетим в Сиэтл. – его голос звучал как приговор. – Там, ты сможешь в последний раз увидеть своего отца.

Внезапно дверь терминала распахнулась, и в проёме появилась фигура Джеймса. Он был бледен, но в глазах горела ярость.

– Отпусти её! – его голос эхом разнёсся по залу.

Мужчина обернулся, его губы искривились в усмешке:

– О, ты всё-таки решился вмешаться? Слабак! Что ж, посмотрим, насколько далеко ты готов зайти ради неё.

Ситуация накалялась. Время будто остановилось. Сможет ли Джеймс меня спасти? Или я навсегда исчезну из его жизни по воле его безжалостного отца?

– Что ты хочешь сделать?! – сказала я.

Мужчина ответил:

– Разве ты не знаешь? Джеймс тебе нечего не сказал?

– Ты… хочешь убить меня из-за моего отца?

Боль обрушилась на меня волнами, одна за другой. Когда рука мужчины легла на мой рот, давление было таким сильным, будто железные тиски сомкнулись на лице. Я почувствовала, как его грубые пальцы вдавливаются в нежную кожу, оставляя болезненные вмятины. Губы задрожали, дыхание стало рваным – я пыталась втянуть воздух, но его ладонь перекрывала доступ, словно глухая стена.

Колени подогнулись сами собой – не от страха, а от физической неспособности держать вес тела. Я опустилась на холодный мраморный пол, а он всё ещё держал меня, не ослабляя хватки. Каждая клеточка лица горела от напряжения, будто по коже провели раскалённым железом.

Я ощущала, как пульсируют виски от нехватки кислорода. Как дрожат челюсти, пытаясь разжать смертельную хватку. Как немеют губы, теряя чувствительность. Как слёзы закипают в глазах от бессильной ярости и боли.

Его слова хлестнули, как пощёчина:

– Как ты смеешь говорить со мной на «ты»?! Ты хоть знаешь, кто перед тобой стоит?

Я пыталась мотать головой, но это только усиливало давление. Пальцы впивались в щёки, будто пытаясь оставить на них отпечаток навсегда. Мимо проходили люди – их лица мелькали перед глазами размытыми пятнами. Кто-то остановился, кто-то ускорил шаг, но никто не решался вмешаться. Сотрудники аэропорта делали вид, будто нас не существует – несмотря на крики и борьбу.

Когда Джеймс схватил руку отца, я почувствовала мимолётное облегчение – но оно оказалось обманчивым. В следующую секунду пальцы снова впились в кожу, а затем… его рука сомкнулась на моей шее.

Это было хуже любой боли. Холодные пальцы обхватили горло, словно стальной обруч.

Я почувствовала как хрустнули позвонки от резкого рывка вверх. Как воздух перестал поступать в лёгкие, будто кто-то перекрыл кран. Как сердце заколотилось в панике, пытаясь достучаться до мозга. Как перед глазами заплясали чёрные точки, постепенно заполняя всё поле зрения.

Я не могла кричать – только хрипела, хватая ртом воздух, которого не было. Ноги подкосились, но он держал меня на весу, словно я ничего не весила. Слёзы хлынули из глаз не от физической боли, а от внезапного, острого воспоминания…

Четвёртый класс. Мама нависает надо мной, её лицо искажено гневом. Её руки сжимают моё горло, точно так же, как сейчас. Я чувствую те же ощущения: нехватка воздуха, паника, бессилие. Этот кошмар преследовал меня годами, и сейчас он вернулся с ужасающей ясностью.

Воспоминания накатили лавиной:

Запах маминых духов, смешанный с потом;

Шероховатость её пальцев на моей коже;

Ощущение абсолютной беспомощности, когда никто не приходит на помощь;

Ледяной ужас, сковывающий всё тело.

Я захлёбывалась этими воспоминаниями, они разрывали душу на части. Слёзы текли по щекам нескончаемым потоком – не только от боли, но и от безысходности. Я видела перед собой только одно: лицо Джеймса, искажённое ужасом. Он снова схватил руку отца, пытаясь оторвать её от моего горла.

Его голос звучал как сквозь вату:

– Я сказал – отпусти её!

Но в этот момент раздался резкий хлопок – звук выстрела разорвал напряжённую тишину. Я увидела, как человек из свиты отца Джеймса выхватил пистолет и выстрелил. Горячая боль пронзила руку Джеймса, он дёрнулся, его хватка ослабла… и я снова рухнула на пол, задыхаясь, рыдая, цепляясь за остатки сознания. Мир расплывался перед глазами, а в ушах пульсировал только один звук – моё собственное прерывистое дыхание и стук сердца, которое, казалось, вот-вот остановится.

Джеймс молчал, но его лицо выдавало боль – сдержанную, глухую, почти незаметную для чужого взгляда. Однако я видела: каждый мускул напряжён, взгляд потух, а в уголках глаз затаилась мука. Он посмотрел на отца и тихо, с непривычной для него мольбой в голосе, произнёс:

– Папа, прошу тебя… Не трогай её. Если тебе нужно выместить гнев, если нужна месть – направь её на меня. Но оставь её в покое.

Мужчина расхохотался – резко, издевательски.

– Нет, Джеймс. Разве не ты сам мечтал отомстить Хакиму? Разве не ради этого ты поступил в тот университет? Не для того ли, чтобы привести его дочь прямо ко мне – в мои руки?

Я не вздрогнула. Где‑то в глубине души я уже догадывалась: у Джеймса был план. И я – его часть. Но осознание этого не принесло облегчения.

Джеймс не ответил. Его молчание было красноречивее слов.

Он шагнул к нему, замахнулся – и ударил. Подзатыльник, резкий и тяжёлый, заставил Джеймса пошатнуться. Я вскрикнула, но он даже не издал звука. Только глаза – полные боли и бессилия – метнулись ко мне.

– Слабак! – бросил мужчина, разворачиваясь ко мне.

В этот момент из динамиков раздался голос диспетчера:

Начинается посадка на рейс BA 247. Просим пассажиров пройти к выходу D 12.

Отец Джеймса резко схватил меня за локоть.

– Пошли.

Страх сковал меня, но я не могла отвести взгляд от Джеймса. Он засунул кровоточащую руку в карман, стараясь держаться прямо, но в каждом его движении, в каждом шаге читалась боль.

И тогда во мне что‑то щёлкнуло.

Я собрала всю волю в кулак, оттолкнула руку мужчины и рванулась вперёд. Если я смогу убежать, они будут искать меня. А значит, у них не останется выбора – придётся вызвать врача для Джеймса.

Каблуки мешали. Я сбросила их на бегу – они остались лежать на холодном мраморном полу. За мной бросились двое охранников. Я петляла между людьми, чемоданами, стойками регистрации, сердце колотилось как бешеное.

Оглянулась – один из преследователей уже целился в меня. Я инстинктивно пригнулась – пуля пролетела мимо, звонко ударившись о стену.

Я вскочила, рванула дальше, задевая людей, спотыкаясь о сумки, но продолжала бежать.

Меня остановили охранники аэропорта. Спасение! – мелькнула надежда.

– Помогите мне, пожалуйста! – выдохнула я. – Этот человек хочет меня…

Но они даже не дали мне договорить.

– Нам всё равно, – холодно ответил один. – Ведите себя тише.

Они передали меня обратно в руки мужчины.

Я рванулась, закричала:

– Ты злодей! Убийца! Скажи мне своё имя, сволочь!

Мужчина медленно повернулся ко мне. В его глазах не было ни капли раскаяния – только холодная, расчётливая ярость. Он улыбнулся – холодно, почти насмешливо.

– Мэтью.

– Будь ты проклят, Мэтью! – выкрикнула я, сжимая кулаки.

В этот момент ко мне подошёл Джеймс. Его лицо было бледным, но в глазах горела решимость.

– Ликорис, не сопротивляйся, – тихо сказал он. – Я что‑нибудь придумаю. Когда будем в Сиэтле – там есть мои люди. Здесь – нет.

Я посмотрела на него. В этот момент я поняла: он заложник обстоятельств, вынужденный играть по правилам отца.

Повернувшись к Мэтью, я твёрдо произнесла:

– Я поеду с тобой. Не буду сопротивляться. Но сначала пусть кто‑нибудь осмотрит руку Джеймса.

Мэтью кивнул, не скрывая удовлетворения.

– Пройдём в самолёт. Там его осмотрят.

Когда мы прошли в самолёт, я твёрдо заявила:

– Я сяду с Джеймсом.

Мэтью усмехнулся, его взгляд скользнул по нам с едва уловимой издёвкой:

– Ладно. Дам тебе насладиться последними минутами с возлюбленным.

Я закатила глаза:

– Он мне не возлюбленный. И ещё – давай зови кого‑нибудь.

– Для чего? – холодно спросил он.

Я резко выпрямилась, голос зазвучал резче:

– Ты вообще отец? Если пуля задела какой‑то нерв, рука твоего сына может больше никогда не работать – а ты так себя ведёшь!

Он на мгновение замер, потом небрежно махнул рукой:

– Ах, да. Вы садитесь. Сейчас к вам придут.

Я прошла вперёд и заняла место у окна. Джеймс сел рядом. Тишина салона давила, но я не могла отвести взгляд от его руки, скрытой в кармане.

В следующую секунду к нам подошла стюардесса, держа в руках аптечку:

– Это вам, нужно осмотреть руку?

Джеймс кивнул:

– Да.

Она открыла аптечку, достала антисептик, стерильные салфетки, перевязочные материалы. Я попыталась отвернуться, но взгляд невольно возвращался к его руке. Когда она начала обрабатывать рану, я невольно зашипела – будто боль пронзила меня саму.

Джеймс сидел неподвижно, лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным. Но я знала: внутри ему невыносимо больно. Он просто не хотел показывать это никому – ни мне, ни отцу, ни даже самому себе.

Стюардесса аккуратно удаляла кровь, промывала края раны, проверяла подвижность пальцев. Каждое её движение заставляло меня сжиматься. Я стиснула кулаки, ногти впились в ладони – так я пыталась заглушить чужую боль.

– Нужно наложить повязку, – сказала стюардесса. – Рана неглубокая, но важно предотвратить инфекцию.

Джеймс лишь кивнул. Его пальцы слегка дрожали, но он тут же сжал их в кулак.

Я не выдержала:

– Тебе не нужно обезболивающее?

Он посмотрел на меня – в его глазах мелькнула благодарность, но голос остался ровным:

– Всё в порядке.

Я хотела возразить, но стюардесса уже закончила перевязку. Она аккуратно закрепила бинт, кивнула нам и отошла.

Самолёт начал движение, колёса застучали по взлётной полосе. Я прижалась к окну, наблюдая, как огни аэропорта исчезают вдали. Джеймс молча смотрел вперёд, его рука лежала на колене – теперь белая повязка резко контрастировала с тёмным пиджаком.

– Ты как? – прошептала я, не оборачиваясь.

Он тихо ответил:

– Нормально.

Я спросила:

– Джеймс… ты…

Он перебил, не отрывая взгляда от окна:

– Ликорис, не говори ничего перед моим отцом.

– Но он же не слышит, – возразила я.

– Нет, он всё слышит, – твёрдо повторил Джеймс.

– Ладно… Но если бы я не попросила Мэтью обработать рану, ты бы так и ходил, не обработав её?

Он усмехнулся:

– Со стороны ты выглядишь так, будто любишь меня больше, чем мой отец.

– Ну и смейся дальше, – буркнула я и снова отвернулась к окну.

Не успела я сосредоточиться на мелькающих за стеклом огоньках, как почувствовала: Джеймс положил голову мне на плечо. Я резко обернулась:

– Что ты… делаешь?

– Самолёт будет в пути ещё 11 часов. Я хочу отдохнуть. Обними меня, – тихо произнёс он.

Я замерла. Внутри поднялась волна противоречивых чувств: раздражение, смущение – и вместе с тем странная, необъяснимая нежность. Почему‑то я не оттолкнула его. Медленно, почти неосознанно, положила руку ему на плечо, чтобы ему было удобнее. Потом откинула голову на спинку кресла.

И вдруг – словно выключатель щёлкнул. Меня резко начало клонить в сон. Такого раньше не случалось – только если я принимала снотворное.

Проснулась от лёгкого прикосновения. Стюардесса стояла рядом с подносом:

– Ваш обед, – улыбнулась она.

Я разбудила Джеймса, взяла поднос и поблагодарила стюардессу. На подносе красовались запечённая утиная грудка с ягодным соусом и молодым картофелем. Мини‑порция тыквенного крем‑супа с трюфельным маслом. Свежий салат с авокадо, манго и креветками, заправленный лаймовым дрессингом. Тёплый круассан с маслом и икрой. Десерт – шоколадный фондан с ванильным мороженым и малиновым кули.

Аппетитный аромат мгновенно разбудил голод. Я уже потянулась к вилке, но Джеймс вдруг сказал:

– Погоди.

Я посмотрела на него:

– Что такое?

– Помоги мне сходить в туалет, – спокойно произнёс он.

Мои глаза расширились. Помочь ему? В голове тут же вспыхнули неуместные образы. Я тряхнула головой: Нет… Нет, не думай об этом, Лия.

– Что?! Нет, сам справишься, – резко ответила я.

– Моя рука ранена из‑за тебя, – напомнил он.

– И что? Это неуместно, – я почувствовала, как щёки заливает румянец.

– Если моя жена не поможет, тогда кто? – он чуть приподнял бровь.

– Я не твоя жена! – вспыхнула я.

– Ликорис, пошли, – он схватил меня за руку и потянул в сторону туалета.

Туалет в бизнес‑классе оказался просторным, с зеркальными панелями, мягким светом и хромированной фурнитурой. Воздух пах тонким цитрусовым освежителем. Джеймс вошёл первым, я – следом, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.

– Что именно ты хочешь, чтобы я сделала? – прошептала я, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Расстегни брюки, – коротко сказал он.

Я медленно подошла к нему. Руки дрожали. Пальцы коснулись пуговицы – холодной, гладкой. Я начала расстёгивать её, стараясь не касаться его кожи. Каждое движение отдавалось в висках. Это просто помощь. Ничего больше. Но сердце не хотело соглашаться.

Внезапно Джеймс схватил меня за талию и резко прижал к стене. Я вздрогнула, дыхание перехватило. В голове зазвучали тревожные сигналы: Что он делает?! Это неправильно!

– Джеймс, ты… – начала я, но он не дал договорить.

– Тшш, ликорис. Молчи… просто молчи, – прошептал он, и его рука скользнула вверх, обхватив мой затылок.

Он приблизился. Я почувствовала тепло его дыхания на шее. В этот момент в сознании вспыхнуло: Нет! А Эльмар?!

Резко оттолкнув его, я выпалила:

– Прекрати!

Я выбежала из туалета, задыхаясь от смеси страха, гнева и растерянности.

Я села на своё место, сжала вилку так, что костяшки побелели. Перед глазами всё ещё стояло его лицо – слишком близко, дыхание на моей шее, руки, сжимающие талию. Это не должно было произойти.

Стараясь отвлечься, я принялась за еду. Утиная грудка таяла во рту, ягодный соус оставлял терпкое послевкусие, но я почти не чувствовала вкуса. Мысли крутились вокруг того, что случилось в туалете.

Джеймс вернулся, опустился в кресло рядом. Молча взял приборы, начал есть. Через несколько минут нарушил тишину:

– Что, убежала?

Я не ответила. Схватила стакан, сделала глоток чая – и тут же поперхнулась, когда он добавил на итальянском:

– Я же тебя не тронул. Anche se mi piacerebbe tanto baciarti e non solo sulle labbra.

Чай обожёг горло, я закашлялась. Джеймс тут же вскочил и начал постукивать по спине. Его прикосновения были осторожными, почти заботливыми – и это только сильнее сбивало с толку.

Щёки пылали. Не от кашля – от слов, которые я поняла, несмотря на его расчёт. Даже если мне очень хочется тебя поцеловать – и не только в губы. Он говорил по‑итальянски, думая, что я не знаю языка. Или… специально провоцировал? Хотел, чтобы я спросила перевод?

– Что ты сказал? – мой голос прозвучал резче, чем я планировала. – Это на каком языке?

Он улыбнулся – медленно, как кот, поймавший мышь:

– На итальянском.

– Какой перевод? – я сжала стакан так, что пальцы заныли.

Он помолчал, будто взвешивая слова, потом бросил:

– Ты ведёшь себя как маленькая девочка. Хотя тебе двадцать.

Я вскинула голову:

– Разве в двадцать лет нельзя смущаться?

– Можно, – он отложил вилку, посмотрел прямо. – Но ты убежала не из‑за смущения.

– А из‑за чего тогда? – я постаралась, чтобы голос звучал ровно.

– Ты… вспомнила об Эльмаре, так ведь?

Его слова ударили, как пощёчина. Как он узнал?

– Да, и что? – я выпрямилась, глядя ему в глаза. – Я не могу вспомнить брата, в которого влюблена?

Джеймс замер. В его взгляде мелькнуло что‑то неуловимое – не раздражение, не насмешка. Скорее… разочарование?

– Влюблена, – повторил он тихо. – И всё же бежала не от мысли о нём. Ты бежала от себя. От того, что почувствовала рядом со мной.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Он был прав – и это злило ещё сильнее.

Самолёт накренился, за окном проплывали облака, подсвеченные закатом. Где‑то вдали мерцали огни – возможно, другого города, другой жизни. Но здесь, в этом кресле, я была поймана. Поймана его словами, его взглядом, его правдой.

– Ешь, – сказал он вдруг, возвращаясь к тарелке. – Еда остывает.

Я сжала вилку. Просто ешь. Просто дыши. Просто не думай о том, что он сказал.

Но мысли, как птицы в клетке, бились о рёбра, искали выход.

***

Когда Лия выбежала из туалета, Джеймс едва заметно выдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Его взгляд скользнул по хромированной поверхности раковины, затем – к карману, где лежал телефон. Тот самый, который он незаметно попросил у стюардессы ещё во время перевязки.

Он вспомнил, как та, аккуратно обрабатывая рану, чуть наклонилась к нему и тихо спросила:

– Вам что‑нибудь ещё нужно?

Он помедлил, затем так же тихо ответил:

– Телефон. Можете принести, когда будете подавать обед?

Стюардесса лишь кивнула, не задавая лишних вопросов. Профессиональная выдержка – или просто нежелание влезать в чужие дела.

И вот, когда она передавала Лие поднос с едой, её рука на мгновение задержалась у кресла Джеймса. Лёгкое движение – и телефон оказался у него на коленях. Он, будто бы поправляя рукав, быстро спрятал его в карман. Лия ничего не заметила.

Теперь, оставшись один в тесном пространстве туалета, Джеймс достал аппарат, разблокировал экран и набрал номер Демиена. Пальцы быстро выводили сообщение:

Встреть нас в аэропорту Сиэтла

Возьми моих людей

Когда увидишь Лию – уведи её подальше от Мэтью. Он не оставит её в покое

Он перечитал текст, задержал палец над кнопкой отправки, затем всё же нажал «Отправить». В груди сжалось – не от боли в руке, а от тяжести, которую он взвалил на брата. Но другого выхода не было.

Джеймс прикрыл крышку унитаза, положил телефон сверху. Пусть лежит здесь. Если кто‑то войдёт – не свяжут с ним. А сообщение уже ушло.

Он взглянул на своё отражение в зеркале. Тёмные круги под глазами, напряжённая складка между бровей.

Выйдя из туалета, он медленно направился к своему месту. Лия сидела, уткнувшись в тарелку, но еда почти не тронута. Её плечи были напряжены, пальцы сжимали вилку так, что костяшки побелели.

Глава 18

Когда самолёт приземлился, я всё ещё пребывала в странном оцепенении. События последних часов слились в один нескончаемый кошмар, где реальность перемежалась с чем‑то сюрреалистичным.

К нам подошёл Мэтью в сопровождении двух охранников. Не говоря ни слова, они схватили меня под локти и повели к выходу. Я не сопротивлялась – сил не было. Тело будто отключилось, оставив лишь сознание, которое фиксировало происходящее с холодной отстранённостью.

Только когда мы миновали терминал и направились к парковке, во мне проснулся вопрос:

– Мэтью, как ты купил мне билет без моего паспорта? Он ведь дома…

Он усмехнулся – коротко, презрительно:

– Мне не нужен твой паспорт. Я даю деньги государству, и оно разрешает мне всё, что угодно.

Я нахмурилась. Как так можно? Разве оба государства согласятся на это? В голове не укладывалось. Два года назад аэропорты работали по строгим правилам – паспорт, контроль, регистрация. Сейчас же всё выглядело иначе: терминалы из стекла и металла, цифровые табло, бесшумные транспортеры. Но главное – атмосфера. Раньше здесь царила деловая суета, а теперь – какая‑то напряжённая тишина, будто аэропорт превратился в частную взлётную полосу для избранных.

Джеймс шёл рядом, его лицо оставалось непроницаемым, но я видела: он тоже удивлён. Когда мы вышли наружу, я наконец осознала – мы не в Сиэтле.

– Где мы? – спросила я, оглядываясь на бескрайние ряды припаркованных машин, на высотки вдалеке, на непривычный пейзаж.

Мэтью, направляясь к огромным чёрным внедорожникам, возле которых стояли не меньше десяти человек в строгих костюмах, бросил через плечо:

– Мы в Сан‑Франциско, дорогая невестка. Я же должен показать тебе наш дом, так ведь?

Меня усадили в машину. Я оказалась в середине, зажатая между двумя молчаливыми фигурами, чьи руки крепко держали мои локти. На переднее сиденье сели Джеймс и водитель.

Джеймс тихо произнёс по‑китайски:

– 我不知道我们会来这里。不过别担心，我会想办法的。1[1]

– 好的 2[1]– ответила я едва слышно.

Но тут человек рядом резко заткнул мне рот ладонью и процедил:

– Господин Джеймс, не разговаривайте на другом языке.

В салоне повисла тяжёлая тишина. Я смотрела в окно на мелькающие улицы Сан‑Франциско – незнакомые, чужие, – и понимала: это уже не просто игра. Это ловушка.

Я сидела, зажатая между двумя молчаливыми фигурами, и пыталась унять дрожь в пальцах. Сан‑Франциско… Почему именно здесь? Что задумал Мэтью?

Машина плавно тронулась, слившись с потоком других автомобилей. За окном проплывали очертания города: холмы, уходящие вверх улицы, разноцветные дома, цепляющиеся за склоны. Вдалеке мерцала вода – вероятно, залив. Всё выглядело одновременно красивым и чужим.

Я покосилась на Джеймса. Он смотрел вперёд, лицо – маска спокойствия, но я знала: внутри него идёт борьба. Он что‑то задумал. Должен был.

Человек рядом со мной по‑прежнему держал мою руку, его пальцы сжимали локоть с железной силой. Я попыталась расслабиться – бесполезно. Каждая мышца была натянута, как струна.

– Куда мы едем? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Никто не ответил. Водитель молча вёл машину, Джеймс не поворачивался, а мои «сопровождающие» будто и не слышали вопроса.

Через полчаса мы свернули с основной дороги, и машина начала подниматься по извилистому серпантину. Вдоль обочины потянулись высокие деревья, за ними проглядывали ограждённые территории с массивными воротами. Элитный район. Наверное, здесь и находится «дом», о котором говорил Мэтью.

Когда мы наконец остановились, я увидела перед собой трёхэтажный особняк в современном стиле – стекло, бетон, чёткие линии. Вокруг – ухоженный газон, стриженные кустарники, вдали – бассейн с видом на город.

Двери машины распахнулись. Меня вывели наружу. Ветер тут же ударил в лицо, принёс запах соли и далёкого океана.

– Добро пожаловать домой, – произнёс Мэтью, выходя из другой машины. Его голос звучал почти ласково, но в глазах не было ни капли тепла.

Меня повели к входу. Джеймс шёл следом, его шаги были размеренными, будто он изучал каждый сантиметр пути.

Внутри дом оказался ещё более внушительным: просторные залы с панорамными окнами, минималистичная мебель, дорогие материалы. Всё кричало о статусе, о власти, о том, что здесь правила устанавливает только один человек.

– Отведите её в комнату, – скомандовал Мэтью.

– В какую комнату? – настороженно спросила я.

Он не ответил – лишь махнул рукой. Его люди крепко схватили меня и потащили по длинному коридору. Джеймс пошёл в другую сторону – вслед за отцом.

Они открыли тяжёлую дверь, и я сразу поняла, о какой «комнате» шла речь.

Это было помещение без окон – сырой, холодный подвал с бетонными стенами. В центре стояла металлическая конструкция, напоминающая крест, с кольцами и цепями. В углу – стол с инструментами: верёвки, ремни, странные металлические приспособления. В воздухе витал запах ржавчины и чего‑то ещё, от чего желудок сводило.

Не говоря ни слова, меня подняли, завели руки назад и закрепили цепями за оба запястья. Я оказалась в неудобной позе – тело натянуто, ноги едва касались пола.

– Эй, вы что сделали?! – вырвалось у меня. – Разве с гостьей так обращаются?!