Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

В его голосе прозвучала такая горечь, что я удивлённо подняла на него глаза. Но купец уже отвернулся и снова закрыл мешки рогожей.

Молоко принёс Тимка. Я отправила его к тётке Рафель с двумя тыквами и наказом выменять на кувшин молока от её козы Пеструшки, и через полчаса он вернулся, бережно неся перед собой полный кувшин.

— Тётка сказала, Пеструшка нынче доится хорошо, потому что ей Ольдиных тыкв перепало, – доложил он. – Сказала, тыквенное молоко слаще. Только, говорит, не стыдно ли, что твой работник столяр у купца дочку уводит?

Я чуть не выронила кувшин.

— Откуда она знает?

— Так вся деревня знает, – Тимка пожал плечами с видом человека, удивлённого моей наивностью. – Митька видал, как он ночью у забора стоял. А Митька сказал Федьке, а Федька мамке, а мамка у колодца.

Я вздохнула. От этой деревни ничего не утаишь.

Тыкву я выбрала небольшую, но спелую, с плотной, ярко-оранжевой мякотью. Очистила её от кожуры и семечек, нарезала мелкими кубиками, размером с ноготь, и сложила в котелок. Тыквы получилось примерно столько же по весу, сколько я собиралась взять пшена. Залила её молоком так, чтобы оно едва покрывало кубики, и поставила на угли в камине.

— Тыкву первой? – раздался за моей спиной голос Дариана.

Он стоял в дверях, вытирая руки куском мешковины, и смотрел на котелок.

— Тыкву первой, – кивнула я. – Пусть потомится в молоке, пока не станет мягкой. Минут десять, не больше. А пшено пока надо промыть.

— Промыть пшено? Его же не моют, его варят.

— Его нужно промыть несколько раз, и не холодной водой, а горячей, – объяснила я, высыпая пшено в миску. – Иначе каша будет горчить. Бабушка всегда говорила, что горечь в пшене сидит в пыли и в жире на зёрнах, и её надо смыть, иначе никакой мёд кашу не спасёт.

Я залила пшено горячей водой из котелка, который всегда стоял у меня на краю очага, перемешала рукой и слила мутную воду. Повторила ещё раз, и ещё, и только на четвёртый раз вода стала почти прозрачной. Дариан всё это время стоял рядом и смотрел, и мне вдруг стало неловко под его пристальным взглядом.

— Ты всегда смотришь, когда я готовлю, – сказала я, не поднимая глаз. – И мне кажется, что ты всё запоминаешь.

— Может, и запоминаю, – ответил он после короткой паузы. – Кто знает, когда пригодится.

Я подняла на него глаза, но он уже отвернулся и пошёл к двери. На пороге остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Парень дельный. Обод стянул лучше любого кузнеца. Если купец не дурак, он это увидит.

И ушёл, оставив меня с миской промытого пшена и странным теплом в груди.

Когда тыква в молоке размягчилась, я всыпала в котелок пшено, добавила щепоть соли и долила молока, чтобы оно покрывало крупу на два пальца. Варила на небольшом огне, помешивая, пока каша не загустела и пшено не впитало почти всё молоко. На это ушло около четверти часа. Потом я переложила кашу в глиняный горшок с толстыми стенками, сверху положила ложку топлёного сала, за неимением масла, и полила двумя ложками купеческого липового мёда. Закрыла горшок крышкой и задвинула его в угол камина, в самый жар, но так, чтобы угли не касались стенок.

— Теперь пусть томится, – сказала я Аде, которая всё это время помогала мне на кухне и запоминала каждое движение. – Час, а лучше полтора. Каша дойдёт, станет рассыпчатой и золотой. Если варить её в печи, она будет ещё вкуснее, но наш камин тоже справится.

К вечеру колесо было готово. Лад и Дариан приладили его на место, и купец лично проверил, покатав телегу по двору туда и обратно. Колесо шло ровно, не виляло и не скрипело. Купец придирчиво осмотрел стянутый обод, постучал по нему костяшками пальцев, хмыкнул и ничего не сказал, но я заметила, что лицо у него стало задумчивым.

За ужином собрались все. Мы сели в горнице у камина за столом, который Дариан сколотил накануне из двух старых дверей, и я впервые накрыла его так, как мечтала когда-то накрывать столы в своём кафе. Лакированные Ольдины миски, деревянные ложки, кувшин с отваром шиповника, лепёшки на доске и рябиновая ветка в глиняном кувшине посередине. Купец уселся во главе стола, по правую руку от него Малуша, по левую Ада. Лада купец сначала велел посадить на кухне, но я сделала вид, что не услышала, и поставила его миску на противоположный край стола, рядом с Дарианом. Купец побагровел, открыл рот, но наткнулся на холодный взгляд Дариана и промолчал.

Я вынесла горшок из камина, поставила на стол и сняла крышку. В горнице сразу стало теплее. Каша внутри и правда стала золотой, рассыпчатой, с румяной корочкой по краям горшка, где мёд и сало запеклись тонкой сладкой плёнкой. Я раскладывала её по мискам большой деревянной ложкой, и каждый раз, когда ложка входила в горшок, кубики тыквы, совсем мягкие, разламывались и смешивались с пшеном.

Купец взял ложку, зачерпнул, подул и отправил в рот. Прожевал. И вдруг замер, глядя в миску.

За столом стало тихо. Малуша, Ада, Лад, даже Тимка, примостившийся на краешке скамьи с краю, все смотрели на купца. А он сидел неподвижно, с ложкой в руке, и его лицо медленно менялось. Морщины на лбу разгладились, губы дрогнули, а в глазах появилось что-то такое, чего я до сих пор в них не видела.

— Малуша, – тихо сказал он, не поднимая глаз от миски. – Ты помнишь?

Купеческая жена вздрогнула и прижала руку к груди.

— Помню, Савелушка, – прошептала она. – Как не помнить.

Купец положил ложку на стол и тяжело вздохнул.

— Мы ведь с ней тоже так вот… – начал он и запнулся. Потом махнул рукой и продолжил, глядя куда-то поверх наших голов: – Тятенька мой хотел меня на мельниковой дочке женить. Богатая была невеста, и приданое за ней давали хорошее, и мельница при ней. А я Малушу любил. Она у нас в работницах жила, сирота, бесприданница. Тятенька, как прознал, меня из дома выгнал. Сказал: живи как знаешь, коли умный такой. Ни медяка не дал.

Малуша тихо всхлипнула, и купец, не глядя, накрыл её руку своей широкой ладонью.

— Мы первый год в каморке жили, над чужой лавкой, – продолжал он. – Я грузчиком нанимался, она на подённой работе спину гнула. Денег не было, бывало, неделями хлеба не видали. А она мне такую кашу варила. Пшено самое дешёвое, тыква с рынка, задаром отдавали, потому как гнилая с бочка. Мёд по ложечке, по праздникам. И молоко, когда соседка давала. И я ел эту кашу и думал, что богаче меня на всём свете никого нету.

Он замолчал. В очаге треснуло полено, и сноп искр взметнулся к трубе.

— А потом лавку открыли, – тихо сказала Малуша, глядя на мужа. – Сами, своими руками. И Аду бог дал. И тятенька твой перед смертью простил.

— Простил, – кивнул купец. – Сказал, что я правильно сделал, что не послушал его. Что он из-за своей гордыни чуть сына не лишился.

Он медленно повернул голову и посмотрел на Аду. Она сидела, опустив глаза, и по её щекам текли слёзы. Потом перевёл взгляд на Лада, который сидел на другом конце стола, бледный, вцепившись в край столешницы так, что побелели пальцы.

— Я ведь для неё лучшей доли хотел, – глухо сказал купец, обращаясь не то к Ладу, не то к самому себе. – Чтоб она в каморке не жила, чтоб грузчиком не надрывалась, чтоб к ней с обыском больше не ходили. Думал, Гарет её защитит.

— Гарет её не защитит, Савел Игнатьич, – тихо сказал Лад, и голос у него дрожал. – Гарет её за товар держит. Он и вас за товар держит, и лавку вашу. Сегодня он вам защиту обещает, а завтра скажет, что вы сновидец, и лавку себе заберёт. Я таких, как он, видал в Ольховце. Их нынче много развелось.

Купец нахмурился, и я подумала, что сейчас он взорвётся. Но он только тяжело вздохнул и потёр ладонью лицо.

— Правду говоришь, щенок, – сказал он наконец. – Сам знаю. На прошлой неделе в Ольховце знахарку Марфу забрали. Сказали, сновидица она, через травы с шаманами говорит. А она мне всю жизнь зубы лечила. И лавку её какой-то десятник себе забрал. Может, и Гарет, почём я знаю.

— И набор объявили, – вставил Лад. – В Ольховце, перед самым вашим отъездом. С десяти дворов по рекруту, на войну со степью. Мастер мой Евсей сказал, что меня первым отдаст, потому как сирота и заступиться некому.

Я почувствовала, как Дариан рядом со мной напрягся. Он сидел неподвижно, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших ложку.

— Рекрутов уже набирают? – тихо спросил он, впервые за вечер подав голос.

— Набирают, – кивнул Лад. – В Ольховце, в Баргейне, говорят, и по всем деревням вдоль тракта пойдут. Велено к первому снегу собрать.

Дариан ничего не ответил, только опустил глаза в миску. Но я видела, что каша в его миске так и осталась нетронутой.

Купец долго молчал, вертя в пальцах ложку. Потом поднял голову и посмотрел на дочь.

— Ада, – позвал он. – Ты его любишь? Только правду говори.

Ада подняла на него глаза, полные слёз, и кивнула. Говорить она не могла.

— А ты что скажешь? – купец повернулся к Ладу. – Ты её прокормить сможешь? Без лавки моей, без приданого, без пшена моего отборного?

— Смогу, Савел Игнатьич, – твёрдо ответил Лад. – Руки есть, голова есть. А что не смогу, тому научусь.

— Руки есть, – повторил купец и усмехнулся в бороду. – Это я видал. Обод ты знатно стянул.

Он снова помолчал, а потом взял ложку и зачерпнул каши.

— Ладно уж, будь по-вашему, – сказал он, жуя. – Ешьте, а то остынет. Хозяйка старалась.

— Тятенька, ты правда?.. – прошептала Ада.

— Ешь, говорю, – буркнул купец, не поднимая глаз. – Завтра поговорим. Утро вечера мудренее.

Но по тому, как Малуша, улыбаясь сквозь слёзы, сжала руку мужа, и по тому, как Ада впервые за два дня улыбнулась, я поняла, что всё уже решено.

Ели долго, неторопливо. Каша кончилась быстро, и я выскребла горшок до самого дна, раскладывая последние ложки с румяной корочкой. Купец рассказывал, как они с Малушей открывали лавку, Малуша вспоминала, как маленькая Ада потерялась на ярмарке и нашлась в обнимку с медвежонком у поводыря, и все смеялись, даже Дариан. А потом Тимка уснул прямо на скамье, привалившись к моему плечу, и я поняла, что вечер подошёл к концу.

Гости разошлись спать. Ада, проходя мимо Лада, на мгновение коснулась пальцами его руки, и купец сделал вид, что этого не заметил. Лад ушёл в сарай с такой счастливой улыбкой, что я невольно улыбнулась ему вслед.

Я отнесла спящего Тимку на свою кровать, укрыла одеялом и вышла на крыльцо, чтобы глотнуть свежего воздуха. Ночь была ясной и холодной, над лесом висела почти полная луна, и деревня серебрилась в её свете. Дариан стоял у калитки, под моей вывеской, и смотрел на тракт.

— Ты не ел, – сказала я, подходя к нему.

— Не хотелось, – ответил он, не оборачиваясь.

— Это из-за рекрутов?

Он помолчал.

— Тысяча наконечников с одной деревенской кузни, – тихо сказал он. – Мешок зерна с каждого двора. Рекрут с десяти дворов. К первому снегу. Знаешь, что это значит, маленькая птичка?

— Что война будет?

— Что война будет весной, – сказал он. – Как только сойдёт снег и степь подсохнет. Он хочет собрать армию за зиму и ударить по кочевникам, пока они слабы после голода. Не обороняться, а напасть.

— Кто “он”? – тихо спросила я.

Дариан повернулся ко мне, и в лунном свете его лицо показалось мне чужим и очень усталым.

— Тот, кто подписывает указы, – сказал он. – Иди спать. Завтра твои гости уезжают, им понадобится ранний завтрак.

Я хотела спросить ещё, но в этот момент на тракте, далеко, у самого поворота к лесу, мелькнул огонёк. Потом второй, третий. Я присмотрелась и увидела, что это факелы, и их несут всадники, неторопливо едущие в сторону деревни. Даже на таком расстоянии в лунном свете было видно, что плащи на них тёмные.

Дариан тоже их увидел. Он резко выпрямился, и рука его легла на рукоять кинжала.

— Быстро в дом, – тихо, но непререкаемо сказал он.

Мы скрылись за дверью, и Дариан задвинул засов. Я прильнула к щели между ставнями. Всадников было пятеро. Они проехали по тракту мимо нашего дома, мимо моей вывески, на которой в лунном свете тускло мерцала охра, и остановились у колодца. Один из них, в плаще с серебряной пряжкой, спешился и постучал в ближайший дом рукоятью кнута.

— Эй, хозяева! – донёсся до нас его голос, резкий и холодный. – Тут купец из Ольховца не проезжал? С дочерью, на телеге с бурой лошадью. Десятник Гарет нор’Велимар невесту свою ищет.

Глава 8

Дверь, в которую постучал всадник, долго не открывалась. Потом скрипнули петли, и в полосе света на пороге показалась грузная фигура с бородой. Я узнала старосту Ведмира раньше, чем услышала его голос.

— Купец из Ольховца, говорите? – переспросил он громко, явно рассчитывая, что его услышит вся улица. – Как не проезжать, проезжал. В Ольдином доме они остановились, у приблуды, что трактир там затеяла. Да вон, где вывеска с тыквой. Там и дочка купеческая, и работник один при ней, столяр. Говорят, через забор с нею ночами переглядывается.

Я стиснула пальцами край ставни. Дариан стоял у меня за спиной, и я слышала его тихое, ровное дыхание.

Всадник в плаще с серебряной пряжкой обернулся и посмотрел на наш дом. Мне показалось, что он смотрит прямо на щель, в которую я подглядывала, и я невольно отпрянула. Но всадник только постоял немного, похлопывая кнутом по голенищу, а потом сказал что-то своим спутникам и снова повернулся к старосте.

— Кони притомились, – донеслось до нас. – Ночевать будем у тебя, старик. А с рассветом поглядим на этот трактир. И на столяра заодно.

Староста закланялся, распахивая дверь пошире, и всадники один за другим скрылись в его доме. Последний увёл лошадей во двор. Улица снова опустела.

Я отошла от ставни и опустилась на лавку. Ноги вдруг стали ватными.

— До рассвета часов шесть, – тихо сказал Дариан, глядя на меня сверху вниз. – Может, семь.

— И что нам делать?

— Ты сказала “нам”? – переспросил он, и в его голосе я не услышала упрёка, только усталость. – Разбуди купца. Это его дочь и его сговор. Пусть решает.

Купец Савел, разбуженный среди ночи, сначала долго не мог понять, чего от него хотят, а когда понял, сел на лавке и схватился за голову обеими руками. Малуша, спустившаяся вслед за ним, побелела и прижала ладони к губам. Ада стояла на лестнице, вцепившись в перила, и смотрела на отца с отчаянной надеждой.

— Пропали, – простонал купец, раскачиваясь из стороны в сторону. – Как есть пропали. Я ведь вечор слово дочке дал, а Гарет слова назад не примет. Он и меня в сновидцы запишет, и Ладку твоего, и лавку отберёт. Ох, Люцерна-заступница, за что ж нам такое?

— Можно уехать прямо сейчас, – предложила я. – По тропе через холмы, пока темно.

— На моей кобыле? – купец горько усмехнулся. – Она у меня старая, еле ноги волочёт. Гаретовы кони её к полудню догонят, хоть по тропе, хоть по тракту. Да и куда ехать-то? В Ольховец? Так он туда первым делом и наведается.

Лад, которого Дариан привёл из сарая, стоял у двери, комкая в руках шапку.

— Я с ним поговорю, – твёрдо сказал он. – Скажу, что Ада моя невеста, что я её у него увёл. Пусть меня и забирает, а вас не трогает.

— Тебя он заберёт, – отрезал Дариан, не повышая голоса. – В острог, как сновидца. А её всё равно увезёт. Только уже не невестой, а дочерью пособника.

Лад сглотнул и опустил голову. Купец снова застонал.

В горнице повисла тишина, и в этой тишине слышно было только, как потрескивают угли в камине. Я смотрела на огонь и думала. Мне было ясно, что убежать от Гарета нельзя, обмануть тоже нельзя, а драться с пятью вооружёнными всадниками и вовсе безумие. Но должен же был найтись какой-то выход. В этом мире действовали законы, пусть и не всегда справедливые, и если обойти их было нельзя, оставалось ими воспользоваться.

— Савел Игнатьич, – медленно проговорила я. – А что у вас говорит закон про замужних женщин?

Купец поднял на меня мутный взгляд.

— Про каких таких замужних?

— Если девушка уже замужем, может её кто-нибудь у мужа отнять? Даже если раньше был сговор с другим?

— Да кто ж её отнимет? – купец удивлённо моргнул. – Мужняя жена мужу принадлежит, это всякий знает. Сговор сговором, а венчанная перед Люцерной… Ох.

Он осёкся на полуслове, и его глаза вдруг расширились. Малуша ахнула и посмотрела на дочь. Ада медленно, очень медленно разжала пальцы на перилах. А Лад так и застыл у двери с открытым ртом.

— Венчать нынче ночью? – прошептал купец. – Так ведь служителя нету. Где ж его взять-то, посреди ночи, в глухой деревне? Святилище Люцерны в Баргейне только.

— А по-старому можно, – раздался вдруг голос с края скамьи.

Все обернулись. Тимка, которого я считала спящим, сидел на моей кровати, завернувшись в одеяло, и смотрел на нас блестящими от любопытства глазами.

— По-старому как? – спросила я.

— Ну, как раньше, когда в деревнях служителей не было, – Тимка выбрался из-под одеяла и сел, болтая ногами. – Мне дед Ермола сказывал. Ежели свадьба по-старому, так жених с невестой встают перед очагом, а старший в деревне им руки рушником перевязывает. И три свидетеля чтоб были, из честных людей. И хлеб надо преломить, один на двоих. И тогда всё, муж и жена, хоть ты тресни. Дед Ермола сказывал, что Люцерна такую свадьбу видит, потому что очаг – это её глаз в каждом доме.

Купец уставился на Тимку, разинув рот, а потом перевёл взгляд на меня.

— А ведь правду мальчонка говорит, – медленно произнёс он. – Мой дед с бабкой так женились. Только это ж давно было, нынче-то так никто не делает…

— Но закон это признаёт? – настойчиво спросила я.

— Признаёт, – кивнул купец. – Старый закон, его никто не отменял. Если старейшина подтвердит да свидетели скажут, ни один служитель не оспорит.

— Тогда я иду за дедом Ермолой, – сказала я и потянулась за шалью.

— Я сам, – остановил меня Дариан. – Ты ночью по деревне не ходи. Там у старосты пятеро Тёмных плащей.

Он накинул плащ и вышел, и только дверь тихо скрипнула за ним. Я обернулась к остальным. Купец сидел на лавке, глядя в пол, и на его лице отражалась такая борьба, что мне стало его жаль. Ада спустилась с лестницы и остановилась в двух шагах от отца, не решаясь подойти ближе.

— Тятенька, родненький, – тихо позвала она.

Купец поднял на неё глаза. Долго смотрел, а потом вздохнул так тяжело, что у меня самой защемило сердце.

— Мать, – сказал он, не отводя взгляда от дочери. – Доставай из сундука рушник. Тот, вышитый, что ты ей на свадьбу берегла.

Малуша всхлипнула и бросилась наверх.

Пока Дариан ходил за дедом Ермолой, в доме закипела работа. Я разбудила огонь в камине и подбросила дров, чтобы очаг горел ярко и весело. Ада с матерью ушли наверх переодеваться, а Лад метался по горнице, не зная, куда себя деть, пока купец не рявкнул на него, чтобы сел и не мельтешил. Тимка вызвался сбегать за свидетелями, и я после короткого колебания отпустила его, строго наказав пробираться огородами и ни в коем случае не приближаться к дому старосты.

— Кого звать-то? – спросил он уже на пороге.

— Аграфель, – подумав, сказала я. – И мельника Прохора. Они на сходе за меня заступились, значит, люди честные. А третьим будет Дариан.

Тимка кивнул и исчез в темноте.

А я задумалась о хлебе. Хлеб на свадьбе должен был быть, и не просто хлеб, а что-то особенное, что-то, что запомнится на всю жизнь. Испечь каравай за два часа в камине я бы не успела, да и печи нормальной у меня не было. Но пироги я могла бы сделать. Пироги с тыквой и луком, которые бабушка пекла мне в дорогу, когда я уезжала в город учиться. Жареные, на сале, румяные и хрусткие снаружи, мягкие внутри. Их можно было и на свадебный стол поставить, и молодым в дорогу дать. А в дорогу им уж точно предстояло отправиться.

Тесто я замесила на простокваше, которую тётка Рафель накануне прислала с Тимкой вместе с молоком. Высыпала в миску две чашки муки, вбила яйцо, посолила, влила чашку простокваши и ложку растопленного сала и стала месить. Тесто сначала липло к рукам, но я понемногу подсыпала муки, пока оно не стало мягким, гладким и перестало приставать к ладоням. Тогда я накрыла миску чистым полотенцем и поставила поближе к очагу, чтобы оно отдохнуло с полчаса.

С начинкой вышла загвоздка. Тыкву для пирогов нужно было натереть на тёрке, а тёрки в Ольдином хозяйстве не нашлось. Я перерыла все полки, заглянула во все горшки и уже хотела было резать тыкву ножом, мелко-мелко, когда в сенях хлопнула дверь, и в горницу вошёл Дариан, а следом за ним дед Ермола, кряхтя и опираясь на клюку.

— Что ищешь? – спросил Дариан, увидев, как я стою посреди кухни с тыквой в руках.

— Тёрку ищу, – вздохнула я. – Тыкву натереть. Ножом тоже можно, но долго, а время дорого.

Дариан огляделся, потом вышел в сени и через минуту вернулся с куском жести, который, судя по виду, когда-то был крышкой от старого ведра. Положил её на доску, взял гвоздь и молоток и принялся быстро, раз за разом, пробивать в жести дырки, ряд за рядом. Через несколько минут у него в руках оказалась самодельная тёрка, с острыми задранными краями дырок, которые цеплялись за палец, стоило провести по ним.

— Держи, – сказал он, протягивая мне тёрку. – Только пальцы береги.

Я взяла её, не веря своим глазам.

— Где ты такому научился?

— В походах, – ответил он с едва заметной усмешкой. – Там чему только не научишься.

Дед Ермола тем временем уселся на лавке у очага, поставил клюку между колен и с интересом оглядел горницу.

— Ну и ночка, – прокряхтел он. – Ишшо в молодости я так свадьбы не правил, чтоб посреди ночи, да от Тёмных плащей таясь. Старею, видать. Ну, где жених-то? Подь сюды, жених, погляжу на тебя.

Лад подошёл, бледный и серьёзный, и дед Ермола долго оглядывал его снизу вверх из-под косматых бровей.

— Хлипкий ты какой-то, – наконец вынес он приговор. – Ну да ничего, откормится. Девка, говорят, работящая, да и хозяйка тутошняя кашеварить научит. Ступай пока, не мельтеши.

Я натёрла тыкву на крупной стороне Дариановой тёрки. Её набралась полная миска, ярко-оранжевая, сочная. Потом мелко порезала две луковицы, растопила на сковороде ложку сала и обжарила лук до золотистого цвета, помешивая, чтобы не подгорел. Добавила тыкву, посолила, поперчила из Дарианова мешочка и стала тушить, пока тыква не осела, не пустила сок и не стала мягкой. На это ушло минут десять. Под конец я бросила в начинку горсть сушёного укропа и сняла сковороду с огня, чтобы остыла.

Аграфель с мельником Прохором пришли, когда я уже раскатывала тесто. Аграфель влетела в горницу, на ходу разматывая платок, и сразу заполнила собой всё пространство.

— Это ж надо, а! – громогласно шептала она, если это можно было назвать шёпотом. – Свадьба! Ночью! У ведьмы! Да под носом у Тёмных плащей! Ой, бабы обзавидуются, что меня позвали, а не их! Ну, где невеста? Дай погляжу на невесту!

Мельник Прохор вошёл тихо, поклонился всем и молча сел на краю лавки. Но я заметила, что глаза у него стали живее, чем на пиру.

Тесто я разделила на небольшие кусочки, каждый размером с куриное яйцо. Раскатывала каждый в тонкую лепёшку на присыпанной мукой доске, клала в середину ложку остывшей начинки и защипывала края, придавая пирожку форму полумесяца. Аграфель, которая сначала только наблюдала, через пару минут не выдержала, засучила рукава и взялась помогать, и дело пошло вдвое быстрее. Пирожки у неё выходили ровные, ладные, с красивым защипом в косичку, и я невольно залюбовалась её руками.

— Где ж ты, девка, видала, чтоб тыкву в пироги клали? – спросила она, не прекращая лепить. – У нас и в голову никому не приходило.

— Бабушка так пекла, – ответила я. – Говорила, что тыквенные пироги от любой хвори лечат и в дальней дороге силы дают.

— Твоя бабка, видать, умная баба была, – одобрительно кивнула Аграфель. – Вот и молодым в дорогу.

Я жарила пирожки на сковороде с топлёным салом, по три-четыре минуты с каждой стороны, пока они не становились золотисто-румяными. Аграфель выкладывала их на доску, застеленную чистой холстиной, и к тому времени, когда сверху спустилась невеста, на доске громоздилась высокая горка румяных, горячих пирожков.

Ада остановилась на нижней ступеньке, и в горнице стало тихо.

На ней было светлое льняное платье с вышивкой по вороту и рукавам, простое, но такое нарядное, что у меня перехватило дыхание. Волосы Малуша распустила и расчесала, и они падали ей на плечи светлой волной, а на голове был простой венок из рябиновых веток с алыми гроздьями, который я сплела, пока подходило тесто. Лицо у неё было бледным, но глаза сияли так, что освещали всю горницу.

Лад, увидев её, забыл обо всём на свете. Он стоял посреди горницы и смотрел на Аду, и на его лице было написано столько любви и нежности, что Аграфель, стоявшая рядом со мной, украдкой утёрла слезу краем платка.

— Ну, чего встали? – прокряхтел дед Ермола, поднимаясь с лавки. – К очагу ступайте. Да рушник давайте, а то до рассвета не поспеем.