Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

— В каком городе? – спросил Дариан, и в его голосе я услышала настороженность.

— В Вельме, – ответила я. – Аграфель говорила, что завтра там ярмарка. Осенняя, большая. Она со Стёпкой поедет капусту продавать и обещала взять меня с собой.

Дариан помолчал. Потом опустил охапку дров на землю и выпрямился.

— В Вельме гарнизон, – сказал он. – Пограничный. Две сотни солдат и целый десяток Тёмных плащей. И на ярмарке их будет больше, чем покупателей.

— Знаю, – кивнула я. – Аграфель говорила. Но мне не нужно туда, где солдаты. Мне нужна торговая площадь, меняла, лавка со специями и птичий ряд. А потом домой.

— А если тебя кто-нибудь узнает?

Я посмотрела ему в глаза. Мы оба знали, о чём он говорит, хотя ни один из нас ни разу не произнёс этого вслух. Розыскной лист у колодца, “держится прямо, осанка благородная”, и его взгляд, медленно переходящий с листа на меня.

— Не узнает, – твёрдо сказала я. – Я надену Ольдин платок, буду сутулиться и говорить по-деревенски. Я уже неплохо научилась, Аграфель хвалит.

Дариан ничего не ответил. Он поднял дрова и ушёл в дом, но я видела, как напряжены его плечи.

Повидло я начала варить в тот же вечер. Сначала нужно было собрать яблоки, и этим занялись Марыська с Дуней, которые облазили всю старую яблоню и набрали две полные корзины. Яблоки оказались мелкими, жёсткими и такими кислыми, что сводило скулы, но для повидла это было даже хорошо. Бабушка всегда говорила, что сладкие яблоки в повидло класть только портить, кислые дадут ему и вкус, и густоту.

Тыкву я почистила и нарезала крупными кусками, яблоки разрезала на четвертинки, не очищая от кожуры, только вырезала серединки с семечками. Кожуру я оставила нарочно: в ней сидит то, что делает повидло густым, и без неё пришлось бы варить вдвое дольше. Тыквы и яблок по весу взяла поровну, примерно по полведра, сложила в большой котёл, в котором перетапливала кабанье сало, и залила кружкой воды, чтобы не пригорело в первые минуты.

Котёл я поставила на уличную печку, и через полчаса тыква и яблоки разварились так, что их можно было размять ложкой. Тогда я сняла котёл с огня и протёрла всё через сито, которое нашлось у Ольды на кухне, деревянное, с волосяной сеткой. Протирать пришлось долго, деревянной толкушкой, и к концу работы у меня отваливались руки, зато в миске получилось гладкое, нежное, оранжевое пюре без единого комочка и без кожуры, которая вся осталась в сите.

— А теперь самое долгое, – сказала я детям, которые сгрудились вокруг уличной печки. – Его надо уваривать. Часа три, а то и четыре, на самом маленьком огне. И всё это время мешать, не отходя, иначе пригорит, и всё пропало.

— Три часа мешать? – ужаснулся Федька.

— По очереди, – улыбнулась я. – Кто сколько выдержит.

Мешали весь вечер, сменяя друг друга. Дариан выстругал из сухой доски широкую лопатку на длинной ручке, вроде маленького весла, чтобы можно было мешать, стоя подальше от огня. Повидло булькало и плевалось горячими брызгами, и дети с визгом отскакивали, когда очередная капля пролетала у них над головой. Постепенно пюре темнело, густело и уменьшалось в объёме, и из ярко-оранжевого становилось янтарно-рыжим, почти коричневым.

Когда стемнело, к уличной печке приковылял дед Ермола. Он долго стоял, опираясь на клюку и принюхиваясь, а потом крякнул и полез за пазуху.

— На-ко, хозяйка, – сказал он, протягивая мне глиняный горшочек, обвязанный тряпицей. – Медок мой, гречишный. Последний в этом году. Мои пчёлки тоже, гляди-ко, тыквенный цвет любят, всё лето у Ольды на огороде паслись. Ты им мёд, они тебе тыквы. Баш на баш.

— Дед Ермола, – я растерянно взяла горшочек. – Но вы же…

— Бери, бери, – отмахнулся он. – Мне три улья на зиму хватит. А ты повидло своё мёдом сдобри, оно слаще будет. Тыкву вон за то дашь, когда понадобится.

Я поблагодарила его от всей души и, когда повидло уварилось так, что лопатка оставляла на дне котла дорожку, которая не сразу затягивалась, добавила в него четыре полные ложки дедова мёда. Гречишный мёд был тёмным, тягучим, с лёгкой горчинкой, и в повидле его вкус слился с кислинкой яблок и сладостью тыквы в один густой, глубокий вкус. Я дала котлу побулькать ещё четверть часа и сняла его с огня.

Повидло я разложила в маленькие глиняные горшочки, которые вымыла и прокалила в камине, пока они не стали сухими и горячими. Горячее повидло в горячие горшки, так всегда делала бабушка, чтобы ничего не треснуло. Сверху, когда повидло немного остыло и подёрнулось плёнкой, я залила каждый горшочек тонким слоем растопленного воска, который выпросила у деда Ермолы вместе с мёдом. Воск застыл, запечатав повидло так плотно, что никакая плесень не могла пробраться внутрь. А поверх воска завязала горшочки кусками холстины и перетянула бечёвкой.

Горшочков получилось двадцать два. Они стояли на кухонной полке ровным рядом, тёплые, пузатые, и я смотрела на них с гордостью, какой не испытывала с того дня, когда впервые после аварии сама, без чужой помощи, пересела с кровати в коляску.

Дариан подошёл и встал рядом со мной.

— Двадцать два горшка, – сказал он.

— Двадцать два, – кивнула я. – Если продам каждый хотя бы за пять медяков, хватит и на военный сбор, и на кур, и на соль.

— А если не продашь?

— Тогда съедим зимой, – пожала я плечами. – Всё равно не пропадёт.

Он помолчал, а потом взял с полки один горшочек, повертел его в руках и поставил обратно.

— Я поеду с тобой, – сказал он.

Я удивлённо обернулась.

— Ты же сказал, что в Вельме гарнизон.

— Сказал, – кивнул он. – Поэтому и поеду.

— Но тебе же самому там опасно. Ты прячешься от солдат, Дариан. Я видела, как ты ушёл за угол, когда приезжал глашатай. Я не дура.

Он долго смотрел на меня, и в отблесках огня его лицо казалось непроницаемым.

— Я буду держаться в стороне, – наконец сказал он. – Ты меня даже не увидишь. Но если что-то пойдёт не так, я буду рядом.

Я хотела возразить, хотела сказать, что не нуждаюсь в охране, что прекрасно справлюсь сама. Но что-то в его голосе остановило меня. Может быть, то, что он не приказывал и не спорил, а просто сообщал, как о чём-то, что уже решено и обсуждению не подлежит. А может быть, то, что в глубине души мне было страшно ехать в город, полный солдат и Тёмных плащей, одной.

— Хорошо, – тихо сказала я. – Только держись так, чтобы тебя никто не узнал.

Он усмехнулся уголком губ, но ничего не ответил.

Выехали мы затемно, когда над деревней ещё висели звёзды. Стёпка правил телегой, Аграфель сидела рядом с ним на облучке, а мы с Тимкой устроились сзади, среди кочанов капусты, между которыми я бережно расставила свои горшочки с повидлом, обложив их соломой, чтобы не побились на ухабах. Дариан ушёл ещё раньше, пешком, сказав только, что пойдёт лесной тропой, напрямик, и будет в Вельме раньше нас.

Я сидела, закутавшись в Ольдин платок, который повязала на манер Аграфели, низко на лоб, концами под подбородок, и старательно сутулилась. Это оказалось труднее, чем я думала. Тело Мириэль привыкло держать спину прямо, и стоило мне задуматься, как плечи сами собой расправлялись, а подбородок поднимался. Тимка, которого я попросила следить за мной, всю дорогу тыкал меня локтем в бок и шептал “горбись!”, и к середине пути у меня ныла спина.

— Ты, девка, не скрючивайся так, – обернувшись, сказала Аграфель. – Чай не столетняя. Плечи опусти да голову наклони, а спину не гни, и глаза в землю, а не по сторонам.

Я последовала совету, и Аграфель одобрительно кивнула.

— Во. Теперь хоть на деревенскую похожа.

Рассвело, когда мы проехали Сухой ручей. Тракт здесь стал шире, и на нём появились другие телеги, такие же, как наша, гружённые капустой, репой, мешками с зерном, клетками с курами. Все тянулись в одну сторону, к Вельму, на осеннюю ярмарку. Люди перекликались, здоровались, кто-то затягивал песню, и на какое-то время я забыла обо всех своих страхах и просто смотрела вокруг, впитывая в себя эту новую, незнакомую жизнь.

А потом впереди показалась колонна.

Сначала я подумала, что это тоже едут на ярмарку. Но когда мы подъехали ближе, я увидела, что это не телеги, а люди. Человек тридцать молодых парней, некоторые совсем мальчишки, шли пешком по обочине, по двое, по трое. Они были одеты кто во что горазд, у многих за плечами висели котомки, и все они шли молча, понурив головы. По бокам колонны ехали четверо всадников в кольчугах, а позади ещё двое в тёмных плащах. А за колонной, на почтительном расстоянии, брели женщины. Матери, сёстры, жёны. Они шли и плакали, и некоторые причитали в голос, а одна старуха то и дело порывалась подбежать к колонне, и всадник в тёмном плаще отгонял её, не говоря ни слова, только поворачивая коня.

— Рекруты, – глухо сказала Аграфель, и её румяное лицо стало серым. – С Ольховской стороны гонят. На сборный пункт в Вельм.

Стёпка на облучке весь подобрался. Ему было двадцать лет, и он был выше и крепче любого из этих парней.

— Сиди смирно, – велела ему Аграфель, не поворачивая головы. – Не зыркай. Ты единственный сын у вдовы, по закону не берут.

— А они про закон знают? – тихо спросил Стёпка.

Аграфель не ответила.

Мы обогнали колонну, и я долго смотрела назад, на понурые фигуры, на плачущих женщин, на всадников в тёмных плащах. Где-то там, в столице, сидел человек, который подписывал указы. Он никогда не видел этих парней, никогда не слышал, как плачут их матери. Для него они были просто числом. Рекрут с десяти дворов. Тысяча наконечников. Мешок зерна. И этот человек был героем книги, которую я читала, засыпая. Принц, который должен был спасти королевство.

Мне стало холодно, несмотря на тёплый платок.

У городских ворот нас остановили. Вельм оказался небольшим городком, обнесённым невысокой каменной стеной, и у ворот стояли стражники, которые проверяли каждую телегу. А рядом с ними, прислонившись к стене, стоял человек в тёмном плаще и внимательно разглядывал всех, кто въезжал в город.

— Кто такие? – спросил стражник, подходя к нашей телеге.

— Аграфель, вдова Демьяна, из Ольдиной деревни, – бойко ответила Аграфель. – На ярмарку, капусту продавать. Это сын мой, Стёпка. Единственный, кормилец. А это соседка с мальчонкой.

Человек в тёмном плаще отлепился от стены и подошёл ближе. Он оглядел Стёпку с ног до головы, оценивающе, и у меня внутри всё сжалось.

— Здоровый парень, – сказал он. – Почему не в рекрутах?

— Единственный сын у вдовы, ваше благородие, – Аграфель поклонилась так низко, что чуть не упала с облучка. – По закону не берут. Ей-ей, единственный. Муж мой, Демьян, в том годе помер, а других детей Люцерна не дала. Кто ж меня, старуху, кормить станет, коли Стёпку заберут?

Плащ не ответил. Он ещё раз оглядел Стёпку, потом перевёл взгляд на меня, и я поспешно опустила глаза, стараясь, чтобы спина оставалась согнутой, а руки лежали на коленях по-деревенски. Взгляд его скользнул по мне и ушёл дальше, к Тимке, к капусте, к моим горшочкам.

— Что в горшках? – спросил он.

— Повидло, ваше благородие, – ответила я, стараясь говорить так, как говорила Аграфель. – Тыквенное, с яблоками. На продажу.

— Тыквенное, – хмыкнул плащ. – Свиней кормить, что ли?

Аграфель вдруг подалась вперёд, схватила с телеги кочан капусты, самый крупный и тугой, и протянула его плащу.

— Возьмите, ваше благородие, – с поклоном сказала она. – Не побрезгуйте. Капуста знатная, своя, хрусткая. Щи такие сварите, что пальчики оближете.

Плащ посмотрел на капусту, потом на Аграфель, и уголок его рта дёрнулся. Он взял кочан, сунул его под мышку и кивнул стражнику.

— Пропусти их.

Телега покатилась дальше, и только когда ворота остались позади, я позволила себе выдохнуть.

— Ловко вы, – прошептала я.

— А то, – Аграфель довольно хмыкнула. – Плащи, они тоже люди. Жрать хотят. Им капусту дашь, они и закон вспомнят, и вдову пожалеют. Я эту науку давно знаю.

Ярмарка раскинулась на главной площади городка и на всех прилегающих улицах. Ничего подобного я не видела даже в кино. Палатки, прилавки, телеги стояли так тесно, что между ними едва можно было протиснуться. Продавали всё на свете: капусту и репу, зерно и муку, кур и гусей, глиняную посуду и железные котлы, ткани и пряжу, кожаные сапоги и войлочные валенки. Кто-то зазывал покупателей, кто-то торговался, кто-то ругался, а где-то в глубине площади играла дудка и стучал бубен, и вокруг скоморохов собралась толпа.

Стёпка поставил телегу в капустном ряду, и Аграфель, раскатав рукава, принялась зазывать покупателей так громко, что её было слышно, наверное, в соседнем городе. Капуста у неё пошла бойко. А мои горшочки стояли на краю телеги, и никто к ним даже не подходил.

Прошёл час. Потом второй. Люди проходили мимо, бросали взгляд на мои горшочки, спрашивали, что это, и, услышав “тыквенное повидло”, морщились и шли дальше. Одна бабка даже плюнула и сказала, что тыкву едят только свиньи да нищие. Я стояла у телеги и чувствовала, как надежда утекает сквозь пальцы. Двадцать два горшка. Три часа помешивания. Мёд деда Ермолы. И всё зря.

— Не берут? – сочувственно спросил Тимка, подсаживаясь ко мне.

— Не берут, – вздохнула я. – Тыква у вас и правда свиной корм, Тимка. Даже в городе.

Тимка помолчал, болтая ногами, а потом вдруг сказал:

— А ты дай попробовать.

Я посмотрела на него.

— Ну, вспомни семечки, – пояснил он. – Тётка тоже говорила, что гадость, а как попробовала, так целый узелок слопала. И на пиру все сначала боялись, а потом ели. Люди ж не знают, какое оно на вкус. Вот и не берут.

Я смотрела на него, и мне хотелось расцеловать его в обе веснушчатые щёки. Конечно! Как я сама не додумалась? Дегустация, вот что мне было нужно. В моём мире это знал каждый, кто хоть раз заходил в супермаркет.

— Тимка, ты золото, а не работник, – сказала я, и он покраснел до ушей. – Беги к пекарскому ряду, купи самый дешёвый каравай. Вот тебе три медяка.

Тимка умчался и вернулся через несколько минут с большим серым караваем. Я нарезала его тонкими ломтиками, каждый ломтик ещё разрезала пополам, а потом открыла один горшочек и намазала повидло на хлеб тонким слоем. Ломтики разложила на чистой холстине на краю телеги, и мы с Тимкой принялись зазывать.

— Попробуйте, люди добрые! – звонко кричал Тимка, подпрыгивая на месте. – Даром! Ничего не берём, только пробуйте! Повидло тыквенное, с яблоками, на меду! Сладкое да вкусное, во!

Первыми подошли дети. Их всегда влечёт всё, что бесплатно и сладко. Маленький мальчишка лет пяти схватил ломтик, сунул в рот и тут же схватил второй. Его мать, дородная женщина в цветастом платке, начала было ругать его, но мальчишка протянул ей третий ломтик, и она, вздохнув, откусила. И замерла.

— Это что ж такое? – спросила она, прожевав.

— Тыквенное повидло, – улыбнулась я. – С кислыми яблоками и гречишным мёдом. Его можно на хлеб мазать, в пироги класть, к каше подавать. Всю зиму простоит, не испортится.

— Тыквенное, – недоверчиво повторила женщина и взяла ещё ломтик. – А не скажешь. Я думала, яблочное с чем-то. Почём горшок?

— Шесть медяков, – сказала я, лихорадочно соображая, не продешевила ли.

— Отдашь за пять, – тут же сказала женщина.

— Пять с половиной, и я дам вам рецепт, как испечь с ним пирог.

Женщина прищурилась, оглядела меня с ног до головы и вдруг рассмеялась.

— Ох и хватка у тебя, деревенская. Давай два горшка за одиннадцать. И рецепт.

Первая продажа прорвала плотину. Люди, которые до этого проходили мимо, видели, как женщина в цветастом платке берёт два горшка, как её мальчишка уплетает ломтик за ломтиком, и останавливались. Пробовали. Удивлялись. Покупали. Через час у моей телеги стояла толпа, и я едва успевала нарезать хлеб, мазать повидло и считать медяки. Аграфель с соседнего прилавка смотрела на меня с открытым ртом, а потом махнула рукой на свою капусту и пришла помогать.

Последние три горшка купила полная женщина в белом фартуке, перепачканном мукой.

— Я пекарня у Северных ворот, – сказала она. – Марфа меня кличут. Если у тебя ещё будет такое повидло, вези мне. Я в пироги класть стану. Сколько привезёшь, столько и возьму. По пять медяков.

— Обязательно привезу, – пообещала я, принимая медяки. – Через цикл, а то и раньше.

Когда она ушла, я пересчитала выручку. Сто девять медных эстолов. Я смотрела на кучку меди в своём платке и не могла поверить. Этого хватало и на военный сбор, и на плату общине, и на кур, и на соль, и ещё оставалось.

— Ну, девка, – протянула Аграфель, глядя на мою выручку. – Ты, гляжу, не только ведьма, а ишшо и купчиха.

Дальше всё пошло легко. В птичьем ряду я купила пять молодых курочек и петуха, рыжего, горластого, с роскошным хвостом. Продавец посадил их в плетёную корзину с крышкой, и Тимка, обняв корзину обеими руками, отказался выпускать её до самого дома. В скобяном ряду я купила настоящую тёрку, железную, с ручкой, большой нож и новую чугунную сковороду. А в соляном ряду мешок соли, такой тяжёлый, что Стёпке пришлось нести его на плече.

Оставалось только купить специй. Бабушка говорила, что без пряностей вроде бы и сыт, а радости никакой. Перец у меня был, Дарианов, но его осталось совсем мало, а мне хотелось ещё корицы, гвоздики, может быть, мускатного ореха, если такие вещи вообще водились в этом мире.

Лавка пряностей нашлась в конце торговой улицы, в маленьком каменном доме с узким окном. Над дверью висела вывеска с нарисованным перцем и связкой гвоздики. Я толкнула дверь, и колокольчик над ней звякнул. Внутри было тесно, полутемно и тепло. Полки от пола до потолка были уставлены мешочками, коробочками, глиняными горшками, пучками сушёных трав. За прилавком сидел старик с седой бородкой клинышком и в бархатной шапочке. Он читал какую-то толстую книгу и, когда я вошла, поднял на меня глаза поверх очков в тонкой оправе.

— Чем могу… – начал он и осёкся.

Очки соскользнули у него с носа и повисли на шнурке. Книга выпала из рук и с глухим стуком упала на пол. Старик медленно поднялся со стула, не сводя с меня глаз, и его лицо стало белым.

— Госпожа… – прошептал он. – Госпожа Мириэль?

У меня оборвалось сердце. Я хотела развернуться и бежать, но ноги меня не слушались, и я так и осталась стоять посреди лавки, вцепившись в концы платка.

— Вы ошиблись, – с трудом выговорила я. – Меня зовут Нинель. Я из деревни.

Старик выбрался из-за прилавка, подошёл к окну и плотно задёрнул занавеску. Потом подошёл к двери, выглянул на улицу и задвинул засов. И только тогда повернулся ко мне.

— Не бойтесь, госпожа, – тихо сказал он. – Я вас не выдам. Я Тобиас, поставщик пряностей королевской кухни. Был поставщиком, пока не уехал из столицы. Вы ведь помните меня? Вы каждый месяц сами приходили ко мне на кухню и выбирали пряности для госпожи Лилит. Она любила корицу с гвоздикой в горячем вине, а вы всегда брали самую лучшую корицу и платили из своего кошелька, потому что казна для её покоев отпускала гроши.

Я молчала. Что я могла ему сказать? Что я не помню? Что я вообще не Мириэль?

— Я не верю, что вы хотели кого-то отравить, – продолжал Тобиас, и его голос дрогнул. – Ни на мгновение не верил. Вы были единственной при дворе, кто называл меня по имени и спрашивал, как здоровье моей внучки. Когда вас приговорили, я понял, что в столице больше нельзя оставаться. Собрал товар и уехал. Здесь хотя бы тихо. Было тихо.

— Было? – переспросила я, и голос у меня сел.

Тобиас вздохнул и опустился на стул.

— В столице сейчас неспокойно, госпожа, – сказал он, глядя куда-то мимо меня. – Старых советников покойного короля одного за другим отправляют в отставку. Кого в имения, кого в острог. Наследник собирает вокруг себя только тех, кто клялся ему лично. Тёмных плащей с каждым днём всё больше. А госпожа Лилит, говорят, слегла после вашего побега и не выходит из своих покоев. Лекари не знают, что с ней.

Я сглотнула. Лилит. Девушка, которая спасла меня, рискуя собой. Она больна, а я даже не могу ей помочь.

— И ещё, госпожа, – Тобиас понизил голос до шёпота. – Будьте осторожны. По всем городам рассылают розыскные листы. Пока только с приметами, но я слышал, что в столице придворный художник по памяти рисует ваш портрет. Говорят, к первому снегу листы с вашим лицом будут висеть на каждых воротах. Вам нужно уходить. Дальше, на юг или на запад, за границу. Здесь вам оставаться нельзя.

— Я не могу уйти, – тихо сказала я.

Тобиас посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул, поднялся и стал снимать с полок мешочки.

— Тогда возьмите хотя бы это, – сказал он, складывая мешочки на прилавок. – Корица, гвоздика, мускатный орех, кардамон, перец чёрный и белый. Всё лучшее, что у меня есть. Денег не нужно. Вы мне за десять лет на королевской кухне переплатили втрое.

Я пыталась отказаться, но он и слушать не хотел. Сложил мешочки в холщовую сумку, сунул мне в руки и проводил до двери. На пороге остановил и тихо сказал:

— Если вам понадобится помощь, госпожа, вы знаете, где меня найти. И передайте… – он запнулся. – Нет. Никому ничего не передавайте. Просто живите.

Он отодвинул засов, и я вышла на улицу, прижимая к груди сумку с пряностями. Колени у меня подгибались, и я не сразу поняла, куда иду.

И тут чья-то рука легла мне на плечо.

Я вздрогнула и обернулась, готовая закричать, но это был Дариан. Он стоял в тени соседнего дома, в надвинутом на глаза капюшоне, и смотрел на меня с тревогой.

— Что случилось? – тихо спросил он. – Ты бледная.

— Ничего не случилось, – соврала я. – Просто устала. Торговля, толпа, шум.

Он не поверил, я видела это по его глазам. Но спрашивать не стал. Только взял у меня тяжёлую сумку и пошёл рядом, держась так, чтобы прикрывать меня своим плечом от прохожих.

На площади, когда мы возвращались к телеге, протрубил рог. Толпа заволновалась и подалась к ратуше, на крыльце которой стоял глашатай в синем плаще.

— Слушайте все! – прокричал он. – По распоряжению коменданта Вельмского гарнизона! Пограничные отряды, ожидающие выступления, с сего дня встают на постой по деревням вдоль тракта, до первого снега! Каждая деревня обязана дать солдатам кров и пропитание! Кто откажет, будет наказан по законам военного времени!

Толпа загудела. А Дариан рядом со мной вдруг застыл, глядя куда-то поверх голов.

Я проследила за его взглядом. У крыльца ратуши, среди солдат в кольчугах, стоял высокий широкоплечий десятник с обветренным лицом и седыми усами. Он смотрел на глашатая, хмуро сдвинув брови, и что-то говорил стоявшему рядом солдату.

— Ты его знаешь? – тихо спросила я.

Дариан не ответил. Он медленно опустил голову, натянул капюшон ещё ниже и потянул меня за руку прочь от площади.

— Нам пора домой, – глухо сказал он. – Сейчас же.

Обратно мы ехали молча. Стёпка правил, Аграфель дремала, привалившись к его плечу, Тимка спал, обняв корзину с курами, и петух время от времени возмущённо квохтал под крышкой. Дариан сидел рядом со мной, среди пустых капустных мест, и смотрел на дорогу. Я тоже молчала. В голове у меня крутились слова старого Тобиаса: портрет, к первому снегу, на каждых воротах. И Лилит, которая слегла и не выходит из покоев.

Где-то на половине пути я задремала и проснулась от того, что моя голова лежит у Дариана на плече. Я хотела отстраниться, но он не шевельнулся, только чуть повернул голову, и я почувствовала, как его щека касается моих волос. И я осталась так, слушая скрип колёс и его ровное дыхание, до самого дома.

Глава 10

Новость о постое принёс Тимка. Он влетел в кухню, когда я разбирала пряности Тобиаса по горшочкам, и с порога выпалил, что у колодца с самого утра только об этом и судачат: в Вельме солдат распределили по деревням, и к нам едет целый десяток, а староста уже ходит по дворам и прикидывает, кого чем обложить.

— Десять ртов, – мрачно сказал Тимка, плюхаясь на лавку. – И все жрать хотят. Тётка говорит, они в соседней Ольшанке у вдовы Груни всех кур поели и корову со двора свели, будто бы для войска. А Груня теперь с пятерыми по миру пойдёт.

Я отложила мешочек с корицей. Мне вспомнился седоусый десятник у ратуши и то, как Дариан, увидев его, натянул капюшон до самого носа.

Дариан в это время был во дворе. Когда я вышла к нему, он стоял у сарая и укладывал в котомку свои немногие пожитки: моток верёвки, огниво, мешочек с солью, запасную тетиву. Лук и колчан уже висели у него за плечом.

— Ты уходишь, – сказала я, и это прозвучало не вопросом.

— На охоту, – ответил он, не поднимая головы. – На несколько дней. За лосем.

— За лосем, – повторила я. – Именно сегодня. Именно тогда, когда к нам едут солдаты.

Он затянул завязки котомки и выпрямился.

— Меня здесь не должно быть, когда они придут, – тихо сказал он.

— А меня, значит, должно? – я скрестила руки на груди, и голос у меня задрожал от злости, которую я не смогла сдержать. – Ты оставляешь меня одну с десятком солдат, Дариан. Ты сам говорил, что одинокая женщина в трактире на тракте – это подозрительно. А теперь хочешь, чтобы я осталась совсем одна?