Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

Обряд оказался коротким и простым, но таким трогательным, что к концу его плакали все, кроме деда Ермолы и Дариана. Даже мельник Прохор отвернулся к стене и долго тёр глаза рукавом.

Ада и Лад встали перед очагом, лицом к огню, плечом к плечу. Дед Ермола, опираясь на клюку, встал между ними и огнём, взял у Малуши вышитый рушник и, бормоча что-то себе под нос на старом наречии, которого я не понимала, обвязал им их сцепленные руки, правую руку Лада и левую руку Ады. Потом громко, неожиданно звучным для его возраста голосом спросил у Лада, берёт ли он эту девицу в жёны по доброй воле, перед очагом и перед Люцерной, чей глаз смотрит на них из огня. Лад ответил, что берёт, и голос у него сорвался. Потом дед спросил то же самое у Ады, и она ответила так тихо, что её услышал, кажется, только огонь.

— Отец, – прокряхтел дед Ермола, оборачиваясь к купцу. – Благословляешь?

Купец Савел подошёл, долго смотрел на дочь, а потом положил свои широкие ладони на головы обоим.

— Благословляю, – глухо сказал он. – И чтоб ты, щенок, её берёг пуще глаза. А не убережёшь, из-под земли достану.

— Уберегу, Савел Игнатьич, – прошептал Лад.

— Тятей зови, – буркнул купец и отошёл, отвернувшись к стене.

Потом я поднесла им на доске самый румяный и пышный из пирожков. Дед Ермола велел им взяться за него вдвоём, свободными руками, и разломить пополам. Пирожок хрустнул, из середины показалась золотистая начинка, и от неё поднялся пар.

— Кому больший кусок достался, тот в доме и хозяин будет, – объявила Аграфель на всю горницу.

Все склонились посмотреть, и оказалось, что половинки получились совершенно одинаковыми. Аграфель всплеснула руками и захохотала, а за ней засмеялись и все остальные.

— Ну, значит, вместе хозяйничать будете, – подвёл итог дед Ермола. – Ешьте, покуда горячий. Да свидетели пусть скажут своё слово.

Аграфель, мельник Прохор и Дариан по очереди подошли к молодым и громко, чтобы слышал огонь, сказали, что видели, как свершилась свадьба по старому закону, и подтвердят это перед кем угодно. Голос Дариана прозвучал ровно и твёрдо, и в нём была такая уверенность, что, казалось, ему поверил бы даже королевский судья.

Когда последние слова были сказаны, дед Ермола развязал рушник и вручил его Аде.

— Береги, – сказал он. – Это теперь ваша грамота. А ты, хозяйка, неси пироги, ночь на исходе, а свадьба без угощения не свадьба.

Мы сели за стол, все вместе, и ели горячие пирожки с тыквой и луком, запивая их отваром шиповника. Аграфель рассказывала, как выходила замуж сама, мельник Прохор вспомнил свою свадьбу и даже чуть улыбнулся, а дед Ермола, разомлев от тепла и сытости, задремал прямо за столом, уронив голову на грудь. Ада и Лад сидели рядом, держась за руки под столом, и почти ничего не ели, а только смотрели друг на друга.

За окном начало светлеть.

Я собрала оставшиеся пирожки в чистую холстину и завязала узелком. Их набралось десятка два, и этого должно было хватить молодым на несколько дней пути. Пироги с тыквой, бабушка всегда говорила, долго не черствеют, потому что тыква держит в тесте влагу, и даже на третий день они мягкие, если завернуть их как следует.

Я как раз затягивала узел, когда Дариан, стоявший у окна, тихо сказал:

— Едут сюда, пятеро.

Все разом замолчали. Аграфель вскочила, опрокинув кружку. Ада вцепилась в руку Лада, а купец поднялся из-за стола и одёрнул кафтан, и лицо его стало серым.

— Сидите, – велел Дариан, не оборачиваясь от окна. – Вы гости на свадьбе, вот и ведите себя по-свадебному.

Во дворе застучали копыта, заржала лошадь, и через мгновение в дверь грохнули так, что задрожали стены.

— Именем наследника! – раздался снаружи холодный, резкий голос. – Отворяйте!

Я подошла к двери и отодвинула засов. Руки у меня не дрожали, хотя сердце билось где-то в горле.

На пороге стоял мужчина лет тридцати, высокий, светловолосый, с тонким, красивым и совершенно холодным лицом. Тёмный плащ с серебряной пряжкой на плече спадал до самых сапог, начищенных до блеска, несмотря на дорожную грязь. На правой руке у него, поверх перчатки, был надет перстень, серебряный, с крупным тёмным камнем. За его спиной, во дворе, спешивались ещё четверо в таких же плащах.

— Ты хозяйка этого… – он окинул взглядом мою вывеску над калиткой и чуть скривил губы, – заведения?

— Я, ваше благородие, – ответила я, склонив голову. – Нинель меня зовут. Чем могу служить?

— Гарет нор’Велимар, десятник Тёмных плащей, – представился он, переступая порог без приглашения. – Мне сказали, что у тебя остановился купец Савел из Ольховца. С моей невестой.

Он вошёл в горницу и остановился, оглядывая всех нас по очереди: купца, Малушу, Аграфель, мельника, деда Ермолу, который проснулся и теперь моргал спросонья, Дариана у окна. Наконец, его взгляд остановился на Аде, и в нём мелькнуло удовлетворение. Потом он увидел Лада и их сцепленные руки, и его лицо застыло.

За моей спиной кто-то коротко, сдавленно вздохнул. Я оглянулась и увидела, что мельник Прохор смотрит на руку Гарета, на перстень с тёмным камнем, и лицо у мельника побелело до синевы. Он медленно поднялся с лавки, и я испугалась, что сейчас он бросится на десятника. Но Дариан, неслышно оказавшийся рядом с ним, положил руку ему на плечо, и мельник опустился обратно, не отводя от Гарета остановившегося взгляда.

— Савел Игнатьич, – медленно произнёс Гарет, не обращая на мельника никакого внимания. – Что здесь происходит?

Купец сглотнул, выпрямился и шагнул вперёд.

— Свадьба, ваше благородие, – сказал он, и голос его почти не дрожал. – Дочь моя, Ада, нынче ночью вышла замуж. За Лада, столяра из Ольховца. По старому закону, перед очагом, при старейшине и трёх свидетелях. С моего отцовского благословения.

В горнице повисла мёртвая тишина. Гарет смотрел на купца несколько долгих мгновений, а потом рассмеялся, тихо и неприятно.

— По старому закону, – повторил он. – Перед очагом. Савел Игнатьич, вы что же, всерьёз полагаете, что деревенские сказки отменят наш сговор?

— Закон тот королевский, ваше благородие, – подал голос дед Ермола, тяжело поднимаясь с лавки. – При деде нынешнего наследника писан, и никто его не отменял. Я тут старейшина, я свадьбу правил. И свидетели при мне были, честные люди. Любой служитель Люцерны подтвердит, что такая свадьба крепка.

Гарет повернулся к нему, и его тонкие губы сжались в нитку.

— Свидетели, – процедил он. – И кто же эти честные люди?

— Я, – громко сказала Аграфель, выступая вперёд и упирая руки в бока. – Аграфель, вдова Демьяна, всей деревне известная. И мельник наш, Прохор. И вот он, – она кивнула на Дариана.

Гарет перевёл взгляд на Дариана, и тот спокойно встретил его, не опуская глаз. Они смотрели друг на друга довольно долго, и мне показалось, что воздух в горнице сгустился.

— А ты кто таков? – спросил наконец Гарет.

— Дариан а’Дерис, ваше благородие, – ровно ответил Дариан. – Хозяйкин муж.

Я едва не уронила узелок с пирожками. Аграфель рядом со мной издала короткий удовлетворённый смешок, а Тимка у камина и вовсе раскрыл рот. Но Дариан даже не взглянул на меня, он продолжал смотреть на десятника, и в его взгляде не было ни страха, ни подобострастия.

— Хозяйкин муж, – медленно повторил Гарет и снова повернулся ко мне. Он смотрел на меня долго, пристально, слегка прищурив светлые глаза, и под этим взглядом мне захотелось съёжиться и спрятаться за спину Дариана. – Где-то я тебя видел, хозяйка.

— Вряд ли, ваше благородие, – ответила я как можно спокойнее, а внутри у меня всё заледенело. – Я с севера, из глуши. В столицах не бывала.

— Жена моя из северных краёв, – подтвердил Дариан, и в его голосе мне послышались нотки, которых я раньше не слышала: не просьба, не объяснение, а утверждение, не допускающее возражений. – Мы недавно сюда перебрались.

Гарет перевёл взгляд с меня на него и обратно. Я видела, что он не поверил. Но и придраться ему было не к чему.

И тут я сделала то, что делала всегда, когда не знала, что ещё предпринять. Взяла со стола доску с последними пирожками и протянула её десятнику.

— Ваше благородие с дороги, – сказала я. – Не побрезгуйте, пироги свадебные, ещё тёплые. С тыквой и луком.

Гарет посмотрел на пирожки с брезгливым удивлением, но всё же взял один, понюхал и откусил. Прожевал, и на его холодном лице на мгновение проступило что-то человеческое.

— Недурно, – признал он и откусил ещё. – Для придорожной забегаловки.

— Присядьте, ваше благородие, – предложила я, подвигая ему лавку. – Ночь в дороге, путь неблизкий. Ваши люди, должно быть, тоже голодны.

Он помедлил, но всё-таки сел, вытянув длинные ноги в начищенных сапогах. Я налила ему отвара и подложила ещё пирожок, и он съел его, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Ты не понимаешь, хозяйка, – сказал он вдруг, и голос его стал мягче, почти доверительным, хотя глаза оставались холодными. – Дело не в девке. Девок в Баргейне полно, и получше этой. Дело в слове. Купец мне слово дал, а слово Тёмному плащу, это не слово лавочнику. Нынче времена такие, что слово дороже золота. Скоро наследник коронуется, и тогда всё переменится. Мы пойдём в степь, и каждый, кто нынче был верен, получит своё. Земли, титулы, имения. А кто слово своё нарушил… – он выразительно посмотрел на купца, и тот побледнел ещё сильнее, – тот получит тоже своё.

Он говорил, глядя мне прямо в глаза, и я вдруг заметила, что он говорит больше, чем, наверное, собирался. Слова сами срывались у него с языка, одно за другим, и он этого не замечал.

— У меня через месяц будет не десяток, а сотня, – продолжал он с какой-то странной, лихорадочной гордостью. – Мне обещано. Наследник ценит тех, кто умеет находить сновидцев. А я умею. Я по три дня живу в домах у таких вот… – он мотнул подбородком в сторону деревни, – и ни один ещё не догадался. А потом приезжаю с людьми, и…

Он вдруг осёкся, нахмурился и уставился на свой пирожок, не понимая, как это у него вырвалось.

Мельник Прохор за моей спиной глухо застонал. Дариан крепче сжал его плечо.

— Пироги у тебя знатные, хозяйка, – медленно сказал Гарет, откладывая недоеденный пирожок, и в его голосе снова зазвенел лёд. – Даже слишком. Что ты в них кладёшь?

— Тыкву, лук и укроп, ваше благородие, – ответила я. – Больше ничего.

Он посмотрел на меня ещё раз, долгим, тяжёлым взглядом, и поднялся с лавки.

— Купец, – бросил он, не оборачиваясь к Савелу. – Сговор твой я считаю нарушенным. И за это ты мне должен отступные. Приданое, что ты в Баргейн вёз. Всё, до последней горсти пшена. Иначе я сочту твою нынешнюю свадьбу изменой, а твоего зятя сновидцем, и тогда уж никакие очаги вам не помогут.

Купец открыл рот и закрыл его. Потом посмотрел на дочь, на Лада, на их сцепленные руки, и медленно кивнул.

— Берите, ваше благородие, – глухо сказал он. – Всё берите. Пшено, мёд, сукно, всё, что на телеге. Только молодых не трогайте.

Гарет криво усмехнулся.

— Разумно, Савел Игнатьич. В нынешние времена пшено ценнее девок.

Его люди перетащили мешки и бочонок с купеческой телеги на своих коней и навьючили так, что бедные животные присели. Мы стояли на крыльце и смотрели, как пустеет телега, и никто не произнёс ни слова. Когда всё было кончено, Гарет вскочил в седло, но не тронулся с места. Он достал из седельной сумки свёрнутый лист, кивнул одному из своих людей, и тот, взяв лист и молоток, пошёл к колодцу и прибил его гвоздём к столбу журавля, рядом с указом о военном сборе.

— На обратном пути загляну, хозяйка, – сказал Гарет, глядя на меня сверху вниз. – Пирогов твоих отведать. И на мужа твоего ещё раз погляжу.

Он развернул коня и поскакал прочь по тракту, а за ним, тяжело переступая под непосильной ношей, двинулись его люди.

Мельник Прохор опустился на ступеньку крыльца и закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Аграфель присела рядом и обняла его, ничего не говоря.

— Это он, – глухо сказал мельник сквозь ладони. – Путник тот, с перстнем, что у нас три дня жил и Яся… Я его сразу признал.

Никто ничего не ответил. Да и что тут можно было сказать?

Молодые уехали после полудня. Купец Савел решил, что в Ольховец Ладу возвращаться нельзя, там его ждал рекрутский набор, а то и Гарет со своими людьми. Поэтому они собрались ехать на юг, к Ладову дядьке в рыбацкую артель, где Тёмные плащи, по слухам, ещё не появлялись. Купец с Малушей вызвались проводить их до развилки на Сухом ручье, а оттуда уже возвращаться домой.

Я вынесла им узелок с пирожками и ещё один, с печёной тыквой и остатками сала. Малуша обняла меня так крепко, что у меня захрустели рёбра, и долго не отпускала, шепча благодарности. Ада поцеловала меня в щёку и прошептала, что назовёт дочку моим именем, если родится дочка. Лад низко поклонился и ничего не сказал, но глаза у него были мокрыми.

А купец Савел, уже сидя на облучке, вдруг полез за пазуху и вытащил небольшой кожаный кошель.

— Держи, хозяйка, – сказал он, протягивая его мне. – Это не за постой. Постой я тебе ишшо утром отдал. Это… за кашу. И за всё прочее.

Я хотела отказаться, но он всунул кошель мне в руку и отвернулся.

— Будешь в Ольховце, – буркнул он, не глядя на меня, – спроси лавку Савела Игнатьича. Любой покажет. Пшено у меня для тебя всегда найдётся. По-соседски.

Телега тронулась. Я стояла у калитки и махала им вслед, пока они не скрылись за поворотом тракта. В кошельке оказалось три серебряных эстола. Я не знала, много это или мало, но, судя по тому, как ахнул Тимка, заглянув мне через плечо, это было целое состояние.

День прошёл в странном, оглушённом покое. Я перемыла посуду, перестелила постель во второй горнице, накормила Тимку и отправила его домой. Дариан колол дрова у сарая, и стук его топора разносился по всему двору, ровный и мерный. Мы не разговаривали. Я не знала, с чего начать, а он, кажется, и не собирался начинать.

Только вечером, когда я сидела у камина, перебирая сушёные травы, он вошёл в горницу, сел на лавку напротив и долго смотрел на огонь.

— Кто дал тебе право называть меня женой? – спросила я, не поднимая глаз от трав.

Я сама не ожидала, что голос у меня прозвучит так резко. Весь день я думала об этом, и чем больше думала, тем сильнее злилась. Не потому, что он соврал десятнику. Потому что после этого вся деревня будет думать, что мы муж и жена. Аграфель уже наверняка разнесла новость по всем дворам. И теперь мне придётся жить с этой ложью, улыбаться соседкам, которые будут спрашивать про мужа, и делать вид, что всё так и есть.

— Тот, кто не хочет увидеть тебя на виселице, – ответил Дариан спокойно.

Я подняла на него глаза.

— Что ты сказал?

— Гарет тебя узнал, – тихо сказал он. – Или почти узнал. Я видел его лицо. Ещё минута, и он бы вспомнил, где тебя видел. Одинокая женщина без роду, без племени, которая держит трактир на тракте и непонятно откуда взялась, – это подозрительно. Жена простого охотника, которая живёт с мужем в доме, отданном им общиной, – это обычно. На обычное никто не смотрит дважды.

— Он не мог меня узнать, – упрямо сказала я. – Он никогда меня не видел.

Дариан ничего не ответил, только посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. И я вдруг поняла, что не знаю, правду ли сказала. Я не знала, где бывала Мириэль, кого видела, с кем разговаривала. Гарет нор’Велимар был дворянином, пусть и обедневшим. Он мог видеть её при дворе. На пиру, на охоте, в коридоре, где угодно.

— Почему ты мне помогаешь? – тихо спросила я.

— Потому что ты помогла мне, – ответил он после долгого молчания. – Когда я тащил кабана. Когда перевязывала. Ты не спросила ни о чём, хотя могла. И я не спрашиваю.

— Это не ответ.

— Это всё, что я могу тебе сейчас сказать, – он поднялся и подошёл к камину, встал ко мне спиной, глядя в огонь. – Если тебя это так оскорбляет, я скажу Аграфели, что пошутил.

— Не надо ничего говорить, – вырвалось у меня. – Пусть думают.

Он обернулся, и я увидела в его глазах удивление.

— Ты прав, так безопаснее для меня, – неохотно призналась я.

— Для меня тоже, – тихо сказал он.

Мы помолчали. Огонь в камине тихо потрескивал, и где-то за стеной, в сарае, где ещё вчера ночевал Лад, мышь шуршала сеном.

— Только не думай, что я теперь буду тебе носки штопать, – наконец сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Дариан фыркнул, и в уголках его губ появилась улыбка.

— Я свои носки сам штопаю, и получше тебя.

— Это мы ещё посмотрим.

Он рассмеялся, тихо, но так искренне, что я тоже не смогла сдержать улыбку. Напряжение, висевшее между нами весь день, вдруг рассеялось, и мне стало тепло и спокойно.

В дверь застучали, и в горницу ворвался запыхавшийся Тимка.

— Там у колодца бумага висит, что плащ прибил! – выпалил он, тыча пальцем в сторону колодца. – Дед Ермола всем читал, а в ней про отравительницу, что из столицы сбежала! И награда сто золотых, это ж сколько коров купить можно!

Мы с Дарианом переглянулись. Я накинула шаль и вышла вслед за Тимкой.

У колодца уже никого не было, все разошлись по домам. Лист, прибитый к столбу, белел в сумерках рядом с указом о военном сборе. Я подошла ближе и прочитала, медленно, с трудом разбирая витиеватые буквы:

“Именем наследника престола. Разыскивается Мириэль нор’Фавинелл, бывшая придворная дама, изменница и отравительница, бежавшая из-под стражи накануне казни. Приметы: молода, роста среднего, волосы тёмные, глаза серые, держится прямо, осанка благородная. Кто укажет, где скрывается, получит сто золотых эстолов. Кто укроет, будет казнён вместе с нею”.

Я перечитала последние строки дважды, и буквы поплыли у меня перед глазами.

За спиной хрустнула ветка. Я обернулась. Дариан стоял в двух шагах от меня и тоже смотрел на лист. Он читал медленно, внимательно, и я видела, как его взгляд задерживается на каждой строке. На словах “держится прямо, осанка благородная” он остановился, а потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на меня.

Я стояла перед ним, выпрямив спину, расправив плечи, высоко держа голову. Так, как держала её Мириэль, и как теперь держала её я, сама того не замечая.

Я ссутулилась, но было уже слишком поздно.

— Пойдём домой, маленькая птичка, – тихо сказал Дариан. – Холодает.

И больше не сказал ни слова.

Глава 9

Первый утренник ударил через неделю после свадьбы. Я проснулась от холода, который пробрался под одеяло, и, выйдя на крыльцо, ахнула. Весь двор, вся трава, все лопухи на огороде, все тыквенные плети были подёрнуты тонким белым инеем, и он искрился в первых лучах солнца. Красиво было так, что на мгновение у меня перехватило дыхание. А потом я вспомнила про тыквы, и красота разом перестала меня радовать.

— Дариан, тыквы померзнут! – крикнула я, бросаясь обратно в дом.

Он уже стоял у камина, натягивая сапоги, и по его лицу я поняла, что он подумал о том же.

— Утренник лёгкий, – сказал он, кивнув на окно. – Плети прихватило, а тыквы под листьями уцелели. Но следующий будет крепче. Убирать надо сегодня.

Дед Ермола, которого я позвала на совет, подтвердил это, едва глянув на огород.

— Седни убирай, хозяйка, – сказал он, опираясь на клюку. – И не мешкай. Тыква мороза не любит. Прихватит её, так она и неделю не пролежит, загниёт с бочка. А ежели убрать по уму, так до весны дотянет, а то и до лета.

— А как по уму? – спросила я.

Дед прищурился и начал загибать узловатые пальцы.

— Перво-наперво, срезать с хвостом. Хвост оставь в палец длиной, а лучше в два. Без хвоста тыква через ранку гниль впустит. Второе, за хвост не таскай, отломится. Только на руках носи, бережно. Третье, ежели где бок помят или поцарапан, ту в отдельную кучу, её первой есть. И четвёртое, перед тем как в погреб спускать, дай ей на солнышке полежать дён десять, пусть шкура задубеет. Тогда никакая гниль не возьмёт.

Я кивала, запоминая каждое слово. Бабушка тоже говорила что-то похожее, но у неё было всего несколько тыкв, и хранила она их на шкафу в прохладной комнате. Здесь же их было столько, что никакого шкафа не хватило бы.

К тому времени, когда солнце растопило иней, во дворе собралась вся моя ватага: Тимка, Федька, Марыська, угрюмый Митька, двое соломенноголовых брата с сестрой, которых, как выяснилось, звали Ивашкой и Дуней, и даже маленькая Устя, которая важно расхаживала по двору с собственной корзинкой. А ещё Стёпка, сын Аграфели, пришёл помочь с самыми тяжёлыми тыквами и привёл с собой телегу.

Мы работали до самого вечера. Дариан и Стёпка срезали тыквы тесаками, оставляя хвосты длиной в два пальца, как велел дед Ермола. Дети на руках относили их к телеге, бережно, прижимая к груди, и Тимка зорко следил, чтобы никто не схватил тыкву за хвост. Я осматривала каждую и раскладывала на три кучи: в одну целые и крепкие, на хранение, в другую мелкие и помятые, на кухню, в третью совсем битые и подмороженные, на корм тёткиной Пеструшке и курам, которых я надеялась вскоре завести.

Тыкв оказалось больше, чем я думала. Сначала я пыталась их считать, но сбилась на второй сотне и бросила. Целые и крепкие мы раскладывали на старых досках и ставнях вдоль южной стены дома, в один ряд, так, чтобы тыквы не касались друг друга, и скоро вся стена от угла до угла была заставлена оранжевыми шарами. Ивашка с Дуней залезли на крышу сарая и сверху кричали, что у нас теперь тыквенная крепость. Я посмотрела и согласилась, что крепость получилась знатная.

Пока тыквы сохли на солнце, нужно было приготовить для них погреб. Ольдин погреб оказался глубоким и просторным, с каменными стенами и полками из толстых досок, но за год без присмотра он отсырел, на стенах проступила плесень, а в углу стояла лужа.

— Окурить надо, – сказал Митька, заглянув в погреб и сморщив нос. – Мамка завсегда можжевельником окуривает, перед тем как капусту ставить. Плесень от можжевелового дыма дохнет.

Я с благодарностью посмотрела на него. Митька, при всей своей угрюмости, знал о хозяйстве куда больше, чем я могла себе представить.

Окуривали мы вечером. Дариан поставил на дно погреба старое ведро с дырявым дном, насыпал в него раскалённых углей из камина, а сверху навалил можжевеловых веток, которые мальчишки наломали на опушке. Ветки затрещали, задымили густым сизым дымом, и Дариан захлопнул крышку погреба. Дым выходил наружу через щели и через продух в стене, и весь двор затянуло горьковатой можжевеловой дымкой. Мы оставили ведро тлеть до утра, а лужу в углу засыпали сухим речным песком, который натаскали с берега.

— Полки соломой выстелить, – распорядился дед Ермола, который весь день просидел на завалинке, руководя работой. – Сухой. И тыквы клади в один ряд, хвостом вверх, чтоб друг дружку не касались. Раз в цикл спускайся, перебирай. Какая загнивать начала, сразу вон, а то всех перезаразит.

Солому для полок пришлось выменивать у соседей, своей у меня не было. Тётка Рафель дала охапку за две тыквы, Аграфель ещё одну за три, а мельник Прохор прислал целый воз и не взял ничего, только передал через Митьку, что мельничиха велела.

Мелкие и помятые тыквы, которые нельзя было хранить, громоздились горой у кухонного крыльца. Их было не меньше полусотни, и я понимала, что столько мне не съесть и не запечь, даже если кормить половину деревни. Я ходила вокруг этой горы и думала, что с ней делать, пока Дариан, проходя мимо с охапкой дров, не остановился рядом.

— Скормишь курам, – сказал он, кивнув на кучу.

— У меня нет кур, – вздохнула я.

— Тогда купишь, – пожал он плечами. – Или раздашь.

— Деревня и так завалена моими тыквами. Тётка Рафель уже ворчит, что у неё вся семья жёлтая стала, – я невольно улыбнулась. – Нет, тут нужно что-то другое. Что-то, что можно продать, а не раздать.

Дариан молча смотрел на меня, и я чувствовала, что он ждёт.

— Военный сбор, – напомнила я. – Три медных эстола к первому снегу. И плата общине, два эстола за цикл. А зимой надо будет покупать муку, соль, масло для светильников. Купцово серебро я трогать не хочу, мало ли что. А то, что в котелке… ты сам сказал, разменивать понемногу и осторожно. Мне нужно зарабатывать, Дариан. По-настоящему.

Я огляделась и вдруг увидела в углу огорода старую яблоню. Она росла там всегда, но я как-то не обращала на неё внимания, потому что листва её почти облетела и дерево выглядело засохшим. Но под ней, в пожухлой траве, желтели яблоки. Много яблок. Мелкие, кислые даже на вид, наполовину побитые и поклёванные птицами, но яблоки.

— Повидло сварю, – сказала я.

— Что сваришь?

— Тыквенное повидло с яблоками, – я повернулась к нему, и, кажется, глаза у меня загорелись. – Бабушка варила его каждую осень, целыми банками. То есть горшками. Его можно хранить всю зиму, его можно мазать на хлеб, класть в пироги, есть ложкой с чаем. В городе за него дадут хорошую цену, если правильно сварить.