Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

Я как раз собиралась сказать, что неплохо бы поужинать, когда в дверь громко и требовательно постучали.

Мы переглянулись. Дариан бесшумно поднялся, и я увидела, как его рука легла на рукоять кинжала за поясом.

— Кто там? – крикнула я, подходя к двери.

— Путники! – донёсся снаружи мужской голос, перекрывая шум дождя. – Колесо у нас сломалось на тракте, в колею ухнули! Пустите, Люцерной заклинаю! У меня жена с дочерью, промокли до костей! Мы огонёк ваш с дороги увидали!

Огонёк? Я не сразу поняла, о каком огоньке он говорит, а потом вспомнила про фонарь, который так и остался висеть на гвозде у края крыши. В темноте и непогоде он, должно быть, был виден с тракта издалека.

Дариан коротко кивнул мне, и я отодвинула засов.

На пороге стоял плотный низкорослый мужчина в насквозь промокшем дорожном кафтане, с окладистой бородой, с которой ручьями стекала вода. За ним жались две женские фигуры, закутанные в мокрые плащи. Одна, постарше, с испуганным круглым лицом, держала под руку вторую, совсем юную, тоненькую, с бледным лицом и опущенными глазами.

— Савел я, купец из Ольховца, – отрекомендовался мужчина, оглядывая горницу цепким взглядом. – Это супружница моя, Малуша, а это дочка, Ада. В Баргейн едем, по делу. А это, стало быть, постоялый двор? Вывески-то я не видал.

— Вывеску я повешу завтра, – ответила я, отступая в сторону. – Входите скорее, грейтесь у огня.

Я усадила женщин к камину, сняла с них мокрые плащи и укутала обеих в одеяла. Малуша благодарила меня без конца и всё порывалась целовать мне руки, а Ада молчала, глядя в огонь, и только кивала, когда к ней обращались. Глаза у неё были красными и опухшими, и я подумала, что дождь тут ни при чём.

Купец Савел тем временем стащил с себя мокрый кафтан, повесил его на гвоздь у двери и, потирая руки, подошёл к огню. Дариана он окинул долгим оценивающим взглядом, но тот уже снова сидел у камина с безучастным видом и смотрел на огонь, не обращая внимания на гостей.

— Сколько возьмёшь за ночлег, хозяйка? – спросил Савел, усаживаясь на лавку. – Мы люди небогатые, сразу скажу, денег лишних нету.

Я растерялась. О ценах я подумать не успела, и сейчас в голове было пусто.

— По медяку с человека, – наконец сказала я наугад. – За ночлег и ужин.

— По медяку! – Савел всплеснул руками. – Да где ж это видано! У Сухого ручья за такие деньги ишшо и пиво дают! Полмедяка, хозяйка, и то по-соседски.

— У Сухого ручья вы сейчас по колено в грязи бы стояли, – невозмутимо вставил Дариан, не отрывая взгляда от огня. – А здесь крыша над головой.

Купец осёкся, поглядел на него, потом на меня и крякнул.

— Ну, медяк так медяк, – проворчал он. – Чего уж. Корми, хозяйка, коли взялась.

Корми. Легко сказать. Я пошла на кухню, лихорадочно соображая, что можно приготовить быстро и сытно из того, что было под рукой. Похлёбку варить долго, мясо от кабана мы давно доели, а то, что осталось, засолили в погребе на зиму. Зато у меня была мука, которую неделю назад принесла жена кузнеца, десяток яиц от тётки Рафель, полгоршка топлёного кабаньего сала и полмиски печёной тыквы, оставшейся от обеда. А ещё бабушкин рецепт, который я помнила с детства так хорошо, что могла бы приготовить с закрытыми глазами.

Я выложила печёную тыкву в миску и размяла её ложкой в мягкое пюре, следя, чтобы не осталось комков. Тыквы было чашки две, и я добавила к ней одно яйцо, щепотку соли и стала понемногу всыпать муку, перемешивая ложкой. Муки ушла примерно чашка, может, чуть больше, ровно столько, чтобы тесто перестало липнуть к ложке, но осталось мягким и податливым. Бабушка говорила, что крутое тесто на тыквенные лепёшки только переводить продукты, они получатся жёсткими, а мягкое поднимется на сковороде и станет пышным.

Чугунную сковороду я поставила на угли в камине, Дариан молча подгрёб жар поближе. Когда сковорода раскалилась, я положила на неё ложку сала и дождалась, пока оно растопится и начнёт потрескивать. Потом смочила ладони холодной водой, отщипнула от теста кусок размером с куриное яйцо, скатала шарик и прихлопнула его в лепёшку толщиной в палец. Лепёшка легла на сковороду с весёлым шипением.

— Под крышкой надо, – пояснила я, накрывая сковороду глиняной крышкой от горшка. – Тогда пропекутся внутри и не подгорят снаружи. Минуты три с одной стороны, три с другой.

Купеческая жена подалась вперёд, разглядывая сковороду, а Дариан, как всегда, молча следил за каждым моим движением.

Первые лепёшки вышли румяными, с хрустящей корочкой по краю, а внутри мягкими, ярко-оранжевыми и чуть влажными. Я выкладывала их на деревянную доску, смазывала сверху растопленным салом и посыпала крупной солью, а потом раздавала гостям прямо со сковороды. Савел сначала недоверчиво понюхал свою лепёшку, откусил и замер, а потом съел её в три укуса и протянул руку за следующей, не говоря ни слова. Малуша ела медленно, прикрывая глаза от удовольствия, и всё приговаривала, что у них в Ольховце тыкву только в кашу кладут, и то для скотины.

Только Ада не ела. Она держала лепёшку в руках и смотрела на неё, а потом вдруг тихо сказала, не поднимая глаз:

— Он бы тоже такие любил.

Малуша вздрогнула и метнула на дочь испуганный взгляд, а купец Савел нахмурился так, что его брови сошлись у переносицы.

— Ешь, – отрезал он. – И чтоб я больше про него не слыхал.

Ада опустила голову ещё ниже и откусила крошечный кусочек, но я видела, что она едва сдерживает слёзы.

— Дочку замуж везём, – пояснил Савел, перехватив мой взгляд. – В Баргейн. Жених знатный, у самих Тёмных плащей в десятниках служит. Повезло девке, а она нос воротит. Дурь девичья, пройдёт.

Тёмные плащи. Я почувствовала, как внутри у меня всё похолодело, и украдкой взглянула на Дариана. Он сидел так же неподвижно, глядя в огонь, но я заметила, как медленно сжались его пальцы на колене.

Я постелила гостям во второй горнице наверху, где после починки крыши стало сухо и тихо, и Малуша с дочерью ушли наверх, а купец расположился на лавке у камина и захрапел, едва его голова коснулась свёрнутого кафтана. Дариан, как всегда, лёг на полу у очага, а я забралась на свою кровать и долго ворочалась, прислушиваясь к дождю.

Уже за полночь я поднялась, чтобы проверить, не протекает ли в углу второй горницы. Тихо поднялась по лестнице и замерла на последней ступеньке. Ада стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и беззвучно плакала. А за окном, под дождём, у самого забора, неподвижно стояла тёмная фигура. Высокая, худая, без шапки, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу. Она смотрела на окно, и даже сквозь ночную мглу и пелену дождя я разглядела, что это совсем молодой парень.

Ада подняла руку и прижала ладонь к стеклу. Парень за окном сделал то же самое, подняв руку навстречу.

Я тихо отступила назад и спустилась вниз, стараясь не скрипнуть ни одной ступенькой. Похоже, мои первые постояльцы привезли с собой вовсе не одну только мокрую поклажу.

К утру буря улеглась. Небо очистилось, умытое и прозрачное, и над мокрыми крышами деревни поднимался лёгкий пар. Я вышла во двор с первыми лучами солнца и первым делом задрала голову. Новая камышовая крыша золотилась на свету, ровная и плотная, и только у конька торчало несколько непослушных стеблей. Ни одна шпилька не вылетела, ни один сноп не сдвинулся, и я не удержалась от счастливой улыбки.

Дариан уже возился у сарая. Он вытащил из-под навеса мою вывеску, придирчиво осмотрел её со всех сторон и, к моему удивлению, принялся прибивать к верхнему краю два железных кольца, которые выломал из старого хомута.

— Ты же был против, – сказала я, подходя ближе.

— Я и сейчас против, – ответил он, не оборачиваясь. – Но если уж вешать, то так, чтобы ветром не сорвало. Цепи нет, повесим на кольца и проволоку.

Я спрятала улыбку и пошла за лестницей.

Вывеску мы повесили над калиткой, на крепкой перекладине, которую Дариан приладил между двумя столбами. Охра на солнце светилась тёплым рыжим цветом, нарисованная свеча внутри тыквы казалась почти живой, а буквы, хоть и неровные, читались издалека. Я отошла на дорогу и долго любовалась, задрав голову, пока Тимка, прибежавший с утра пораньше, не дёрнул меня за рукав.

— Красота, – выдохнул он, разинув рот. – Это ты сама малевала? А чего написано?

— “Тыквенный фонарь”, – прочитала я. – Так теперь называется наш трактир.

— Трактир! – Тимка аж подпрыгнул. – Как в Баргейне! Я там раз был, с батькой, ишшо до того, как он ушёл. Там на вывеске кружка нарисована и калач. А у нас тыква! Вот бабы-то обзавидуются!

Купец Савел вышел на крыльцо, потягиваясь и почёсывая бороду, и тоже уставился на вывеску.

— Тыквенный фонарь, – хмыкнул он. – Ишь ты. А я-то думаю, чего это у вас вчера фонарь был в тыкве. Думал, примерещилось с устатку.

Я не стала его разубеждать, хотя никакой тыквы на фонаре не было. Но мысль мне понравилась, и я её запомнила.

После завтрака, на который я снова напекла лепёшек, Дариан с купцом отправились на тракт смотреть колесо. Вернулись они к полудню, оба в грязи по колено, и вид у Савела был мрачнее тучи.

— Обод треснул и две спицы вылетели, – сообщил Дариан, отряхивая руки. – Своими силами не починить, нужен кузнец.

— Кузнец у нас есть, – сказала я. – Муж той, что муку мне приносила. Тимка, сбегай, позови.

Тимка умчался, но вернулся один и мотал головой ещё от калитки.

— Не может он, – выпалил он, запыхавшись. – Староста ему велел наконечники ковать. Для стрел. Тыщу штук к первому снегу, на военный сбор. Говорит, кузнец всю ночь горн не гасил, и ещё три дня не погасит, а то староста со двора сгонит.

Купец застонал и опустился на завалинку, схватившись за голову.

— Три дня! Да у меня в Баргейне жених ждёт, сговор назначен! Ежели к сроку не поспеем, он, чего доброго, другую себе сыщет!

Мне показалось, что за спиной купца на крыльце мелькнула Ада, и на её лице на мгновение проступила надежда. Но когда я обернулась, на крыльце уже никого не было.

— Можно попробовать стянуть обод железной полосой, – задумчиво сказал Дариан. – А спицы выстругать из ясеня. Дня два работы, если без кузнеца.

— Два дня, – простонал купец. – Ну, хоть не три. Хозяйка, кормить нас будешь? Только не по медяку уж, а по-соседски…

— Нет уж, по медяку, как договаривались, – твёрдо сказала я, и купец махнул рукой.

Вечером, когда я мыла посуду на кухне, в заднюю дверь, которая выходила на огород, тихо постучали. Я вытерла руки о передник и открыла. На пороге стоял парень, которого я видела ночью у забора. При дневном свете он оказался ещё моложе, чем мне показалось, лет восемнадцати, не больше, высокий и нескладный, с тёмными кудрями, свалявшимися от дождя, а глаза у него покраснели от бессонницы. Одет он был в рабочий кожаный фартук поверх простой рубахи, а через плечо у него висела холщовая сумка, из которой торчали рукоятки каких-то инструментов.

— Доброго вечера, хозяйка, – сказал он хрипло и стянул с головы мокрую шапку. – Лад я, подмастерье столярный. Возьмите меня в работники, за харчи. Я всё умею: и лавки сколотить, и двери навесить, и спицы колёсные выточить. Гляжу, у вас вон телега у постояльцев поломана.

Он говорил торопливо, сбиваясь, и всё время косился мне через плечо, на лестницу, ведущую наверх, туда, где была вторая горница.

— Ты ведь пришёл не за работой, – тихо сказала я.

Лад вздрогнул и залился краской до самых ушей. Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл и вдруг выпалил, глядя мне прямо в глаза с таким отчаянием, что у меня защемило сердце:

— Я за ней от самого Ольховца шёл. Три дня. Пешком. Я не могу её отпустить, хозяйка. Не могу.

За моей спиной скрипнула ступенька. Я обернулась и увидела на лестнице Аду. Она стояла, вцепившись в перила, бледная до синевы, и смотрела на Лада так, что я сразу поняла: эти двое не отпустят друг друга, даже если весь мир встанет у них на пути.

А из горницы, где у камина сидел купец Савел, донёсся его зычный голос:

— Хозяйка! Что там за стук? Кого на ночь глядя принесло?

Глава 7

Решать нужно было мгновенно. Ада застыла на лестнице, Лад окаменел в дверях, а из горницы уже доносились тяжёлые шаги купца. Я шагнула вперёд, загородив собой проход к лестнице, и громко, так, чтобы было слышно в горнице, сказала:

— Работник новый пришёл, Савел Игнатьич! Столяр, на спицы для вашего колеса нанимается.

Купец появился в дверях кухни, держа в руке свечу, и сначала прищурился, разглядывая гостя, а потом глаза его округлились, и борода, казалось, встала дыбом.

— Ты?! – выдохнул он так, что пламя свечи заметалось. – Ах ты щенок шелудивый! Ах ты голодранец! Да как ты посмел?! Ты что ж, за нами от самого Ольховца плёлся?!

— Плёлся, Савел Игнатьич, – Лад выпрямился во весь свой немалый рост, хотя голос у него дрогнул. – И дальше пойду, куда вы Аду повезёте.

— Я тебе пойду! – купец сунул мне в руки свечу и двинулся на парня, засучивая рукава. – Я тебе так пойду, что ты до Ольховца на карачках поползёшь! Мало я тебе в лавке уши драл, мало тебя мастер твой вожжами учил!

— Тятенька, не надо! – вскрикнула Ада с лестницы.

— А ты молчи! – рявкнул на неё купец, не оборачиваясь. – Марш наверх, к матери!

Я поняла, что ещё мгновение, и в моей кухне начнётся драка. Поставила свечу на стол и встала между ними, раскинув руки.

— Савел Игнатьич, – сказала я как можно твёрже, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Это мой дом, и кого в нём гнать, решаю я.

Купец остановился, тяжело дыша, и уставился на меня, не веря своим ушам.

— Ты что ж, хозяйка, за него, что ли?

— Я за ваше колесо, – ответила я. – Кузнец занят на три дня, а Дариан будет возиться со спицами два дня, не меньше. Он не столяр. А этот парень, если не врёт, выточит их до обеда, и уже завтра к вечеру вы сможете ехать дальше. Сами решайте, что вам дороже: выгнать его в ночь или поспеть в Баргейн к сговору.

Купец открыл рот и закрыл его. Я видела, как в его глазах гнев борется с купеческим расчётом, и расчёт медленно, но верно одерживает верх.

— Выточишь? – буркнул он наконец, глядя на Лада исподлобья.

— К обеду выточу, – твёрдо ответил Лад. – И обод стяну, что ни одна колдобина не страшна будет.

— И денег не возьмёшь?

— Ни единого медяка не возьму.

Купец крякнул, пожевал губами и махнул рукой.

— Ладно. Ночуешь в сарае, – отрезал он. – И чтоб к Аде ни на шаг. Увижу рядом, ноги переломаю, и колеса не пожалею. Понял меня?

— Понял, Савел Игнатьич.

Купец ещё раз окинул его тяжёлым взглядом, развернулся и ушёл обратно в горницу. Лад шумно выдохнул и прислонился к дверному косяку, а когда я обернулась к лестнице, Ады там уже не было.

— Спасибо, хозяйка, – прошептал Лад. – Я век не забуду.

— Не благодари раньше времени, – ответила я. – Иди в сарай, там сено сухое. Утром накормлю.

Он кивнул и исчез в темноте огорода, а я закрыла дверь, заложила засов и только тогда заметила Дариана. Он стоял в тёмном проходе между кухней и горницей, прислонившись плечом к стене, и, судя по всему, слышал весь разговор от начала до конца.

— Ты понимаешь, во что ввязываешься? – тихо спросил он.

— Я ввязываюсь в починку колеса, – ответила я, собирая со стола посуду.

— Её жених – десятник Тёмных плащей, – напомнил Дариан, и в его голосе не было ни капли шутки. – Если невеста не доедет до Баргейна, потому что в придорожном трактире ей помогли сбежать с подмастерьем, этот десятник узнает, где это случилось. И приедет сюда. Со своими людьми.

Я замерла с миской в руках. Об этом я не подумала.

— Я никому не помогаю сбегать, – медленно сказала я. – Я накормлю их, дам ночлег и починю колесо. А что они решат, это уже их дело.

— Ты сама знаешь, что это не так, – сказал Дариан. – Я видел, как ты на неё смотрела.

Мы стояли друг против друга в полутёмной кухне. Между нами было всего несколько шагов, но я вдруг почувствовала, как далеко мы друг от друга в эту минуту. Он хотел защитить меня, я это понимала. Но я не могла сидеть сложа руки и смотреть, как девушку везут замуж за человека, который служит тем, кто забирает чужих сыновей по ночам.

— Её отец продаёт её за спокойствие, – тихо сказала я. – Он думает, что если породнится с Тёмным плащом, то к нему в лавку больше никто не придёт с обыском. А ты сам слышал сегодня глашатая. Тёмные плащи теперь могут войти в любой дом. Думаешь, их десятник будет беречь чужую дочь?

Дариан долго молчал, глядя на меня из полумрака.

— Не будет, – наконец сказал он.

— Вот видишь.

— Я вижу другое, – он оттолкнулся от стены и подошёл ближе. – Я вижу, что ты собираешься встать между Тёмными плащами и тем, что они считают своим. А я уже видел, что бывает с людьми, которые так делают.

Он стоял совсем близко, и в отблесках углей из камина я видела, как напряжены его плечи, как сжаты губы. Вчера на крыше он смотрел на меня совсем иначе, и я на мгновение подумала, что он снова возьмёт меня за руку. Но он только сказал, тихо и устало:

— Будь осторожна, маленькая птичка. Прошу тебя.

И ушёл к своему одеялу у камина.

Наутро я проснулась раньше всех. Над огородом стелился туман, на камышовой крыше блестела роса, а из сарая доносился ритмичный звук ножа, снимающего стружку. Лад уже работал. Я заглянула в сарай и увидела, что он сидит на чурбаке у самой двери, где было светлее, и строгает спицу из ясеневой заготовки, зажав её между коленями. У его ног уже лежали две готовые спицы, гладкие, ровные и одинаковые до волоска.

— Где ты взял ясень? – спросила я.

— У вас за баней молодняк растёт, – ответил Лад, не поднимая головы. – Я одно деревце свалил, вы уж не серчайте. Сырой ясень, правда, но он упругий, сырой даже лучше гнётся. Спицы в обод вгоню, а как высохнут, только крепче встанут.

— А с ободом что делать?

— Обод треснул вдоль, – Лад наконец поднял на меня глаза. – Его стянуть надо. Железной полосой бы, да кузнец занят. Я вот чего подумал, хозяйка. У вас в сарае бочка рассохшаяся стоит, а на ней обручи железные. Ежели один обруч расклепать, выйдет полоса. Её на обод наложить, концы загнуть да заклепать гвоздями на горячую. Держать будет не хуже кузнечной.

Я посмотрела на него с уважением. Ни я, ни Дариан до такого не додумались.

— Бери, – кивнула я. – Бочка всё равно никуда не годится.

Лад благодарно улыбнулся, и улыбка у него оказалась совсем мальчишеской, открытой и светлой. Я подумала, что понимаю, почему Ада выбрала его, а не десятника из Баргейна.

На кухне я застала Аду. Она стояла у стола и неумело чистила морковь, срезая вместе с кожурой половину мякоти. Глаза у неё снова были красными, но она старательно делала вид, что всё в порядке.

— Я хотела помочь, – тихо сказала она, когда я вошла. – Матушка ещё спит, а я не могу сидеть без дела. Если вы позволите.

— Позволю, – улыбнулась я и взяла у неё нож. – Только морковку чистят вот так, тонко, по самому верху. Видишь? А то у тебя от неё одна сердцевинка останется.

Ада смутилась, но послушно взяла нож обратно и стала чистить так, как я показала. Мы работали молча, и в этой тишине я чувствовала, как ей хочется заговорить, и как она боится этого. Я не торопила её. Помешивала в котелке воду для утренней каши, раскладывала на доске лепёшки, оставшиеся с вечера, и ждала.

— Мы с ним через забор росли, – наконец сказала Ада, не поднимая глаз от моркови. – Его мать у нас в доме прислуживала, пока не померла. Он с малолетства у нас в лавке крутился, то мешки поднесёт, то полку починит. А как подрос, его отдали в учение к столяру Евсею, через две улицы. Он мне на именины шкатулку вырезал, всю в цветах и птицах. Тятенька её в печку бросил, когда узнал.

Она сглотнула и замолчала. Я положила руку ей на плечо.

— А жених твой кто? – спросила я тихо.

Ада вздрогнула.

— Его зовут Гарет нор’Велимар, – сказала она, и голос её стал плоским и тусклым. – Он из обедневшего дворянского рода, но служит в Тёмных плащах десятником. Этой весной, после того как короля… после того как король почил, к нам в лавку пришли с обыском. Искали сновидцев. Перевернули всё вверх дном, мешки вспороли, товар потоптали. Тятенька тогда чуть не разорился. А потом пришёл этот Гарет и сказал, что если тятенька отдаст меня за него, то больше никто к нам с обыском не придёт. И что лавке будет защита, и подряды на поставки для войска.

— И ваш отец согласился.

— Он испугался, – просто сказала Ада. – Он не злой, хозяйка. Он за нас боится. За меня, за матушку, за лавку. Только Гарет… – она запнулась и посмотрела на меня, и в её глазах я увидела страх. – Я его один раз видела. Он меня оглядел с головы до пят и велел зубы показать. А когда матушка за меня заступиться хотела, он ей сказал, что ежели она будет перечить, он и её в сновидицы запишет.

Я крепче сжала её плечо.

— А Лад что собирается делать? – спросила я.

— Он хочет меня увезти, – прошептала Ада. – На юг, к морю, у него там дядька в рыбацкой артели. Только тятенька… Я не могу так, хозяйка. Не могу сбежать, как воровка, и бросить их. Тятенька этого не переживёт, да и Гарет не простит. Он на них отыграется.

Она уткнулась лицом мне в плечо и разрыдалась. Я гладила её по вздрагивающей спине и думала о том, что Дариан был прав. Я уже ввязалась, и отступать было поздно.

К обеду Лад и правда выточил все спицы. Дариан с ним вместе приволок с тракта сломанное колесо на волокуше, и до самого вечера они возились с ним у сарая. Я то и дело выглядывала из кухни и видела, как они работают бок о бок: Лад вгонял новые спицы в ступицу и обод, постукивая деревянной киянкой, а Дариан расклёпывал обруч от старой бочки, выпрямлял его на плоском камне и нагревал в костре докрасна. Потом они вдвоём, держа полосу клещами из того же сарая, накладывали её на треснувший обод, загибали концы и вбивали гвозди, а когда железо остывало, оно садилось на обод так туго, что трещина сходилась намертво.

Разговаривали они мало, но я заметила, что Дариан поглядывает на парня с одобрением, а тот, в свою очередь, ловит каждое его слово.

Купец Савел с утра несколько раз выходил во двор, стоял, заложив руки за спину, и смотрел на работу с видом человека, которому совершенно всё равно. Но уходить не уходил. А когда Лад, закончив очередную спицу, провёл по ней ладонью, проверяя гладкость, купец хмыкнул и пробормотал себе под нос, так что я едва расслышала:

— Руки-то у щенка золотые, ничего не скажешь.

Я сделала вид, что ничего не слышала.

После обеда я отправилась на поиски продуктов для ужина. Мне хотелось приготовить что-то особенное, что-то, что заставило бы купца хоть на один вечер забыть о десятнике из Баргейна и вспомнить, что у него есть дочь, а не товар. И я уже знала, что это будет.

Пшённую кашу с тыквой бабушка варила мне каждое воскресенье, сколько я себя помню. Ставила в печь чугунок с утра, а к обеду он томился так, что пшено становилось мягким и рассыпчатым одновременно, а тыква таяла и окрашивала кашу в солнечный цвет. Такую кашу в деревне варили в каждом доме, когда я была маленькой, и бабушка говорила, что это еда бедных, которую любят богатые. Вот только для неё нужно было пшено, молоко и мёд, а у меня не было ни того, ни другого, ни третьего.

Пшено, как выяснилось, было у самого купца. На его телеге, которую Дариан с Ладом подкатили к сараю, под рогожей лежали мешки с товаром. Когда я спросила, нет ли среди них пшена, Савел посмотрел на меня с подозрением, но всё-таки откинул край рогожи и развязал один из мешков.

— Пшено есть, отборное, ольховецкое, – с гордостью сказал он, запуская руку в мешок и пересыпая жёлтую крупу с ладони на ладонь. – Только оно не на продажу. В Баргейн везу, в приданое.

— В приданое пшено? – удивилась я.

— А то, – купец выпятил грудь. – Нынче, хозяйка, пшено дороже бархата. Война на носу, зерно в цене. Жених, небось, оценит.

— Полмешка, – сказала я. – Заплачу медью.

— Полмешка! – купец всплеснул руками. – Да ты знаешь, почём оно нынче в Баргейне?

— Знаю, что до Баргейна вы без колеса не доедете, – спокойно ответила я. – А колесо чинят мои люди. Бесплатно, между прочим.

Купец набрал в грудь воздуха, посмотрел на сарай, где стучала киянка Лада, и выдохнул.

— Две горсти, – буркнул он. – И то по-соседски.

— Полный котелок, – возразила я.

— Котелок без верха!

— С верхом, Савел Игнатьич. А я вам за это на ужин такую кашу сварю, что вы её до самого Баргейна вспоминать будете.

Купец хмыкнул, но насыпал мне полный котелок пшена с горкой и ещё сверху добавил горсть, ворча, что я его по миру пущу. А когда я спросила про мёд, он только махнул рукой и молча вытащил из-под мешков небольшой бочонок, запечатанный воском.

— Липовый, – сказал он, отковыривая пробку. – Последний взяток. Тоже в приданое вёз. Бери ложку, бери две, мне не жалко. Всё одно, коли Гарет его попробует, скажет, что горчит.