Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

Я почувствовала чей-то взгляд и обернулась. Дариан стоял в двух шагах от нас, у костра, и слушал. Лицо у него было каменным, а пальцы так стискивали деревянную ложку, которой он раскладывал мясо, что побелели костяшки.

— Тот путник, – сказал он, обращаясь к Прохору. – Как он выглядел?

Прохор нахмурился, припоминая.

— Молодой. Светлый. Говорил по-городскому, чисто. На руке перстень серебряный, с тёмным камнем. Я ещё подивился, чего такой с перстнем в наши края забрёл.

Дариан ничего не ответил. Он ещё какое-то время стоял неподвижно, глядя на огонь, а потом молча развернулся и ушёл к яме, где догорали угли. Я смотрела ему вслед и не понимала, что так задело его в этом рассказе, но чувствовала, что он узнал больше, чем сказал Прохор.

Расходиться начали за полночь. Женщины складывали в свои миски остатки мяса и тыквы, чтобы унести домой, и я сама подкладывала им побольше, а они благодарили меня, и в их голосах больше не было ни страха, ни подозрения. Аграфель на прощание обняла меня, крепко прижав к своей необъятной груди, и громко объявила на весь двор:

— Завтра сход соберём, бабы! Неча Ведмиру одному решать, кому в Ольдином доме жить!

— Соберём! – отозвались несколько голосов.

Последней уходила тётка Рафель. Она уже стояла у калитки со спящей Устей на руках, когда вдруг обернулась и сказала мне, глядя куда-то в сторону:

— Ольда-то тоже пришлая была. Лет двадцать назад пришла, никто не знал откуда. Тоже её гнали поначалу, а потом всей деревней к ней лечиться бегали.

И ушла, не дожидаясь ответа.

Сход собрался наутро у колодца. Я пришла туда вместе с Дарианом, и хотя он шёл рядом молча, его присутствие придавало мне уверенности. Народу собралось почти вдвое больше, чем было на пиру: пришли и те, кто вчера не решился переступить порог моего двора, и теперь они стояли поодаль, переминаясь с ноги на ногу.

Староста стоял на колодезном срубе, возвышаясь над толпой, и говорил долго и громко. Говорил о том, что дом Ольды общинный, что чужакам в деревне не место, что нынче такие времена, когда за каждого пришлого Тёмные плащи с целой деревни спросят. Говорил о том, что я неведомо кто, неведомо откуда, и что медь у меня неведомо чья. Люди слушали, хмурились, но молчали.

А потом, когда он закончил, вперёд вышла Аграфель.

— Всё сказал, Ведмир? – спросила она. – Тогда я скажу. Дом Ольдин, твоя правда, общинный. Только общество – это не ты один. Девка эта второй день в деревне, а уже полдеревни накормила да детей наших к делу приставила. Ты за всё лето ни одного голодного не накормил. Пущай живёт. До весны, а там поглядим.

— А платить кто будет? – выкрикнул староста. – Дом-то общинный, за постой платить положено!

— А и заплачу, – сказала я, выступая вперёд. – Назовите цену.

Староста прищурился, и я увидела, как в его маленьких глазках мелькнул расчёт.

— Пять медных эстолов за цикл, – выпалил он.

По толпе прокатился возмущённый ропот. Я понятия не имела, много это или мало, но по лицам людей поняла, что цена непомерная.

— Два, – твёрдо сказал мельник Прохор, выходя из-за спин. – Два эстола за цикл, и ни медяком больше. Ольда за свой дом и одного не платила.

— Два! – подхватила Аграфель. – И чтоб тыквы свои на праздник урожая всей деревне пекла!

Толпа одобрительно загудела, и я едва сдержала улыбку.

— Договорились, – сказала я. – Два эстола за цикл и тыквы на праздник урожая.

— А молчун? – не сдавался староста, ткнув посохом в сторону Дариана. – Его тоже оставите? Он-то кто таков?

Все обернулись к Дариану. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на старосту спокойно и холодно, и под этим взглядом староста невольно подался назад.

— Мужик рукастый, – подал голос Стёпка, сын Аграфели. – Кабана в одиночку завалил, да ещё и раненый. Таких в деревне не гонят.

— Пущай остаётся! – поддержала его тётка Рафель. – До весны. А там видно будет.

Староста оглядел толпу, понял, что проиграл, и спустился с колодезного сруба. Проходя мимо меня, он чуть замедлил шаг и тихо, так, чтобы слышала только я, процедил сквозь зубы:

— Радуйся покуда. Только я ещё погляжу, откуда у тебя медь водится. Да и что вы в Ольдином доме сыщете. У ней, сказывают, кой-чего припрятано было.

Он ушёл, а я осталась стоять у колодца, и холодок пробежал у меня по спине, несмотря на то, что вокруг меня смеялись, хлопали по плечу и звали заглядывать в гости.

Домой мы с Дарианом возвращались молча. Во дворе ещё стояли столы из дверей, в яме догорали последние угли, а на земле повсюду валялись осколки обожжённой глины. Я остановилась посреди этого разгрома и вдруг поняла, что улыбаюсь.

— Ну вот, – сказала я. – Теперь мне придётся остаться до весны.

— Тебе придётся, – уточнил Дариан, глядя на дом.

— А тебе? – я повернулась к нему. – Сход разрешил и тебе остаться.

Он долго молчал. Над лесом кружила стая галок, и их крики разносились далеко по округе.

— Дороги просохнут через неделю, – наконец сказал он.

— И ты уйдёшь?

Дариан перевёл взгляд на меня, и в его тёмных глазах промелькнуло что-то, чего я не смогла прочесть.

— Там посмотрим, – ответил он и пошёл снимать двери с чурбаков.

Глава 6

За неделю, что прошла после схода, деревня изменилась до неузнаваемости. Вернее, деревня осталась прежней, изменилось то, как она смотрела на меня.

Уже на следующий день после пира у моей калитки появилась тётка Рафель с лукошком яиц и, не здороваясь, сунула его мне в руки, сказав, что куры у неё нынче несутся сверх меры, и девать яйца некуда. Я знала, что это неправда, потому что Тимка накануне жаловался, что тёткины куры с лета не несутся вовсе, но спорить не стала. Взамен я отдала ей две тыквы и подробно, с ложкой в руке, показала, как запечь половинки в печи с салом и луком. Через день пришла соседка тётки Рафель, потом жена кузнеца, потом молоденькая вдова с другого конца улицы, и каждая приносила что-то своё: кто горшочек муки, кто пучок моркови, кто кусок старого холста на тряпки, а уносила тыкву и рецепт. Скоро у меня завелась мука, соль и даже десяток яиц, а по деревне потянуло печёной тыквой из каждой второй трубы.

Тимка с утра до вечера пропадал у меня, и тётка Рафель, кажется, была этому только рада. Однажды он пришёл с узелком, в котором лежала его единственная запасная рубаха, и объявил, что нанялся ко мне в работники за харчи, а тётка не возражает, потому как ей одним ртом меньше. Я не стала его прогонять. Работы хватало на десятерых, а Тимка оказался проворным, сметливым и знал о деревенской жизни столько, сколько мне не узнать и за год.

Дариан за эту неделю тоже не сидел без дела. Как только рана перестала кровить, он взялся за жарницу: вычистил дымоход от гнёзд и сажи, переложил несколько камней в каменке и проконопатил стены мхом. В первый же вечер, когда жарница протопилась, я вымылась в ней с таким наслаждением, что едва не уснула прямо на полке. Потом он починил крыльцо, заменил прогнившие половицы в сенях и навесил на место двери, которые мы снимали для пира. Дороги давно просохли, по тракту снова потянулись телеги, но он ни разу не заговорил об уходе, а я не спрашивала, боясь услышать ответ.

Оставалась только крыша.

— Над второй горницей течёт так, что пол прогнил насквозь, – сказал Дариан утром четырнадцатого дня, когда мы стояли во дворе, задрав головы. – Если до осенних бурь не перекрыть, к зиме обвалится потолок.

Крыша у Ольдиного дома была двойная: над горницей с камином уложен добротный тёс, почерневший, но ещё крепкий, а над задними комнатами и вторым этажом лежала солома, давно сгнившая и поросшая мхом. В нескольких местах сквозь неё просвечивало небо.

— Тёса нам не купить, – вздохнула я, прикидывая, сколько стоят доски, если на них вообще найдётся продавец. – Соломы тоже не наберёшь, после неурожая её и скотине не хватает.

— Камыш, – раздался за нашими спинами скрипучий голос.

Мы обернулись. У калитки, опираясь на клюку, стоял дед Ермола, с которым мы познакомились на пиру. Он смотрел на крышу из-под косматых бровей и неодобрительно качал головой.

— Камыш, говорю, – повторил он. – На заводях за мельницей его прорва. Ольда сама поначалу им крылась, да последние годы сил не стало, вот и запустила. Камышовая крыша сорок лет стоит, ежели с умом положить. Солома что, солома сгниёт, а камыш нет.

— А вы умеете? – спросила я, подходя к калитке.

Дед Ермола крякнул и выпрямился, насколько позволяла клюка.

— Я, девонька, полдеревни перекрыл, покуда ноги носили. Сам не залезу, а показать покажу. Только камыш резать надо загодя, дня два сушить, а у вас, гляжу, времени нету. Ветер вон с полуночи заходит, к ночи завтра буря будет. Значит, резать нынче и класть сырым, а там как бог даст.

Мы переглянулись с Дарианом.

— Тимка, – позвала я. – Беги за Митькой и Федькой, пусть берут серпы, если есть. Идём на заводь за камышом.

Тимка умчался, сверкая пятками, а дед Ермола удовлетворённо кивнул и опустился на завалинку.

— Лыко ишшо нужно, – добавил он, доставая из-за пазухи трубку. – Камыш в снопики вязать. И жерди длинные, на прижим. А ещё шпильки из орешника, штук сто, не меньше. Ты, молчун, ножом владеешь? Вот и настрогаешь.

Дариан поднял бровь, но спорить не стал.

На заводи за мельницей камыш стоял стеной, высокий, в два человеческих роста, с пушистыми коричневыми метёлками, которые уже начали облетать. Резать его оказалось труднее, чем я думала. Стебли были толстыми и жёсткими, у самого корня скользкими от ила, и серп то и дело соскальзывал. Мальчишки работали по колено в холодной воде, а я стояла на берегу и принимала охапки, складывая их на расстеленную рогожу. Скоро руки у меня покрылись мелкими порезами от острых листьев, и я пожалела, что не взяла рукавиц, которых у меня, впрочем, и не было.

— Тряпицей ладони обмотай, – посоветовал Митька, выбираясь на берег с очередной охапкой. – Мамка всегда так делает, когда крапиву на щи рвёт.

Я последовала совету, и дело пошло веселее.

Пока мы резали камыш, Дариан надрал с молодых лип лыко и нарубил на опушке орешника для шпилек. Лыко он замочил в бочке с водой, чтобы стало мягким и не ломалось при вязке. Тимка таскал снопы к дому на старой волокуше, на которой мы привезли кабана, и к полудню у стены дома выросла целая гора камыша.

Дед Ермола всё это время сидел на завалинке, курил трубку и покрикивал на нас, показывая, как вязать снопики. Брать камыша столько, чтобы обхватить двумя ладонями, подравнять комли ударом о землю, перетянуть лыком в двух местах, у комля и посередине, и затянуть так, чтобы стебли не выскальзывали. Первые мои снопики дед забраковал все до единого, сказав, что такими только курам гнёзда стелить. Но к пятому или шестому я приноровилась, и он, придирчиво осмотрев очередной сноп, наконец буркнул:

— Ну, сойдёт. Для пришлой-то.

От деда Ермолы это была высшая похвала.

Солнце стояло в зените, когда по улице застучали копыта. Ребятишки, игравшие у колодца, бросились врассыпную, а по деревне покатились тревожные голоса. Я выпрямилась, отряхивая руки от камыша, и вместе с Тимкой выглянула за калитку.

По улице ехали трое всадников. Двое в кольчугах и шлемах, с копьями, на древках которых трепетали маленькие флажки с королевским гербом, а между ними человек в синем суконном плаще, с кожаной сумкой через плечо. Они остановились у колодца, и человек в синем плаще спешился, достал из сумки свиток, и один из стражников затрубил в рог.

— Глашатай, – прошептал Тимка. – Из Баргейна, видать.

Я обернулась к дому. Дариан стоял у крыльца, прижавшись спиной к стене в тени навеса, и смотрел на всадников так пристально и неподвижно, что у меня по коже побежали мурашки. Потом он медленно, без единого лишнего движения, отступил за угол дома и скрылся из виду.

У колодца тем временем собиралась толпа. Я пошла туда вместе с Тимкой, держась позади, за спинами баб. Глашатай дождался, пока стихнут голоса, развернул свиток и начал читать громко и нараспев:

— Именем Его Высочества Кассиана Рафаэля нор’Каэллариса, наследника престола и регента королевства, объявляется всем подданным, от высокородных до низкорождённых! Первое: ради защиты границ от степных разбойников и шаманов-сновидцев, погубивших нашего возлюбленного короля, повелевается собрать военный сбор. С каждого двора мешок зерна либо три медных эстола, сдать старосте не позднее первого снега!

По толпе прокатился стон. Кто-то из баб всхлипнул, кто-то из мужиков выругался сквозь зубы. Мешок зерна для деревни, которая второй год голодала, был не просто налогом, он был приговором.

— Второе! – продолжал глашатай, не обращая внимания на ропот. – Тёмным плащам, верной страже Его Высочества, даётся право входить в любой дом, где укрываются сновидцы, пособники шаманов или иные изменники, и обыскивать его без особого на то дозволения. Кто укрывает изменника, разделит его участь!

Тишина, повисшая над площадью, была хуже любого ропота. Я видела, как мельник Прохор, стоявший у самого сруба, опустил голову, и как его плечи затряслись.

— И третье! – глашатай повысил голос, и в нём зазвучало торжество. – По окончании года траура по почившему королю, с первым снегом, в столице состоится коронация Его Высочества Кассиана, а вслед за нею свадьба его с избранницей сердца, Лилит а’Тарвель! Да здравствует наследник! Да здравствует будущий король!

Стражники ударили древками копий о землю. Несколько голосов в толпе вяло подхватили здравицу, но большинство молчали.

Глашатай свернул свиток, приколотил его гвоздём к столбу колодезного журавля и снова взобрался в седло. Через минуту всадники уже скакали дальше по тракту, а толпа ещё долго стояла у колодца, тихо переговариваясь.

— Ишь, выдумали, – услышала я голос Аграфели. – Мешок зерна. Да где ж его взять-то, коли своего до весны не хватает?

— Ведмир возьмёт, – мрачно отозвался кто-то из мужиков. – Он своё завсегда возьмёт. А нам ишшо и в долг под осень даст, да втридорога.

Я выбралась из толпы и пошла домой, а в голове у меня крутились слова глашатая. Коронация с первым снегом. Свадьба с Лилит. Я помнила, что в последней главе книги, до которой я так и не дочитала, Кассиан как раз должен был принять корону. Выходило, что книга ещё не закончилась. Её финал только ждал своего часа, и до него оставалось меньше двух месяцев.

Дариан сидел на заднем крыльце, спиной к стене, и строгал ореховые шпильки. Стружки летели из-под ножа так быстро, что я едва успевала следить за его руками. Он не поднял головы, когда я подошла.

— Ты слышал? – спросила я.

— Слышал, – ответил он, не прекращая строгать. – Отсюда всё слышно.

— Военный сбор. С каждого двора по мешку зерна. Они же не переживут зиму, Дариан.

— Переживут, – глухо сказал он. – Не все, но переживут. Так всегда бывает перед войной.

— Перед войной? – я опустилась на ступеньку рядом с ним. – Глашатай сказал, это для защиты границ.

Нож в его руке на мгновение замер, а потом снова заскользил по ореховой ветке.

— Для защиты границ не нужно столько зерна, – сказал он. – Его собирают на поход. Тот, кто это придумал, не собирается защищаться.

Я хотела спросить, откуда он это знает, но промолчала. В его голосе было столько горечи, что любой вопрос сейчас показался бы мне жестоким.

— Мне нужно доделать шпильки, – сказал Дариан, поднимаясь. – Буря придёт к ночи.

Он ушёл к груде камыша, а я осталась сидеть на крыльце, глядя на кучку свежих стружек у своих ног. Мне вспомнилось, как он отступил за угол дома, едва завидев королевских стражников, и как он сказал однажды у огня, что там, где он вырос, у очага обсуждали, кто кого предаст. Кто он такой, этот Дариан а’Дерис, что прячется от глашатаев и знает, сколько зерна нужно для похода?

Ответа у меня не было, и я пошла вязать снопы.

К середине дня мы содрали со стропил всю старую солому. Она отходила целыми пластами, мокрыми, чёрными, кишащими мокрицами, и Тимка с Федькой с визгом сбрасывали её вниз, где я сгребала её граблями в кучу. Дед Ермола велел не жечь гниль, а свалить в дальний угол огорода, сказав, что к весне из неё выйдет перегной, лучше которого для грядок не сыскать. Под соломой открылась обрешётка из тонких жердей, и почти все они, к нашему облегчению, оказались крепкими. Только три пришлось заменить, и Дариан вырубил новые в ольшанике у речки.

Камыш клали снизу вверх, от самого края крыши к коньку, рядами, внахлёст. Дариан работал наверху, а я подавала ему снопики, стоя на шаткой лестнице, которую мы нашли в сарае и укрепили, подвязав лыком две треснувшие перекладины. Каждый сноп он укладывал комлем вниз, привязывал лыком к обрешётке, а следующий ряд клал так, чтобы он закрывал верхнюю перевязку предыдущего. Сверху ряды прижимали длинными жердями и пришпиливали ореховыми шпильками, которые Дариан загибал крючком и вбивал в камыш так ловко, что дед Ермола только крякал внизу.

— Видал я кровельщиков, – проворчал он, когда Дариан закончил очередной ряд. – Да не всякий так шпилит. Ты, молчун, не из плотников ли будешь?

— Нет, – коротко ответил Дариан сверху, не оборачиваясь. – Просто учусь быстро.

Дед хмыкнул, пососал трубку и больше вопросов не задавал.

К вечеру мы закрыли камышом почти две трети крыши. Ветер к тому времени и правда задул с севера, холодный и порывистый, и небо на полуночной стороне стало наливаться свинцовой синевой. Дед Ермола ушёл домой, наказав напоследок обмазать конёк глиной с рубленым камышом, когда доложим ряды, а мальчишек разобрали матери. Мы с Дарианом остались одни.

Пока он доделывал очередной ряд, я спустилась с лестницы и пошла в сарай. Ещё днём, пока я вязала снопы, мне в голову пришла мысль, которая никак не желала уходить, и теперь, глядя на сгущающиеся тучи, я решила, что откладывать её больше нельзя.

В сарае, в дальнем углу, стояли старые ставни, снятые, видимо, ещё при Ольде. Я выбрала одну, самую ровную, из гладких сосновых досок, вытащила её на свет и прислонила к стене. Потом принесла из дома то, что заготовила днём: черепок с жирной сажей, которую соскребла со дна старого котла и замешала на топлёном сале, кусок мела, найденный в Ольдином сундуке, и горшочек с рыжей охрой. Охру я наскребла у Глиняного яра, где среди серой глины попадались прослойки ярко-рыжей, растёрла её в ступке-горшке с водой и каплей сала, и получилась густая, тёплого цвета краска.

Кистью мне служил пучок конского волоса, который я вытянула из старого хомута и привязала ниткой к лучине. Я обвела мелом контур, а потом стала закрашивать его охрой: круглую, чуть приплюснутую тыкву с тугими дольками и завитком хвостика наверху. Внутри тыквы сажей нарисовала маленькое пламя свечи, а вокруг него оставила светлые лучи из неокрашенного дерева. Под тыквой вывела надпись, медленно, стараясь, чтобы буквы получились ровными: “Тыквенный фонарь”.

— Что это ты рисуешь?

Я вздрогнула и обернулась. Дариан стоял у меня за спиной и смотрел на ставню через моё плечо.

— Вывеска, – ответила я, вытирая испачканные охрой пальцы о передник. – Для трактира.

— Для какого трактира?

— Для нашего, – я выпрямилась и посмотрела на него снизу вверх. – Дом стоит прямо на тракте, Дариан. По тракту каждый день идут телеги, путники, торговцы. До ближайшего постоялого двора полдня пути в одну сторону и полдня в другую. Если здесь будет горячая еда и сухая постель, люди будут останавливаться. А у меня будут деньги, чтобы платить общине, покупать муку и соль и не трогать… – я понизила голос, – то, что в котелке.

Дариан долго молчал, глядя на нарисованную тыкву.

— Тракт – это не только путники и торговцы, – наконец сказал он. – Это гонцы, глашатаи, солдаты и Тёмные плащи. Ты сегодня видела, кто ездит по этой дороге. Если ты повесишь вывеску, каждый из них будет знать, что здесь можно остановиться. И каждый будет смотреть тебе в лицо.

— Мне? – я нахмурилась. – А почему мне должны смотреть в лицо?

Он ничего не ответил, и я вдруг поняла, что он говорит вовсе не обо мне. Или не только обо мне.

— Я не собираюсь всю жизнь прятаться в лопухах, – тихо, но твёрдо сказала я. – Я уже пряталась. Долго. Сидела в четырёх стенах и смотрела в окно, как живут другие люди. Мне хватило.

— Ты не знаешь, что значит прятаться по-настоящему.

— А ты знаешь? – вырвалось у меня.

Дариан посмотрел на меня так, что я сразу пожалела о своих словах. В его глазах не было злости, только такая глубокая, застарелая усталость, что у меня сжалось сердце.

— Знаю, – сказал он. – И поэтому прошу тебя подумать. Хотя бы до весны.

— До весны мы не доживём на одних тыквах и яйцах тётки Рафель, – возразила я. – А военный сбор с меня тоже возьмут, Дариан. Три медных эстола, а то и мешок зерна, которого у меня нет. Откуда мне их взять, если не заработать?

Он открыл рот, чтобы ответить, но тут над лесом полыхнула молния, и почти сразу за ней раскатился гром, такой близкий и тяжёлый, что под ногами дрогнула земля. Мы оба вскинули головы. Тучи, ещё недавно висевшие на горизонте, уже наползли на деревню, и первые крупные капли застучали по камышу и по моей свежей вывеске.

— Крыша же не закрыта, – выдохнула я.

— Тащи снопы, – бросил Дариан и бегом бросился к лестнице.

Я схватила ставню, спрятала её под навес, чтобы не смыло краску, и метнулась к оставшимся снопам. Их было ещё около двадцати, а голая обрешётка над второй горницей зияла прямо над тем местом, где пол и так прогнил насквозь. Если вода хлынет туда, к утру провалится потолок.

Дождь хлынул стеной почти сразу. Ветер рвал его в стороны, швырял в лицо, и через минуту я промокла до нитки. Я подтаскивала снопы к лестнице, взбиралась наверх и подавала их Дариану, а он, распластавшись на мокром камыше, укладывал их на место, привязывал лыком и вбивал шпильки. Фонарь, который я повесила на гвоздь у края крыши, раскачивался на ветру и почти не давал света, и Дариан работал на ощупь, при вспышках молний.

— Давай ещё! – кричал он сквозь шум дождя, и я снова спускалась и снова лезла наверх с очередной охапкой.

На седьмой или восьмой раз мокрая перекладина вывернулась у меня из-под ноги. Я взмахнула руками, сноп полетел вниз, а я почувствовала, как лестница уходит из-под меня, и успела только коротко вскрикнуть. В следующее мгновение чья-то рука перехватила моё запястье и рванула вверх так сильно, что у меня хрустнуло плечо. Я повисла, болтая ногами в воздухе, а потом нащупала ступеньку и упёрлась в неё, задыхаясь от страха.

Дариан держал меня, свесившись с края крыши по пояс. Дождь стекал по его лицу, волосы прилипли ко лбу, а в глазах при свете молнии я увидела такой страх, какого никогда прежде не видела ни в чьих глазах.

— Ты цела? – хрипло спросил он, не разжимая пальцев.

— Цела, – выдохнула я. – Только сноп упал.

Он смотрел на меня ещё несколько мгновений, а потом вдруг рассмеялся. Сначала тихо, потом громче,запрокинув голову под дождём, и я, сама не понимая почему, рассмеялась тоже. Мы висели там вдвоём, он на крыше, я на лестнице, вцепившись друг в друга, промокшие насквозь, и хохотали до слёз.

— Сноп она жалеет, – выговорил он сквозь смех. – Чуть шею не свернула, а жалеет сноп.

— Он последний сухой был, – возразила я, и мы снова расхохотались.

Он не отпускал моё запястье, и я чувствовала его большой палец там, где бешено колотился пульс. Наши лица оказались так близко, что я видела, как капли дождя срываются с кончиков его ресниц. Смех оборвался. Он смотрел на меня, а я на него, и мне вдруг стало совершенно ясно, что сейчас он меня поцелует.

Над крышей полыхнула молния, и почти сразу ударил гром, такой оглушительный, что я вздрогнула всем телом. Дариан моргнул, отстранился и разжал пальцы, только когда убедился, что я крепко стою на лестнице.

— Подавай остальные, – сказал он хрипло. – Осталось немного.

Последние снопы мы уложили, когда буря немного стихла и дождь из ливня превратился в ровный, мерный поток. Я спустилась на землю, едва чувствуя от холода руки и ноги, а Дариан ещё долго ползал по крыше с фонарём, проверяя каждую шпильку. Потом спустился и он, и мы вместе вошли в дом.

Первым делом я поднялась на второй этаж и заглянула во вторую горницу. С потолка капало только в одном месте, в углу, у самой стены, и под каплю я подставила ведро. Всё остальное было сухим.

— Держит, – сказала я, спускаясь по лестнице. – Только в углу немного течёт.

— Завтра обмажем конёк, перестанет, – ответил Дариан, подбрасывая в камин поленья. – Иди переоденься, пока не простыла. У тебя зубы стучат.

Зубы и правда стучали, и я не стала спорить. Переоделась в сухое в задней комнате, а когда вернулась, Дариан тоже успел сменить рубаху и сидел у разгоревшегося камина, протянув к огню ладони. Я села рядом, укутавшись в одеяло, и мы долго молчали, слушая, как дождь стучит по новой камышовой крыше. Звук был совсем другим, чем по старой соломе. Мягким, глухим, почти уютным.