Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

Я не забыла, но за всеми делами совершенно потеряла счёт дням.

— Не забыла, – ответила я. – Напеку. А что вы обычно делаете на празднике урожая?

— А что делаем? – Аграфель пожала плечами. – Костёр жжём на выгоне. Пляшем. Бабы снедь несут, у кого что есть. Мужики пиво варят. Девки гадают на женихов. Только нынче, – она вздохнула, – и праздновать-то, почитай, нечем. Зерно на сбор ушло, пива не наваришь. Ведмир так и вовсе говорит, что праздник отменить надо. Мол, война на носу, не до плясок.

— Ведмиру бы всё отменить, – буркнула я. – А люди что говорят?

— А люди, – Аграфель хитро прищурилась, – люди говорят, что хозяйка из Ольдиного дома в прошлый раз такой пир закатила, что в этот раз уж точно не подведёт. Вот я и пришла узнать, чего ты удумала.

Я задумалась. Мне вспомнился купец Савел, который на следующее утро после бури спросил, почему у нас фонарь в тыкве. Никакой тыквы на фонаре тогда не было. Но мысль, которую я тогда запомнила, вдруг вернулась ко мне и обрела форму.

— Фонари сделаем, – сказала я.

— Чего сделаем? – не поняла Аграфель.

— Тыквенные фонари, – повторила я, и чем дольше я говорила, тем ярче становилась картинка у меня в голове. – Вырезать из тыквы мякоть, проделать в стенках дырки, узоры, рожицы, а внутрь поставить свечу. И развесить их по всей деревне. На заборах, на воротах, на ветках. Чтобы в ночь урожая вся деревня светилась.

Аграфель смотрела на меня, разинув рот.

— Это у вас на севере так делают? – наконец спросила она.

— У нас так делают, – кивнула я, решив, что это не совсем ложь. В моём мире действительно так делали, хоть и не на севере. – Говорят, тыквенный свет отгоняет беду и приманивает удачу. И зима после такой ночи бывает мягкой.

Аграфель задумчиво пожевала губами.

— Свечей-то где столько взять? – спросила она. – Свечи нынче дорогие.

— Можно не свечи, а лучину, – подал голос Дариан из глубины печи. – Или плошку с салом и фитилём из льна. Горит не хуже.

Аграфель посмотрела на него, потом на меня и вдруг расплылась в широкой улыбке.

— А что, – сказала она. – А и правда. Ребятишки обрадуются. Да и бабы. Ладно, хозяйка, пойду скажу у колодца. Пущай ребятишки тыквы режут.

Она ушла, а я стояла посреди кухни, перемазанная глиной, и улыбалась. Дариан выбрался из печи и встал рядом.

— Тыквенный свет отгоняет беду? – спросил он с лёгкой насмешкой.

— Вдруг и правда отгоняет, – ответила я. – Нам бы не помешало.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и ничего не ответил.

К ночи погода испортилась. С запада наползли тяжёлые тучи, задул порывистый ветер, и вскоре над лесом загрохотал гром. Мы едва успели закончить кладку свода и накрыть печь мешковиной, чтобы глина не пересохла слишком быстро и не пошла трещинами, когда на крышу обрушился ливень. Он лил так, что за окном ничего не было видно, кроме сплошной серой стены воды, и только молнии время от времени озаряли двор мертвенным белым светом.

Мы сидели у камина, отмывшись наконец от глины, и пили горячий отвар. Дариан чинил ремень колчана, а я перебирала сушёные травы, которые за последние недели насобирала на опушке, и раскладывала их по мешочкам. Было тепло, спокойно и как-то очень по-домашнему, и я подумала, что это и есть хюгге, о котором я рассказывала ему в первые дни, островок тепла посреди бури.

Сквозь шум дождя я не сразу расслышала стук. Слабый, неуверенный, он раздался у входной двери, потом смолк, а потом раздался снова, ещё слабее. Дариан вскинул голову одновременно со мной.

— Кто-то стучит, – прошептала я.

Дариан отложил колчан и бесшумно поднялся. Рука его легла на рукоять кинжала. Он подошёл к двери, прислушался, а потом рывком отодвинул засов и распахнул её.

На пороге, в луже дождевой воды, лежал человек.

Это был старик. Худой, сгорбленный, в насквозь промокшем дорожном плаще, который когда-то, наверное, был добротным, а теперь висел на нём лохмотьями. Седые волосы прилипли к лицу, а рука, судорожно вцепившаяся в дверной косяк, была тонкой и узловатой, с синими набухшими венами. Рядом с ним валялся опрокинутый дорожный посох и кожаная сумка, из которой высыпались в лужу какие-то пузырьки и свёртки.

Дариан опустился на колени и перевернул старика на спину. Лицо у того было серым, губы синими, а глаза закатились под полуприкрытые веки.

— Живой, – коротко сказал Дариан, прижав пальцы к шее старика. – Но горит весь.

Я бросилась помогать. Вдвоём мы втащили старика в дом и уложили на мою кровать у камина. Он был лёгким, почти невесомым, и, когда я стягивала с него мокрый плащ, я почувствовала под пальцами острые кости. Рубаха под плащом тоже промокла насквозь, и я, не раздумывая, стянула и её, а потом закутала старика в два одеяла и подложила под голову свёрнутый кафтан.

Дариан тем временем собрал с порога рассыпавшиеся вещи и принёс сумку в дом. Он поставил её на стол и вытащил несколько пузырьков, разглядывая их при свете огня. Пузырьки были маленькими, из тёмного стекла, с притёртыми пробками, а на каждом белела бумажная наклейка, исписанная мелким витиеватым почерком.

— Лекарь, – сказал Дариан, поворачивая один из пузырьков к свету. – Или травник. Ты только погляди. Здесь всё подписано. Корень валерианы, настой пустырника, масло зверобоя… Простые деревенские знахари так не пишут.

Он вдруг замолчал, и лицо его стало напряжённым. Он перевернул пузырёк и долго смотрел на маленькую печать, оттиснутую на воске под пробкой. Потом молча положил пузырёк обратно в сумку и плотно её закрыл.

— Что там? – спросила я.

— Ничего особенного, – ответил Дариан, и голос у него был ровным, слишком ровным. – Просто хорошее стекло. Дорогое.

Я не стала расспрашивать. Старик застонал и заметался на кровати, и мне стало не до пузырьков.

Ночь была долгой. Старик то впадал в беспамятство, то приходил в себя, бормотал что-то невнятное и снова проваливался в забытьё. Жар у него был такой, что лоб обжигал ладонь, а губы потрескались и кровоточили. Я сидела рядом, меняла холодные компрессы, которые смачивала в ведре с дождевой водой, и пыталась напоить его хоть чем-нибудь, но он стискивал зубы и отворачивался.

Под утро, когда буря наконец стихла, а за окном забрезжил серый рассвет, старик вдруг открыл глаза. Взгляд у него был мутным, лихорадочным, но осмысленным. Он посмотрел на меня, потом на потолок, потом снова на меня, и его губы шевельнулись.

— Ива, – прошептал он едва слышно. – Кора ивовая… отвар… от жара. И шиповник. Сердце… сердце слабое… шиповник для сердца…

— Я поняла, – сказала я, наклоняясь к нему. – Ивовая кора и шиповник. Я сделаю.

Он слабо кивнул и снова закрыл глаза.

Иву я нашла у речки, там, где мы резали камыш. Старые деревья склонялись над водой, и их кора, серая, морщинистая, легко отходила от ствола длинными полосами, если поддеть её ножом. Я нарезала молодой коры с тонких веток, как когда-то учила бабушка, потому что у молодой коры силы больше. Бабушка давала мне отвар ивовой коры, когда я в детстве болела ангиной, и я до сих пор помнила его горький, вяжущий вкус. Уже взрослой я узнала, что из ивовой коры когда-то сделали аспирин, и подумала, что бабушка была мудрее всех аптекарей на свете.

Отвар я варила долго, на медленном огне, пока вода не стала тёмно-коричневой и густой. Потом процедила его через чистую тряпицу и остудила. Старик пил с трудом, морщась от горечи, по ложке, по глотку, но всё-таки пил, и к полудню жар немного спал.

А шиповник я решила дать ему не просто так, а сделать то, что делала бабушка, когда я выздоравливала после болезни и ничего не могла есть. Тыквенный взвар с шиповником. Его можно пить, когда больше ничего в рот не лезет, и он даёт силы, согревает и успокаивает.

Я взяла небольшой кусок тыквы, примерно с две ладони величиной, очистила и нарезала мелкими кубиками. Залила кубики водой, примерно четырьмя кружками, и бросила туда горсть сушёного шиповника, который собрала у калитки ещё в начале осени. Ягоды я перед тем раздавила в ступке-горшке, чтобы они отдали воде всё, что в них есть. Довела до кипения и оставила томиться на самом краю огня, чтобы вода только чуть подрагивала, но не бурлила. Через полчаса тыква разварилась совсем, а вода стала янтарно-розовой, мутной и чуть густой.

Я процедила взвар через сложенную вдвое тряпицу, чтобы в нём не осталось ни шиповниковых волосков, ни косточек, которые могли бы оцарапать больному горло. Тыкву, оставшуюся в тряпице, протёрла ложкой обратно во взвар, отчего он стал гуще и мягче. И под конец, когда он немного остыл, добавила ложку мёда деда Ермолы. Совсем немного, чтобы было сладко, но не приторно.

Старик, попробовав первый глоток, открыл глаза и посмотрел на меня с удивлением.

— Это тыква? – прошептал он.

— Тыква и шиповник, – ответила я. – И капля мёда. Пейте, сколько сможете.

Он выпил полкружки, медленно, маленькими глотками, и уснул, на этот раз спокойно и глубоко.

Я сидела рядом и смотрела на его исхудавшее лицо. Кто он? Откуда шёл в такую бурю, один, больной, с сумкой, полной дорогих пузырьков? И почему Дариан, увидев печать на одном из них, вдруг стал таким напряжённым?

Ближе к обеду в дверь постучали. На пороге стоял староста Ведмир, а за ним, переминаясь с ноги на ногу, Кузьма и ещё двое мужиков.

— Говорят, у тебя хворый, – сказал староста, не здороваясь. – Чужой. Ночью пришёл.

— Пришёл, – ответила я, заслоняя собой проход. – Старик. Простыл в дороге, лихорадка у него.

— Лихорадка, – протянул староста и прищурил глазки. – А может, и мор? Откуда тебе знать? Он из каких краёв? Может, с юга, где моровая язва ходит? Занесёт заразу, вся деревня перемрёт. Гони его со двора, приблуда. А не выгонишь, мы сами вынесем.

— Это не мор, – твёрдо сказала я. – У него простуда. Он промок под дождём, и у него жар. А ещё он старый и очень слабый. Если вы его выгоните, он умрёт к вечеру.

— Не моя печаль, – пожал плечами староста. – Кузьма, ступай, выноси хворого.

Кузьма шагнул вперёд и тут же остановился. За моей спиной в дверях появился Дариан. Он ничего не сказал, просто встал рядом со мной, скрестив руки на груди, и посмотрел на старосту сверху вниз. Под этим взглядом Кузьма отступил на шаг, а мужики позади него переглянулись.

— Хворый останется здесь, – спокойно сказал Дариан. – Под моей крышей. Если боишься заразы, староста, держись подальше от этого дома. Мы тебя не держим.

Староста побагровел, открыл рот, но так ничего и не сказал. Постоял ещё немного, сверля нас глазками, а потом резко развернулся и пошёл прочь, стуча посохом по мокрой земле. Кузьма с мужиками поплелись за ним, но Кузьма, уходя, оглянулся на меня и чуть заметно виновато пожал плечами.

— Под твоей крышей? – переспросила я, когда они ушли.

— Сход отдал дом нам обоим, – ответил Дариан, и я заметила, что он смотрит не на меня, а на спящего старика. – Значит, и крыша общая.

Он прошёл к кровати и долго стоял, глядя на старика сверху вниз. Лицо у него было странным, напряжённым и в то же время растерянным, и я снова подумала о печати на пузырьке.

— Ты его знаешь? – тихо спросила я.

Дариан не ответил. Он только наклонился и поправил одеяло, сползшее со старческого плеча, бережно, осторожно, с такой заботой, какой я никогда прежде у него не видела.

К вечеру старику снова стало хуже. Жар вернулся, и с ним пришёл бред. Старик метался по кровати, сбрасывал одеяла, бормотал что-то бессвязное, то громко, то шёпотом, и я никак не могла разобрать слов. Я поила его ивовым отваром и тыквенным взваром, меняла компрессы, а Дариан держал его за плечи, когда тот начинал биться особенно сильно.

— Кровь, – вдруг отчётливо сказал старик, широко раскрыв глаза и глядя куда-то в потолок. – Кровь из носа… Не яд это. Не яд, говорю вам! Я сорок лет лечу, я знаю, что такое яд. Это… это его ломали. Изнутри. Волю ломали. Сердце не выдержало…

Я замерла с мокрой тряпицей в руке. Дариан, державший старика за плечи, тоже застыл.

— Кого ломали? – тихо спросила я, наклоняясь к старику.

— Короля, – прошептал старик, и по его щекам потекли слёзы. – Его Величество. Я говорил им. Говорил, что не яд. А они сказали, молчи, старик, если жить хочешь. А девочку… девочку в темницу. А она ни при чём. Она только отвар подала. Отвар чистый был. Я сам его варил…

— Какую девочку? – прошептала я, и сердце у меня забилось где-то в горле.

Но старик уже не слышал. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом по лицу Дариана, склонившегося над ним, и вдруг остановился. Глаза старика расширились, а губы задрожали.

— Ваше… – прохрипел он, протягивая к Дариану дрожащую руку. – Ваше…

Дариан резко отпустил его плечи и выпрямился. Лицо у него стало белым.

— Он бредит, – сказал он глухо. – Не слушай. Я принесу ещё воды.

И быстро вышел из горницы, схватив по дороге пустое ведро.

Старик опустил руку и снова закрыл глаза. Губы его ещё шевелились, но слов было уже не разобрать. А я сидела рядом, держа его за горячую, сухую руку, и не могла пошевелиться.

Короля не отравили. Его волю ломали изнутри, и сердце не выдержало. А девочка, которая подала ему отвар, была ни при чём. Девочка… Лилит? В книге Лилит обвиняли в смерти короля, но Кассиан доказал её невиновность и разоблачил шаманов. А этот старик говорит, что не было никакого яда. Что кто-то ломал королю волю. И что ему велели молчать.

Брону тоже велели молчать. И коменданту Стражной крепости, которого теперь взяли под стражу.

И ещё. Старик посмотрел на Дариана и сказал: “Ваше…”. Что “ваше”? Ваше благородие? Ваша милость? Почему Дариан так побледнел?

Жар у старика спал за полночь. Он вдруг перестал метаться, задышал ровнее, и на лбу у него выступила испарина. Я обтёрла его влажной тряпицей, укрыла одеялом и, наконец, позволила себе откинуться на спинку лавки. Тело ныло от усталости, глаза слипались. Дариан всё ещё не вернулся с водой. Должно быть, сидел на крыльце, как часто делал, когда ему нужно было подумать.

Я уже почти задремала, когда почувствовала, как старческие пальцы слабо сжали мою руку. Я открыла глаза. Старик смотрел на меня, и взгляд у него был ясным, совершенно ясным, без всякой лихорадочной мути. Он долго разглядывал моё лицо, а потом его губы дрогнули в слабой, удивлённой улыбке.

— Госпожа Мириэль, – прошептал он. – Вы живы. Хвала Люцерне, вы живы.

Гла