Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

— Если я останусь, будет хуже, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Для тебя.

— Почему это будет хуже?

Он не ответил. Только смотрел на меня, и в его тёмных глазах я видела что-то, чего не могла понять. Не страх, нет. Скорее усталость и стыд.

Я отвернулась. Смотреть на него было невыносимо.

— Слушай меня, – сказал он мне в спину. – Десятником у них Брон. Он груб, но честен. Баб не обижает и своим не даёт. Если кто из его людей позволит себе лишнее, иди прямо к нему, он разберётся. Кормить их ты обязана, но не досыта и не мясом. Солдатам положен казённый паёк, бобы и сухари, у них с собой должно быть на неделю. Пусть едят своё, а ты давай только кров и горячее.

Я медленно обернулась.

— Ты знаешь, как его зовут, – сказала я.

Дариан замер.

— Ты знаешь, как зовут десятника, который ещё даже не приехал, – повторила я, глядя ему в лицо. – Знаешь, что он честный, что баб не обижает. Знаешь, что у них в пайке. Откуда?

Он долго молчал. Над нами пролетела стая галок, оглашая двор хриплыми криками, и где-то в деревне залаяла собака.

— Я вернусь, когда они уйдут, – наконец сказал он. – Береги себя, маленькая птичка.

И ушёл через огород к лесу, не оглядываясь. Я стояла и смотрела ему вслед, пока его тёмная фигура не скрылась среди деревьев, и только тогда поняла, что сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Солдаты пришли после полудня. Я услышала их раньше, чем увидела: топот сапог, бряцание оружия, громкие голоса и хохот. А потом из-за поворота показался староста Ведмир, важно шествующий впереди, а за ним десять человек в кольчугах и потёртых синих плащах пограничной стражи, с копьями на плечах и котомками за спиной.

— Вот, ваша милость, – сказал староста, останавливаясь у моей калитки и указывая на вывеску посохом. – Трактир у нас тут, постоялый двор. Хозяйка сама вызвалась солдат привечать, мол, комнат у ней много, и накормит, и обогреет. Чего ж не уважить, коли сама вызвалась.

Он метнул на меня быстрый взгляд, и в его маленьких глазках я прочитала откровенное злорадство. Я ни на что не вызывалась, и он прекрасно это знал. Но спорить при солдатах было бесполезно.

Вперёд вышел десятник. Это был седоусый человек, которого я видела у ратуши в Вельме. Вблизи он оказался ещё выше и шире в плечах, чем мне показалось на площади. Лицо у него было обветренным, изрезанным глубокими морщинами, а на левой щеке белел длинный старый шрам, уходящий под седые усы. Глаза под кустистыми бровями смотрели тяжело и цепко.

— Брон, десятник пограничной стражи, – коротко представился он. – Мне сказали, что здесь можно разместить десяток. Это так?

— Можно, – ответила я, стараясь говорить ровно. – Наверху две горницы, в каждой поместится по пятеро, если на полу. Сарай тоже сухой, там сено. Нинель меня зовут.

— Нинель, – повторил он, оглядывая меня с ног до головы, и мне показалось, что его взгляд задержался на моей спине чуть дольше, чем нужно. Я поспешно чуть ссутулилась. – А хозяин где?

— На охоте, – ответила я. – За лосем ушёл, на несколько дней.

— На охоте, – Брон хмыкнул и посмотрел на лес за огородом. – Ну-ну. Ладно, хозяйка. Показывай горницы.

Солдаты ввалились в дом всей гурьбой, не вытирая ног, и сразу заполнили собой всё пространство. Они грохотали сапогами по лестнице, швыряли котомки на пол, громко переругивались за лучшие места у окна, и через полчаса моя чистая, уютная горница превратилась в казарму. Кто-то разулся прямо у камина и развесил на просушку портянки, кто-то сразу завалился спать на лавку, кто-то полез в кухню, заглядывая в горшки.

— Хозяйка! – крикнул молодой рыжий солдат с наглым веснушчатым лицом, высовываясь из кухни. – А пожрать у тебя чего найдётся? Мы с утра на ногах!

— Хвост, – не повышая голоса, бросил Брон, и рыжий тут же исчез из кухни. – Котомки развязывайте. Пайком ужинать будем.

Солдаты заворчали, но послушались. Из котомок появились мешочки с сухарями, жёсткими, серыми, и холщовые мешки с бобами, мелкими, тёмными, явно прошлогодними. Один из солдат, пожилой, с сединой в бороде и добродушными глазами, подошёл ко мне с мешком бобов и котелком.

— Ольгердом меня кличут, хозяйка, – сказал он с виноватой улыбкой. – Дозволишь бобы на огонь поставить? Мы их сами сварим, тебе хлопот не будет.

— Ставьте, – кивнула я. – Только скажите, вы их замачивали?

Ольгерд удивлённо моргнул.

— Чего их замачивать? Варишь да варишь, покуда не разварятся.

— И долго варите?

— Часа три, а то и четыре, – вздохнул он. – И всё одно жёсткие. Да пресные. Да брюхо от них пучит, прости, хозяйка. Мы уж на эти бобы глядеть не можем. Целое лето одни бобы да сухари, а мяса ребята с весны не видали.

Я посмотрела на мешок с бобами, потом на солдат, которые расселись у камина с унылыми, голодными лицами, и в голове у меня начала складываться мысль.

— Давайте так, Ольгерд, – сказала я. – Нынче варите, как привыкли. А завтра я вам покажу, как эти бобы можно сварить, чтобы их есть хотелось.

Ольгерд недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал.

Бобы варились до самой темноты. Солдаты по очереди подходили к котелку, тыкали в бобы ложками, ругались и снова садились к огню. Хвост, рыжий наглец, всё порывался залезть в мои горшки на кухне, и мне приходилось выгонять его оттуда полотенцем. Он скалился, отступал, а через полчаса появлялся снова.

— Хозяйка, а хозяйка! – крикнул он в очередной раз. – А это у тебя что в горшках оранжевое? Мёд, что ли?

— Повидло тыквенное, – ответила я, загораживая собой полку. – Не про вашу честь.

— Тыквенное! – Хвост захохотал на всю кухню. – Ребята, слыхали? У ней тут свиной корм в горшках! Тыквенная баба!

Солдаты в горнице заржали. Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо, но промолчала и продолжила мыть посуду, только стиснула зубы так, что заныли скулы.

Ужинали солдаты своими бобами и сухарями. Бобы так и не разварились как следует, и солдаты жевали их с мрачными лицами, запивая водой из колодца. Я поставила на стол миску с печёной тыквой, на всякий случай, но к ней никто не притронулся. Только Ольгерд, оглянувшись на товарищей, украдкой взял кусочек, попробовал и задумчиво посмотрел на меня. Брон ел молча, сидя в стороне, у самого окна, и всё время смотрел то на меня, то на лес за огородом, который в сумерках превратился в тёмную стену.

После ужина солдаты разбрелись по горницам, и вскоре сверху донёсся многоголосый храп. Я осталась в кухне одна. Взяла солдатский мешок с бобами, который Ольгерд оставил на лавке, и отсыпала полную миску. Бобы были мелкими, тёмными, с морщинистой кожицей, и среди них попадались камешки и шелуха. Я перебрала их при свете свечи, выбросив всё лишнее, промыла в трёх водах и залила холодной водой так, чтобы она стояла на ладонь выше бобов. За ночь бобы набухнут, впитают воду, станут вдвое больше и сварятся за час, а не за четыре. Этому меня научила бабушка, когда я была совсем маленькой и вечно таскала из миски набухшую фасоль.

Когда я вышла на крыльцо, чтобы выплеснуть воду, там сидел Брон. Он курил короткую трубку и смотрел на лес, и в темноте огонёк его трубки разгорался и тускнел при каждой затяжке.

— Не спится, хозяйка? – спросил он, не оборачиваясь.

— Бобы на завтра замочила, – ответила я. – А вам?

— Мне на новом месте завсегда не спится, – буркнул он. – Привычка. Пограничная. Там, где не спится, там дольше живёшь.

Мы помолчали. Где-то в лесу ухнула сова, и Брон чуть повернул голову на звук.

— Муж твой, говоришь, на охоте, – сказал он вдруг.

— На охоте, я же говорила.

— За лосем, значит.

— За лосем, – подтвердила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Лосей в здешних лесах не водится, хозяйка, – спокойно сказал Брон, выпуская дым. – Уж лет десять как всех повыбили. Кабаны есть, олени, зайцы. А лосей нету. Это тебе любой мальчишка в деревне скажет.

Я молчала. Сердце у меня колотилось так, что, казалось, Брон должен был слышать его стук.

— Мне всё равно, где твой муж, – сказал он после долгой паузы, выбивая трубку о перила крыльца. – Я тут не для того, чтоб в чужих делах копаться. Только скажу тебе одно. Ежели он прячется от солдат, так пусть прячется получше. А то я третий раз вижу, как кто-то на опушке стоит и на дом глядит. Ребята мои пока не заметили. А заметят, могут и пальнуть, не разобравшись.

Он поднялся, тяжело опираясь на колено, и пошёл в дом. На пороге остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Бобы-то зачем замочила? Мы их и так сварим.

— Завтра узнаете, – ответила я.

Брон хмыкнул и скрылся в доме. А я осталась стоять на крыльце, вглядываясь в тёмную стену леса. Там ничего не было видно, ни огонька, ни движения. Но я знала, что Брон прав. Дариан был там. Он не ушёл далеко. Он стоял где-то среди деревьев и смотрел на дом, в котором я осталась одна с десятком солдат.

И от этой мысли мне стало одновременно и легче, и тревожнее.

Утром меня разбудил отчаянный куриный переполох. Я вскочила с кровати, накинула шаль и выбежала во двор, на ходу заплетая волосы. Мои новые курочки, которых я с вечера заперла в старом курятнике, носились по двору, хлопая крыльями и истошно кудахча, рыжий петух сидел на заборе и орал во всё горло, а посреди двора стоял Хвост и держал за ноги самую пёструю из моих несушек. Курица билась у него в руках вниз головой и вопила так, что звенело в ушах.

— Отпусти её! – крикнула я, бросаясь к нему.

— А чего? – Хвост ухмыльнулся во весь рот и поднял курицу повыше, чтобы я не дотянулась. – Сама ж говоришь, кормить нас не обязана мясом. А мы мяса с весны не видали. Вот я и добыл. Война всё спишет, хозяйка.

— Это мои куры! – я попыталась выхватить курицу, но Хвост ловко увернулся. – Я их на ярмарке купила, на свои деньги. Они нестись должны, а не в котёл идти!

— Нестись, – передразнил Хвост. – А мы, значит, бобами давись. Ребята, гляди, хозяйка курицу жалеет!

Несколько солдат высунулись из окон второго этажа и загоготали. Я стояла посреди двора в одной шали, растрёпанная, и чувствовала, как у меня горят щёки и трясутся руки. Хвост был выше меня на голову и сильнее втрое. Отобрать у него курицу силой я не могла.

И тут я вспомнила слова Дариана: если кто из его людей позволит себе лишнее, иди прямо к Брону.

Но идти не пришлось. Брон уже стоял на крыльце, полностью одетый, с кружкой в руке, и смотрел на Хвоста. Он ничего не говорил, просто смотрел, и под этим тяжёлым, неподвижным взглядом ухмылка медленно сползла с лица рыжего солдата.

— Хвост, – сказал Брон негромко, но так, что его услышали все. – Положи птицу.

— Десятник, так ведь мы ж…

— Положи птицу, – повторил Брон, и что-то в его голосе заставило Хвоста разжать пальцы.

Курица с воплем шлёпнулась на землю и, хлопая крыльями, умчалась к своим подружкам под навес сарая. Хвост стоял, опустив руки, и смотрел в землю.

— В пограничной страже не воруют, – сказал Брон, спускаясь с крыльца. – Ни у своих, ни у чужих, ни у баб, ни у мужиков. Мы не Тёмные плащи. Мы службу несём, а не по курятникам шастаем. Понял?

— Понял, десятник, – буркнул Хвост.

— Не слышу, громче.

— Понял, десятник! – громко повторил Хвост, вытягиваясь в струнку.

— До вечера колешь хозяйке дрова, – сказал Брон. – Все, какие найдёшь. А потом носишь воду из колодца, пока бочки не наполнишь. И медяк ей отдашь за испуг птицы. Из своего жалованья.

— Да какое жалованье, десятник? Нам с лета не платили!

— Значит, когда заплатят, – отрезал Брон. – Выполнять, я сказал.

Хвост, ворча себе под нос, поплёлся к сараю за топором. Солдаты в окнах притихли и один за другим скрылись внутри. Брон повернулся ко мне.

— Не держи зла, хозяйка, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучало смущение. – Мальчишка он ещё. Из деревни, под Ольховцем. Его в рекруты весной забрили, полгода как служит. Голодный, злой, по дому тоскует. Это не оправдание, но ты знай.

— Спасибо, что заступились, – тихо сказала я.

Брон кивнул и пошёл обратно в дом. А я стояла посреди двора, кутаясь в шаль, и смотрела ему вслед. Дариан был прав: десятник был груб, но честен. И откуда Дариан это знал, было ещё одним вопросом, на который у меня не было ответа.

Бобы за ночь набухли и стали вдвое больше, а их морщинистая кожица разгладилась и натянулась. Я слила воду, в которой они стояли, промыла их ещё раз и залила свежей, холодной. Поставила котелок на огонь, и, когда вода закипела, сняла с неё серую пену, убавила жар и оставила бобы вариться. Соли я не клала, бабушка всегда говорила, что солёная вода делает бобы деревянными и они уже никогда не разварятся.

Пока бобы варились, я взялась за остальное. Нарезала три крупные луковицы, почистила с десяток реп и нарезала их кубиками величиной с ноготь большого пальца. Репы у меня было мало, и я пожалела, что не купила больше на ярмарке. Потом выбрала две тыквы среднего размера из тех, что были помяты и не годились для хранения, почистила и нарезала такими же кубиками. Тыквы получилось вдвое больше, чем репы, и я решила, что так даже лучше: сладость тыквы смягчит репную горчинку.

Ольгерд, проснувшись, пришёл на кухню, долго стоял у меня за спиной и смотрел на котелок с бобами.

— Ишь ты, – протянул он наконец. – Час всего варятся, а уж мягкие. Я ложкой тыкнул, давятся. Это ты их, что ли, на ночь в воду?

— На ночь в воду, – кивнула я, не отрываясь от работы. – Тогда и варятся быстро, и пучить не будет. Ну, почти не будет.

— Век живи, век учись, – покачал головой Ольгерд. – Двадцать лет служу, а не знал. Я вот чего, хозяйка, – он помялся. – Ты не серчай на ребят. Они не злые. Просто голодные. Нам с лета жалованья не платили, сказали, после похода всё разом выдадут. А пока бобы да сухари. От такой жизни любой озвереет.

— Я не серчаю, – ответила я. – Садитесь, Ольгерд. Скоро будет обед.

Когда бобы стали совсем мягкими, но ещё держали форму, я посолила их и сняла с огня. Потом поставила на угли большой котёл, растопила в нём две ложки сала и бросила туда лук. Лук зашипел, и я помешивала его, пока он не стал прозрачным и золотистым по краям. Тогда добавила репу и, помешивая, дала ей прожариться минут десять, чтобы с неё сошла горечь. Следом пошла тыква. Её я лишь слегка обжарила, чтобы кубики подрумянились с боков, и тут же переложила в котёл сваренные бобы вместе с половиной отвара, в котором они варились.

Теперь пришло время пряностей Тобиаса. Я бросила в котёл три лавровых листа, полторы ложки соли и щедро поперчила, смолов перец между двух гладких камней, которые приспособила вместо мельницы. А потом, подумав, натёрла на новой тёрке четвертинку мускатного ореха. Бабушка всегда добавляла мускатный орех в тыквенные блюда, говорила, что он делает тыкву глубже и теплее, и я сразу почувствовала, что она была права.

Котёл я накрыла крышкой и оставила томиться на краю огня с полчаса, изредка помешивая. Под конец взяла большую деревянную ложку, выловила из котла половник бобов с тыквой, размяла их в миске в кашицу и вернула обратно в котёл. Варево сразу загустело, стало плотным и сытным, а тыква, разомлевшая и разварившаяся, окрасила его в тёплый золотисто-рыжий цвет.

Дрова Хвост колол всё утро. Стук его топора разносился по двору с таким ожесточением, что я боялась, как бы он не расколол и сам чурбак. Но к полудню под навесом выросла такая поленница, какой не было даже у Дариана. Потом он, всё так же мрачно сопя, таскал воду из колодца, и бочки у меня наполнились до краёв.

К обеду солдаты собрались в горнице. Они сидели за длинным столом из старых дверей, мрачные, голодные, и уныло смотрели на свои котелки с сухарями. Я вышла из кухни с котлом, поставила его в центр стола и сняла крышку.

Над столом поднялся пар, и солдаты разом подняли головы.

— Это что? – недоверчиво спросил один из них, долговязый парень с перебитым носом.

— Ваши бобы, которые вы вчера четыре часа варили, – ответила я. – Только с тыквой, репой и луком.

— С тыквой, – протянул долговязый, и в голосе у него прозвучало сомнение.

— Да ешь ты, Михей, не кочевряжься, – сказал Ольгерд, первым протягивая свою миску. – Я утром пробовал, пока хозяйка не видела. Такого и у матушки моей не едал.

Я накладывала каждому полную миску, и солдаты, переглядываясь и принюхиваясь, брали ложки. Первым попробовал Ольгерд, хотя и так знал, что его ждёт. Потом Михей. Потом остальные. А потом в горнице стало тихо, и было слышно только, как стучат ложки по мискам.

Хвост сидел на краю лавки и смотрел в свою миску, не притрагиваясь к еде. Он всё ещё был мрачным и злым после утренней выволочки, и я видела, что ему не хочется ничего брать из моих рук. Но голод взял своё. Он зачерпнул ложку, сунул в рот, прожевал. Потом зачерпнул ещё. А потом вдруг положил ложку на стол и отвернулся к окну.

Я подошла к нему и села рядом на край скамьи.

— Тебе невкусно? – тихо спросила я.

Хвост помотал головой, не оборачиваясь. Плечи его вздрагивали.

— Мамка так варила, – глухо сказал он наконец. – Бобы с репой. Только без тыквы. И без этого, пахучего, что ты сыпала. А вкус почти мамкин. Я, когда маленький был, всё ворчал, что опять бобы. А теперь бы всё отдал, лишь бы ещё раз…

Он не договорил. Я молчала, давая ему время. Остальные солдаты делали вид, что ничего не замечают, но я видела, как притихли разговоры за столом.

— Ты её давно не видел? – наконец спросила я.

— С весны, – Хвост шмыгнул носом и вытер его рукавом. – Как забрили. Она за телегой бежала до самого поворота. А я даже обернуться не смог. Нас в колонну построили, и плащ рядом ехал. Кто оборачивался, тому плетью по спине.

Я вспомнила колонну рекрутов на тракте, плачущих женщин и всадника в тёмном плаще, отгоняющего старуху. И мне стало так горько, что я положила руку Хвосту на плечо.

— Ешь, пока горячее, – тихо сказала я. – А вечером напиши матери письмо. Тимка завтра пойдёт в Вельм с повидлом для пекарни, передаст с обозом.

— Я писать не умею, – пробормотал Хвост.

— Я напишу за тебя, – ответила я. – Ты мне только скажи, что написать.

Хвост посмотрел на меня, и в его глазах больше не было наглости, только удивление и что-то совсем мальчишеское, беззащитное.

— Ты правда напишешь?

— Правда напишу, обещаю.

Он кивнул и взялся за ложку. И ел до тех пор, пока миска не опустела, а потом молча протянул её мне за добавкой.

После обеда солдаты разомлели. Кто-то задремал прямо на лавке, кто-то вышел покурить на крыльцо, Ольгерд, сытый и довольный, рассказывал Тимке байки про пограничную службу. Брон сидел в стороне, у окна, и неторопливо доедал свою порцию, ни с кем не разговаривая.

— А правду говорят, что старший принц с шаманами сговорился? – вдруг спросил Тимка у Ольгерда, болтая ногами.

В горнице стало тихо. Ольгерд нахмурился и покосился на Брона.

— Говорят, – осторожно сказал он. – Глашатаи так кричат. Мол, Альтаир, изменник, у брода с кочевниками сговаривался, а наследник Кассиан его разоблачил. Только я, мальчонка, при старшем принце три года служил на заставе. И скажу тебе так: справедливее командира у нас не было. Он с нами из одного котла ел. И раненых сам на себе таскал. Не верю я, чтоб такой…

— Ольгерд, уймись, – тяжело сказал Брон, не поднимая глаз от миски.

Ольгерд осёкся.

— Языком не мели, – продолжал Брон всё тем же ровным голосом. – Не наше дело, кто с кем сговаривался. Наше дело границу держать. И язык за зубами.

Ольгерд опустил голову и замолчал. Тимка растерянно переводил взгляд с одного на другого. А я стояла у кухонной двери с полотенцем в руках и чувствовала, как у меня колотится сердце. Альтаир. Старший принц, которого в книге убили у брода. Изменник, злодей, заговорщик. А этот седой солдат говорит, что справедливее командира у них не было.

Брон поднял голову и посмотрел на меня через всю горницу. Долгим, тяжёлым, непроницаемым взглядом.

Вечером, когда солдаты снова разбрелись по горницам, я сидела на кухне при свече и писала письмо для Хвоста. Он сидел напротив, путаясь в словах, краснея и сбиваясь, и я записывала всё, как он говорил, с его деревенскими словечками и ошибками, потому что знала: мать будет читать это письмо и слышать в каждом слове голос сына. Когда он наконец ушёл спать, я свернула письмо, перевязала ниткой и отложила на полку, к своим горшочкам с повидлом.

И тогда на кухню вошёл Брон.

Он прошёл к полке, где я хранила пряности, и остановился, глядя на что-то, лежащее среди мешочков Тобиаса. Я не сразу поняла, на что. А потом увидела. Это был маленький кожаный мешочек, тот, в котором Дариан хранил соль и перец, и который он отдал мне ещё в первые дни. Я так привыкла к нему, что перестала замечать.

Брон взял мешочек в руки, медленно повертел его, разглядывая стёртое тиснение, а потом сунул руку себе за пазуху и вытащил второй мешочек, того же размера, той же формы, из той же тёмной кожи и с таким же стёртым, едва различимым краем какого-то герба.

Он положил оба мешочка рядом на стол передо мной и посмотрел мне в глаза.

— Такие мешочки, хозяйка, – тихо сказал он, – выдавали только личной охране старшего принца. Десятерым. Я был одним из них.

Я молчала. Я не могла выдавить из себя ни звука.

— Откуда он у тебя? – спросил Брон.

Глава 11

Свеча на столе догорала, и тени от двух кожаных мешочков вытягивались по столешнице, сливаясь в одну. Брон стоял надо мной и ждал, а я смотрела на мешочки и лихорадочно искала, что ответить.

— Муж дал, – наконец выговорила я. – Ещё в первые дни, когда у меня соли не было.

— А ему кто дал? – спросил Брон, не повышая голоса.

— Не знаю, – честно ответила я. – Я не спрашивала. Он сказал, что в дороге без соли никуда.

Брон долго молчал. Потом взял свой мешочек и сунул его обратно за пазуху, а мешочек Дариана оставил лежать на столе передо мной.

— Нас было десятеро, – глухо сказал он, опускаясь на лавку напротив. – Личная охрана старшего принца. Мы с ним с заставы на заставу ходили пять лет. Ели из одного котла, спали у одного костра. Эти мешочки он нам сам раздал, когда мы присягу ему принесли. С его гербом. А после… после того, что случилось, я свой герб ножом соскоблил. Чтоб не спрашивали. Чтоб изменником не записали.

Он замолчал и уставился на огонёк свечи.

— А что случилось? – тихо спросила я.

Брон поднял на меня глаза, и я увидела в них такую тоску, что у меня перехватило дыхание.

— Я думал, из десятерых один я живой остался, – сказал он вместо ответа. – Всех похоронил. В мыслях. Каждого по имени. А теперь гляжу, у тебя на полке мешочек лежит. С соскобленным гербом. Значит, кто-то ещё уцелел. Кто-то ещё соскоблил.

Он протянул руку и коснулся мешочка Дариана кончиками пальцев, осторожно, бережно, с какой-то пугающей нежностью.

— Скажи своему мужу, хозяйка, – тихо проговорил он. – Ежели он тот, о ком я думаю, пусть не бегает от меня по лесам. Я его не выдам. Я своих не выдаю. Мне только знать надо, кто. Кто из ребят живой.

Я ничего не ответила. Да и что я могла сказать? Что не знаю, кем был Дариан до того, как мы встретились у остывшего камина? Что он сам ни разу ничего мне не рассказал? Брон, похоже, понял моё молчание по-своему. Он тяжело поднялся с лавки, постоял немного, глядя на меня сверху вниз, и пошёл к двери.

— Завтра ещё стоим, – сказал он на пороге, не оборачиваясь. – Послезавтра, видать, дальше пойдём. Приказа пока нет, но со дня на день придёт.

И ушёл наверх. А я ещё долго сидела на кухне, глядя на мешочек с соскобленным гербом, пока свеча не догорела и не погасла с тихим шипением.

Спала я в ту ночь плохо. Мне снились пограничные заставы, которых я никогда не видела, костры в степи и десять человек в синих плащах, сидящих вокруг огня. Одного из них я видела со спины, и в нём угадывался Дариан, но сколько я ни пыталась обойти костёр, чтобы заглянуть ему в лицо, у меня не получалось. Я проснулась на рассвете, разбитая и усталая, с тяжёлой головой.

Солдаты встали рано. После вчерашнего обеда настроение у них заметно улучшилось, и, спускаясь со второго этажа, они здоровались со мной и даже желали доброго утра. Михей, долговязый, с перебитым носом, вызвался натаскать воды, а двое близнецов, которых все звали просто Первый и Второй, потому что никто не мог их различить, без всякой просьбы взялись перекладывать поленницу Хвоста, которая за ночь накренилась и грозила обвалиться. Сам Хвост, проходя мимо, буркнул мне что-то, что при большом желании можно было принять за “доброе утро”, и покраснел до ушей.

— Хозяйка, – подошёл ко мне Ольгерд, когда я раздувала огонь в уличной печке. – Ребята спрашивают, а нынче ты чего сваришь? Не серчай, что спрашиваем. Просто вчерашние бобы до сих пор во сне снятся.

Я рассмеялась.

— Бобов больше не будет, Ольгерд. У вас в мешках только сухари остались и полмешка ячменя. А из ячменя я сварю вам похлёбку. Настоящую, солдатскую. С тыквой, салом и луком.