Таверна Грёз

      Борясь с биением пульса, который норовил выйти за пределы нормы из-за эмоций, я не понимая что передо мной, шагнул назад, смотря на приближенное отображение камеры и большей частью корпуса своего кокона оказался снаружи. Но перемещаясь, заметил что лик оказался более смазанным.

      «Не может быть», – внезапно меня осенило, и я замер.

      Сделал два шага внутрь, и по камерам, и своими глазами увидел, как размытые детали собирались в едва понятные черты лица. Еще шаг навстречу и еще более ясная человеческая внешность. Шаг. Она была похожа на меня. Растерявшись и задумавшись, я перепутав вместо движения команды камер, приподнял руку, и женская рука напротив также, но медленней, приподнялась в мою сторону, словно в попытке меня коснуться. Очертания полностью не сформировались – были в непрерывном незаконченном своем процессе, но даже сейчас были заметны слезы на её глазах. Она приподнялась, после чего за мгновение тленом времени во всех деталях процесса старения рассыпалась в прах, который, смешавшись с дымом, был тут же унесен ветром к выходу, как будто бы сквозь меня.

– Да хватит туда-сюда бегать! – прикрикнул резко, но негромко дед. – Боги, что за идиоты тут водятся? – раздосадованно заявил он и добавил, недовольно глядя на меня: – Ты что, белены объелся? Иди давай к своим, тебя уже заждались.

      Я, еще не полностью придя в себя, с непониманием на него уставился, но вскоре, обретя ясность мысли под его грозным, но в то же время добрым взором, спросил – на этот раз уже устало:

– Кто ты? Что здесь происходит?

– Ты определись, что тебе нужно, – удивленно ответил тот. – «Кто я?» и «Что происходит?» – это абсолютно разные вопросы.

      Видя мое молчание, он продолжил:

– Не знаю, что тут творится. Давай думать.

      Старец почесал лысину, погладил не спеша свою тонкую бородку и начал перечислять:

– Ты грохнулся. Потом тебя ужалила твоя жестянка. Потом ты надышался дыма вперемешку с запахом грибных ягод.

      Глянув на то, как я прищурил глаза от злости, объяснил:

– Это мы их так называем, забудь. Это еда, но для вашей расы она сродни одному из неопасных ядов. Плюс кислорода тут мало благодаря твоей толстой заднице, которая норовила наполнить тут всё вокруг дымом, закрывая доступ свежего воздуха. Конечно, наблюдать за твоими метаниями весело, но только во время трапезы. Но она и не готова, и благодаря твоей глупости, наверное, уже скисла, так и не доварившись.

      Он поднял с тарелки, что стояла на скамье, ложку, перемешал свое варево в котелке, зачерпнул дымящуюся еле заметным разноцветным паром еду, остудил её, дуя, и попробовал на вкус.

– Не скисло, слава богам, – уточнил для меня.

– Да, кстати, забыл, – вспомнил спустя некоторое время старик. – Я еще попрощался с тобой и сказал, чтобы ты заходил, если что, в гости. Но сейчас я думаю, что ты не должен возвращаться. Уж слишком ты чудной. Тебя ждут твои соплеменники.

      Поняв, что я не желаю уйти без полного ответа, дед продолжил ворчать:

– Давай, давай, а то еще твои товарищи зайдут сюда. Вы, конечно, поумнее своих созданий, но лучше уж сюда забредет дюжина местных рыбаков, чем троица вашего вида. Вы мне тут всю пещеру сдуру разнесёте.

      Я не шелохнулся.

– Любопытство тебя погубит, – улыбнулся старец, говоря добродушно, и вдруг замер.

– Надо же, легок на помине, – продолжил он через несколько секунд, но уже шепотом, расплываясь в улыбке. – Не оборачивайся, посмотри на камерах сзади.

      Не желая исполнять его слова, зная, что не стоит ожидать ничего, кроме подвоха, я заметил краем глаза на отображении задних камер движение – кремово-желтое пятно на черноте камней возле входа, которое возникло на миг и исчезло, словно и не было.

– Он хоть по природе, как и ты, но намного умнее – знает, когда нужно убегать из этого места, – объяснил мне собеседник.

– Ну и кто же там был? – равнодушно прозвучал мой вопрос к неизвестному мне старцу напротив.

– Пустынный тигр, – так же без интереса к теме тот дал ответ и, видя моё недоверие, объяснил нехотя: – Мелкое кошачье племя, тут в округе ловит грызунов и насекомых.

Продолжая говорить, он встал, опираясь руками о колени, и неспешно направился в угол пещеры – в то место, откуда он ранее бесцеремонно отодвинул меня в сторону, проявившись из ниоткуда. Теперь он поднес руку к каменной стене, и, к моему шоку, та в ответ зажглась еле заметным контуром двери, после чего растворилась, словно испарившись снизу вверх. Открытое её пространство залил яркий, невиданных мною оттенков зеленого, свет.

Дед, шагнув в сияние, заслоняя его своим телом и делая не таким ярким, исчез на несколько секунд, после чего вышел с блюдом и большой ложкой в руках и, вернувшись, сел на скамью. Поставил новую посуду на край скамьи подальше от себя, после чего застыл в ожидании, глядя на меня, словно видя то, о чем я хочу его спросить.

– Зачем твои вопросы? – сказал он. – Ответы всё равно тебя не устроят, и ты продолжишь дальше бродить смыслами, запутавшись. Ты не первый здесь такой. И не последний. И никто из них в итоге так себя и не нашел, – перешел он на серьезные речи.

Видя, что я не слушаю его, а наблюдаю за тем местом, где до этого была открыта дверь, он усмехнулся и сказал тоном, в котором оправдание читалось как слова, которые говорят, чтобы от него отстали:

– Они растут только в таком освещении.

Как будто бы исправляясь за то, что сначала не вник в мои попытки понимания, промолвил:

– А-а-а, дверь?

И тут же зашелся тихим смехом и с подмигиванием выдал:

– Ой, чья бы корова мычала… Думаешь, ты один такой?

Закончив хихикать, представитель древних по-отечески добро сказал мне:

– Уходи. Тебя ждет твой мир, каков бы он для тебя ни был. Твоя судьба там, а не здесь. Но она твоя. Если этот хромой лис все еще упрямится ставить себе железку и до сих пор ходит с тростью, передай от него, что он на самом деле – старое плешивое парнокопытное. Он поймет.

Далее он отстраненно пошевелил кочергой угли, перемешал черпаком свой странный суп, налил его себе в миску, вдохнул с умилением и удовольствием ароматы пара и начал задумчиво и не спеша его поедать, всем видом показывая, словно меня тут и не существовало.

Я пытался встать, но не позволял себе это сделать, как бы ни хотел. Кокон, считав импульсы, едва заметно приподнялся на миллиметр и снова вернулся в положение сидя. В проеме выхода из грота искрилось солнце, играя ветром и пылью; кто-то из своих снаружи звал меня по имени, словно не желая соваться в каменную пасть пещеры.

«А ведь действительно, – едва заметной вспышкой мелькнувший ранее луч мысли накрепко пригвоздил: – завтра волею Егошества вчера еще экспериментальную новую технологию направят с билетом в один конец, с пламенным приветом. А что в ответ?»

Мои раздумья нескольких секунд были прерваны сонным голосом старика:

– Твоя тарелка, – указал он на блюдо с краю скамьи. – Поешь и спать ложись. Утро вечера мудренее.

После этих слов он зевнул во весь рот, встал, потянулся и направился к скрытой двери в скальном массиве.

Пропуская мимо ушей причуды странного старца, я решил, что всё же пора возвращаться. Так же не спеша встал и побрёл наружу.

Костюм тряхнуло при остановке, и он сам, повинуясь требованию, продолжил двигаться автономно в то время, пока я пытался понять, что произошло, наблюдая за темнотой вокруг.

Ночь. Часть неба была звездная, но со стороны моря медленно плыли клубы туч в вышине, и слышались в их далях раскаты грома, начинали подниматься порывы ветра, неся с собой вперемешку запах соли и водорослей. Блеснули далеко первые молнии. Воздух принесенными каплями дождя омывал стеклянное забрало шлема, и я, замерев, стоял, словно каменная статуя, у остатков мертвого дерева.

«Где все? – запаниковали мысли. – Что случилось?»

      Шаги в неизвестность темноты, перекликаясь с сигналами паники систем – уровня заряда, оставшегося менее чем на час, – скрипели мокрыми камнями куда-то дальше, в сторону, где должно было находиться пожарище флагмана, в ту точку, где, казалось, совсем недавно прибыл спасательный корабль, – в место, где ничего не оказалось, лишь потемневшие от жара стекла гранита. А справа, уже не в силах ничему удивляться, я заметил вместо обрыва ровный скат грунта с камнями в вышину бывших отвесных скал.

– Ты где? – внезапно прозвучало в наушниках. – Где тебя черти носят? – спрашивал искренне обеспокоенно успевший уже дико надоесть голос.

      И вскоре, не дождавшись ответа, впопыхах сквозь сумрак погоды, с рацией наперевес и фонарем в руках, скача по мокрым камням, начал приближаться знакомый силуэт.

– Отстань, – прохрипел я обезвоженным горлом, пытаясь вырвать конечности костюма из крепких лап «хищника», но тот не унимался, пытаясь толкать меня в сторону проклятого грота:

– Ты с ума сошел? А ну бегом в укрытие! Какого чёрта тебя понесло под молнии? Сейчас как шандарахнет – и всё, приехали. Давай бегом! Утром иди куда глаза глядят. Ты мне тоже надоел донельзя со своими выбрыками, но я обещал твоему начальству, что пригляжу за тобой. Хотя бы до утра. Я тебе не нянька. А ну давай! – пинал он экзоскелет под зад от отчаяния. – Бегом марш, жестянка!

Но костюм беспристрастно стоял на месте. Совсем рядом сверкнула ярко – так, что и механизмы шлема не смогли вовремя погасить фильтрами вспышку, обжигая зрение, – блеснула, тяжело загромыхав титаническими раскатами грома, толстая молния.

– Да что б же ж! – прокричал испуганно дед, подпрыгнув от неожиданности, и мгновенно, со словами «Да чтоб тебя! Я на это не подписывался!», навесил на кокон фонарь и рацию и начал улепётывать в безопасность грота.

      Немного ожив, я побрел вслед за ним…

– Держи, – подал он мне наполненное блюдо странного супа.

      Подождав, пока я крепко возьму его руками костюма, ловко отстегнул шлем, словно тот для него был обыденностью, и, терпеливо дождавшись окончания моей неспешной трапезы – та оказалась на удивление приемлемой по вкусу, – застегнул обратно верх механизма и сказал без злости:

– Спи, вот постель, – махнул рукой на пол и, постучав по холодному металлу брони, старик ушел со всем своим скарбом в охапке.

– Будет надо – придешь завтра, – обронил он расслабленно фразу и растворился в камне.

«Почему я здесь?» – бродили в памяти дремоты мысли, укладываясь спать, в то время как по телу разливалось тепло еды…

      «Как быть с Печатью Единства, которой Империя всех одарила с рождения? Уведут преждевременно? Позволят быть на протяжении срока?»

      Предельному периоду уже не было веры после событий сегодняшних, разрушивших давние заверения начальства.

      «Интересно, как это ощущается?»

      И на этой теме память оборвало шумом в ушах явившегося сна.

Он был укрыт среди узоров папоротника, причудливыми завитками формирующего крону своих листьев из мрака полутени деревьев, едва заметной дымкой испарений влаги грунта тканой; сидя на мху, окутав себя хвостом, наблюдал своими большими зрачками немигающих от интереса глаз украдкой за происходящим на веранде. В шорохах ветра растениями и перетаптывании лап жуков, снующих по ведомой только им суете дел, его заостренные на разговор уши среди хоровода водопадов ткани, капающей выжиманием, пытались услышать диалог; казалось им подмогой был каждый волосок его шерсти. Но тщетно. Быть ближе он не решался.

Заметив проблески глаз внизу, в зелени, он с высоты, взмахнув завихрениями тумана, играя, спланировал на ветвь, направив полукруг перьев головы вниз на скат крыши, открыв клюв, прислушался к шагам, уходящим вглубь помещения. Отсюда скалистый холм и его продолжение – избушка – на фоне громады стволов сумеречной чащи казались еще более кукольными.

Он услышал его тихий шорох где-то выше, куда не смог дотянуться взглядом, и приготовился бежать, но на него спикировал лишь его взор, заставив вздрогнуть от неожиданности. Слушать. Иначе на этом всё завершится. Его тело не двигалось, но сердце не билось в страха ритме – было от него избавлено. Топот шагов, хриплый кашель и рассказ слабого голоса. Всё сходится.

      …Еле сдерживая штрихи очертания слабых остатков неизвестного тени следов того в переплетении мироздания взаимодействий, кто выдавая себя за злой рок и судьбу наделяя его этих качеств волею совершенных манипуляций, втянул в свою игру, мышление не глядя на неравной борьбы проигрыш шло до конца в попытке понять кем он на самом деле являлся.

      Определенно, это не тот, кто проявляет сейчас заботу. Похоже, что старик сам был ведомым. Знает ли он об этом? Это проклятие, и с ним связано глупой легендой? Или же с его продолжением – его созданием-жертвою, его игрою? Но как он в неё втянул другого?       Осознанно? Он тот «кем» или «кто»?

      Что было сутью шагов? Страх и обман, в том числе и собственный незнанием, душою выдав себя, не найденною в теле, ими заменив его мотивы, действовать заставив? Может, поискать его следы в почерке ситуации?

      Знание? Надежды?

Когда, появившись из темени, не веря в ход времени, он поднял копьё убегающего в ужасе от такого зрелища разведчика, на котором обнаружил запретный для них металл – наконечник. Списал это на месть обречённых, вместо того чтобы догнать его, допросить и не пустить к тому, кто был им приведён позже. Чем руководствовался?

      Но как быть с горсткой отчаянных, глупыми сказками влекомых неизвестного авторства, с победой над демоном для воли обретения? Кто создал это поверье дикарей – глупую басню – и провёл по нему без его ведома? Кто на самом деле был целью их путешествия? И какой победой? Истощения заряда – стрел арбалета? Отражения? И зная слабость легенды, что заставляло подыграть позже, не в нём пребывая, а рядом явившись во всей своей красе, как на фресках местных древних, представляясь тем, кем не являлся, и даруя знания ценные за информацию?

      И почему, впервые столкнувшись с той горсткой, он им укрыться помог? Чувствуя ответственность за то, что уложил их главного зачинщика в сон за его наивное нападение, который будет прерван визитом посмешища местного в компании свиты – упущенного им дозорного действия? Бремя? Глупость. Святая наивность! Кто помыкал, когда, в охапку прихватив царька, притянув его по тропе из сетей, неудачно наброшенных, в грот, на мену помощи в поисках, словно по красной ковровой дорожке, почти преданию вторя, он отдал тому, кто его тем самым им реализовал, получив для спасения желанную власть?

      Кто заставлял тут же, словно персонажа старинных преданий глупых, дать выбор его, царька, восприятия подчинёнными при такой его пропаже – многозначной и тем самым опасной? Создавая двоевластие, он становился их тенью, обеих сторон соединения кардиналом серым? Кто сделал из него искру нового мира бесполезного, который всё равно был унесён песком тлена времени в вечность, как и многие другие? Зачем?

      Вопросы рассказа тела, лежащего в ложе на веранде, не радовали следами явными злобного кукловода искомого. Плохо. Где же и в чём он прячется, выдавая себя за судьбу или же за рок?… Я всё равно найду тебя, несмотря ни на что.

      Он был замечен. Нечто открыло взор.

«Что-то ты упускаешь» – оно отозвалось едва заметно в нем звоном каждой клетки тела и растворилось во вспышке образов.

Видимость наполнилась лёгкой дымкой их свечения, нарастая и растворяя в себе её всю по мере того, как старик – и это стало явностью его понимания, ни о чем не догадываясь, – продолжал разговаривать со своим подопечным.

– Ничего страшного, – говорил тот. – Это всего лишь лихорадка. Ты ослаб. Сам подумай: бегать чёрти-где всю неделю и почти ничего не есть и надеяться, что тебя не одолеет недомогание, – глупо. Нужно было меня слушаться и оставаться здесь.

Убрав со лба больного мокрый платок, он приподнял тому аккуратно голову и поднёс тарелку с едой, говоря при этом:

– Поешь, тебе станет легче.

Его гость сделал несколько глотков, откашлялся и снова был заботливо уложен в постель. Поставив посуду на тумбочку рядом, находящуюся за изголовьем кровати, приставленной боком к стене, дед но уже с цветами отзвуков грусти продолжил:

– Ничего, скоро еще сходим с тобою в лес, покажу тебе его. Тебе понравится тут. – Опустив голову, он замер в задумчивости.

Спустя минуту он встал неуверенно, положил бережно ладонь на глаза подопечному и закрыл их неспешным движением.

      Уводимый от наполняющего горем образа, он, не принимая приговора потока хода, цеплялся за понимание схожести былого объекта его взора, разрушил, сам не понимая как, ускользающую в памяти замену собственную, подпитанную чуждой волей, унося её настоящей присутствие с собой в зарево яркое белого свечения, потускневшего, проявившись как будто в обратную сторону новым образом. Слепящего света вокруг.

«Я не подведу», – подумал, попытавшись открыть глаза.

      До этого яркие лампы лаборатории, пробивавшиеся сквозь веки, словно их не было вовсе, стали светить еще сильнее.

      «Спор это или шутка – выбор меня в этой роли, – не важно. Я буду соответствовать».

Мое тело, облаченное в экзоскелет, лежало полусидя на белоснежной кушетке в центре комнаты, стен которой не смог рассмотреть. Словно выплывая из лучей, вокруг рассредоточенно собрался постепенно весь наш маленький отдел: инженеры, медчасть, рядовые и начальство – все без исключения.

      «Зрение скоро выровняется, – решил, зная, что миссия более чем ответственна и тело обязано ей соответствовать, – медики не перестарались, а просто не захотели рисковать».

      Они стояли молча, пристально наблюдая за мной. На их лицах – умиротворение и надежда.

      «Точно», – понял я и извинился за глупую заминку.

      Встал и не спеша, готовясь мысленно, подошел к дверному проему, яркий свет со стороны которого не позволял рассмотреть детали коридора. Находившийся так же молча у выхода шеф, коснувшись моего плеча, как будто сквозь костюм, посмотрел на меня с улыбкой печали.

– Не беспокойтесь, – гордо заявил я и шагнул в темноту проема.

      Твердой походкой устремился залами пещеры и, выйдя через проем наружу, оглянулся.

«Сюда», – решительно продолжил движение и дошел до большого куска скалы с ровно идущими вверх стенами.

      «Здесь», – определился и осмотрелся. К уверенности неспешным явлением всё плотнее ширилась грусть.

      «Скоро они меня заберут. Отсюда», – подумал.

      Но что-то было не так. Пытаясь понять, я посмотрел под ноги, и взгляд пал на переливы солнца в стекле камня.

      «Здесь? Чего-то нет, – забеспокоился. – Точно, без него на задание не смогу отправиться».

      И начал искать ускользающий образ непонимания того, что мне было нужно.

      «Что же это?» – бродя по окрестности, всматриваясь, искал.

      В узорах песка разноцветных оттенков между камнями, их выемок форме, в его пыли на них, её в трещинках скал. В камней наносах, с ними вперемешку, земли холма между травами.

      «Что это? Чего не было?»

      Спустился вниз и побрел, глядя вокруг: возле камней и напротив них дерева, мимолетом рассмотрев каждого волокна его без коры иссохшей борозды насекомых трапез, к морю направился. Сел на камни и в каждой волны приливе, видя, как играют в их глубинах лучи, пытался найти память утерянного в уносящем мягкостью касаний ветра соленого ритме.

«Что же это такое? – он задумался, переведя голову вдаль на дальние острова. – Там?»

      Вдруг сзади, вдали, услышал вибрации звенящего тонко звучания.

      «Что это?» – заинтересовался и направился в сторону источника, туда, где все казалось знакомым.

      «Снова здесь?»

      Увидев, как темный туман светом теней рассеивается, растворяя камни, открывая путь в грот напротив остова растения, пришел ближе и заглянул с любопытством. На другом конце грота зелень леса колыхалась ветром, в солнечном дне купаясь.

      «Да!» – что-то узнавая, но все же ускользающее, обрадовался и понесся на ту сторону.

      Он ощутил запахи вкуса сырости почвы и мха, зелени видел отблески цвета растений на темных стенах пещеры, рисуемые солнцем спокойствия узоры, и вдруг к нему навстречу прилетело нечто интересное, невиданное и непонятное, и, совершив круг перед ним, направилось в чащу, жужжа и переливаясь телом в лучах.

      «Что это?»

      Побрел он за ним заинтересованно сквозь заросли, пока оно в них не исчезло. Быстрое движение в листве – и хвост чей-то, того, кто прятался за пнём. Наблюдая по сторонам, счастливея каждым звуком и движением, снова ощутил знакомый звон совсем рядом и вышел из зарослей, за ним следуя, всё больше наполняясь гулом водопада, пришел к воде, у которой росло большое разлогое дерево с пышной кроной.

      «Под ней? В её траве-зарослях?»

      Он сел в тени его, облокотившись телом о кору и наблюдая за озером, задумался о чем-то памятью, образами, ускользавшими всегда, когда к ним возвращался раз за разом.

– Оденься, – сказал поблизости голос. Кто-то набросил на меня сверху белую ткань, которая на мгновение закрыла взор, спадая вниз по телу. – Простудишься тут голышом бегать.

      Полукруг лица с вытянутым подбородком, копна седых волос на длинной голове, бородка тонкая с усами и круглых глаз хитрый взгляд добрый. Он был мне знаком. Но когда?

– Я что-то потерял. Не помню что, – сказал ему растерянно и понуро, и тот ответил, улыбнувшись спокойствием:

– Не беда. Вот оно. Не теряй снова его, – протянул мне жёлудь. – Возьми. Идем…

      И, похлопав по плечу, направился по тропинке между толстыми стволами вьющихся вверх трав к избушке, едва заметной в кронах зарослей вдали возле скал.

      Посмотрев в ладони на дубовое зёрнышко, я увидел, как оставаясь плодом он растет и одновременностью форм оставаясь в руках охапке ладоней выросши, звенит в ветре листвой.       С радостью, меня наполнившей теплом, я услышал шорох и посмотрел в сторону. У дерева, где находился недавно, стояло странное создание с пушистой шерсткой черной и хвостом, прислушиваясь острыми ушами-треугольниками к лесу. Оно село под его кроной, зевнуло и легло, закрыв глаза. Услышав, как я сомкнул едва слышно ладони, держа вернувшееся ко мне, не спеша перевел взгляд в мою сторону. Наши взгляды встретились.

Глава 4

Тряся длинным пером павлина, торчащим из шляпы, одетый в пёстрое убранство с цветочными мотивами и пышными рюшами, на сцене выплясывал тучным телом бард. Притаптывая на месте, он бренчал на лире, переливами мелодий струн аккомпанируя своей песне. Увлеченно и улыбчиво, распевал текст баллады, поглядывая на посетителя за барной стойкой. Как только тот начинал рассказывать историю, бард подхватывал её музыкой, время от времени замолкая, чтобы выждать очередную часть рассказа бедолаги.

Облокотившись всем телом на доску стойки, склонившись сонно над опустошенной чашкой, которой не давал бармен быть ненаполненной долго, восседал с последних сил, преклонных лет человек в грубо сшитых из дырявой парусины штанах и куртке, накинутой на голое тело. Выбеленная годами в штормах и на ветре его задубевшая одежда казалось сделана полностью из соли. Ноги же были без обуви.

– Жил творец на белом свете, речи которого лились жизни потоками, лишенными пауз и остановок. Без препятствий образы и формы его рассказов в разуме слушателей двигались ритмом воли, души их окрыляя, – запел бард, когда старый мужчина с трудом вымучил свое предложение.

– Как бы я. Ни старался, – продолжил гость, краем уха прислушавшись к сцене, – Не удалось. Не знаю что. Делать надо, чтобы. А, ведь, были. Такие тексты, что.

– Но случилась беда. Богиня Грамматики обратила свой взор, на него злая. Появилась перед ним, заявив: «Твои мысли слишком свободны. Людям летать негоже», и ударив костяным посохом, наслала на него проклятие, – снова завел песню музыкант, пытаясь уберечь слух и нервы своего коллеги от таких дивных изречений.

Старик повернул голову к помосту и дослушав с удовольствием до конца, продолжил свой печальный рассказ, состоявший из изломанных фраз, потерявших любой смысл.

– Рассыпала семян пригоршню черных среди текстов его – запятых. Стали они приговором: между каждым его словом каменным забором. «Ходить вам всем пешком отныне!» – изрекла Богиня, и творца сковали острыми цепями подлежащие и сказуемые, сорвавшиеся с её уст злобным заклинанием, – не унывал бард, выдержав напор хаоса слов посетителя, и повторяя его речи своим исполнением.