СНЕЖНАЯ РОЗА ГАВАЕВ

— Доброе утро, Кахи, — сказала она, улыбнувшись в ответ. — Вы рано.

— Старики рано встают, — ответил он, отхлёбывая чай. — Молодые вообще не спят. А вы, доктор Снигерева, выглядите так, будто вообще не ложились.

Она смутилась — слишком точно он попал. Но вместо того чтобы отшутиться, она вдруг спросила:

— Кахи, вы верите, что океан… живой? Что он помнит людей?

Он посмотрел на неё поверх кружки. Глаза у него были тёмные, глубокие, и в них, как в старой воде, угадывалась такая глубина, какой не бывает у молодых.

— Живой, — сказал он просто. — Мой дед говорил, что океан — это большое сердце, которое бьётся под водой. Он помнит всех, кто в него входил. Помнит их имена, их лица, их песни. И тех, кто утонул, он не отпускает. Он держит их тепло.

— А если кто-то просто… исчез? — спросила Алена. — Корабль пропал. Без следов. Люди думают — может, он никогда туда не доходил.

Кахи поставил кружку на стол и посмотрел на океан.

— Океан ничего не выбрасывает, — сказал он. — Если человек ушёл в воду — вода его держит. Иногда на дне, иногда в памяти. Но он не исчезает. Просто ждёт, пока его найдут.

Он перевёл взгляд на неё, и его улыбка стала чуть грустной.

— Вы, наверное, ищете своего отца, доктор Снигерева.

Алена почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Откуда вы…

— Просто знаю, — перебил он мягко. — Такие вещи видно. Когда человек ищет в океане не данные, а кого-то — это видно по глазам. — Он помолчал, потом добавил: — Я работаю в этой станции двадцать лет. Я видел, как сюда приезжали учёные. Хорошие, умные. Они искали бактерии, течения, минералы. Но вы — вы ищете другое. И океан это чувствует. Он открывает таким людям то, что прячет от остальных. Только будьте осторожны: всё, что он открывает, имеет цену.

Он поднялся, допил чай и положил на стол несколько купюр. Перед тем как уйти, он остановился.

— Катер сегодня всё равно не выйдет, — сказал он. — Так что не спешите. Погуляйте. Послушайте. Остров сам скажет, когда будет время. — Он улыбнулся. — А если захотите настоящего кофе — заходите ко мне в лабораторию. Там варит машина, которую я сам собрал. Лучше не пробовали.

Он ушёл, а Алена осталась сидеть, глядя на океан. Кофе остывал в кружке, но ей было всё равно. Она думала о том, что сказал Кахи: «Океан ничего не выбрасывает». И о деревянной акуле со снежной розой на боку — о проводнике между мирами, который лежал у неё в кармане, тёплый, как живой. Она внезапно почувствовала, что этот остров не случайно выбрал её. И что всё, что здесь происходит, — не случайно. Просто цепочка, которую пока не видно целиком.

После обеда она заставила себя открыть ноутбук. Нашла станцию, связалась с координатором. Утвердила список оборудования для завтрашнего погружения: акваланги, баллоны, маски с диоптриями, подводные фонари и камеры. Всё было стандартно, всё было знакомо — и в этом знакомстве она искала спасение от того, что клубилось внутри неё.

Она разложила на столе карты глубин. Район исследований — термальные поля примерно в десяти милях от побережья. Она провела пальцем по карте, изучая рельеф дна, и вдруг заметила то, чего не замечала раньше: в самой середине поля, на глубине около сорока метров, рельеф образовывал странную аномалию — резкое изменение, похожее не на естественный разлом, а на правильные очертания. Как будто на дне лежало что-то рукотворное. Она прищурилась, приблизила карту. Контуры напоминали силуэт корабля — длинный, узкий корпус, изогнутая носовая часть.

Сердце забилось быстрее. Она заставила себя дышать ровно. Это могло быть что угодно — старый каркас, затонувшая баржа, даже просто игра света и грунтовых волн. Она наложила сетку координат и сверила с данными порта Хило. То, что она увидела, заставило её похолодеть: координаты аномалии почти точно совпадали с последним сигналом «Атлантик Роуз» — корабля её отца, зафиксированным двадцать три года назад.

Она долго сидела неподвижно, глядя на экран. Потом закрыла ноутбук, встала и подошла к окну. Океан был синим, спокойным, бесконечным. Где-то там, на глубине сорока метров, лежал корабль. И она знала — с той самой уверенностью, которая не требует доказательств, — что завтра она пойдёт туда.

В четыре часа она позвонила в лабораторию и попросила Кахи показать ей станцию. Он встретил её у входа — одноэтажного здания, которое больше напоминало бунгало, чем научный центр, но внутри оказалось светлым, чистым и пахло озоном и реактивами. Кахи провёл её по коридору, мимо карт глубин и фотографий подводных ландшафтов, и показал комнату, где хранилось оборудование для погружений: акваланги, баллоны с воздухом, гидрокостюмы, маски, фонари, подводные камеры.

— Всё проверено, — сказал он, поглаживая баллон. — Но вы, я вижу, всё равно перепроверите.

Алена улыбнулась и действительно принялась проверять: продувку, давление, ремни, клапаны. Это была её работа, её ритуал, её медитация. В этих механических, точных движениях был покой, которого не было в разговорах с Джеймсом.

— Вы завтра идёте на глубину? — спросил Кахи, стоя в дверях и наблюдая за ней.

— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — В район термальных полей.

Он помолчал, потом сказал тихо:

— Там, где вы собираетесь погружаться… местные рыбаки не ходят. Течения опасные, и рыба туда не заходит. Говорят, там слишком тихо. Как будто вода спит. — Он сделал паузу. — Но если вы решили — я не буду вас отговаривать. Океан сам решает, кого пускать. А вам он, кажется, уже открыл дверь.

Алена обернулась, удивлённая его словами. Но Кахи уже улыбался своей мягкой улыбкой и жестом приглашал её в комнату с чайником.

— А теперь попробуйте мой кофе, — сказал он. — Обещал же.

Они сидели на маленькой кухне при лаборатории, пили настоящий кона-кофе из глиняных кружек и смотрели, как за окном садится солнце. Кахи рассказывал ей об острове: о богине Пеле, которая живёт в кратере Килауэа и в ярости превращается в старуху, о том, почему нельзя уносить с собой куски лавы, о легенде про «снежную розу» — цветок, который, по преданию, растёт только на Большом острове, выше линии облаков, где вулканический пепел смешивается со снегом.

— Снежная роза, — повторила Алена, и сердце её дрогнуло. — А вы когда-нибудь видели её?

— Никто её не видел, — ответил Кахи, помешивая кофе. — Потому что она цветёт не для всех. Только для тех, у кого есть дар видеть то, что скрыто. Мой дед говорил, что тот, кто найдёт снежную розу, найдёт и своё сердце. Или потеряет его навсегда. — Он посмотрел на неё с той же всезнающей мягкостью. — А вы, доктор Снигерева, похоже, уже на полпути.

Алена допила кофе и поблагодарила его. Она вышла на улицу, когда солнце уже касалось горизонта, и океан горел золотом. Она постояла, глядя на воду, и снова ощутила тот странный трепет — как будто океан поднял на неё глаза.

Вечером она снова вышла на пирс. Просто так — воздух был тёплым, звёзды — крупными, и ей не хотелось сидеть в номере. Она села на край пирса, свесив ноги над водой, и смотрела, как лунная дорожка бежит по океану, разбиваясь о волны.

Мысли о нём не уходили. Она прокручивала в голове поцелуй — раз, другой, третий. Тепло его губ, солёный привкус, силу его ладони, лежащей на её спине. Она чувствовала, как кровь теплеет, как что-то сжимается внутри, как она краснеет в темноте, как девочка. «Ты ведёшь себя нелепо», — сказала она себе вслух. Но голос прозвучал как-то неубедительно даже для неё самой.

«Это неизбежно», — эхом отозвалась луна.

Она легла спать поздно. И во сне снова пришёл он — стоял в воде по колено, с деревянной акулой в руке, и смотрел на неё янтарными глазами. Он молчал. Просто ждал. И она шла к нему — через тёплую, светящуюся воду, через ночь, через все свои страхи. Шла, и не боялась.

Проснулась она от света — яркого, белого, льющегося в окно. Солнце стояло уже высоко. Она села на кровати, чувствуя странную лёгкость, и сразу посмотрела на тумбочку. Деревянная акула лежала на месте. Она взяла её, провела пальцем по вырезанной розе — и улыбнулась, сама не зная почему.

За окном ждал океан. И завтра — завтра она пойдёт на дно, туда, где лежит её прошлое. А пока — пока у неё был этот день: тёплый, солнечный, полный ожидания. Она оделась, вышла на балкон и сделала глубокий вдох. Где-то впереди, за сверкающей водой, ждала правда. И она была готова идти ей навстречу. Но прежде чем идти навстречу правде, она должна была справиться с тем, что клубилось внутри неё, — с этим новым, неизведанным чувством, которое росло и не помещалось в привычные рамки. И она поняла, что это не страх. Это было предвкушение. Как перед погружением в глубину, когда стоишь на борту, смотришь на тёмную воду и знаешь — там, внизу, тебя ждёт что-то, что изменит тебя навсегда.

Она оделась и, вместо того чтобы остаться в номере, спустилась к воде. Села на песок, глядя на океан, и попыталась разобраться в себе. Она была учёным. Она привыкла к логике, к порядку, к контролю. Но всё, что происходило с ней с момента приезда, не подчинялось никакой логике. Поцелуй. Светящаяся вода. Дрожь в глубине. Деревянная акула со снежной розой. Загадочный журналист, который знал о ней больше, чем она сама. Совпадение? Слишком много совпадений. Или — как она всегда говорила — случайностей почти не бывает.

Она смотрела на воду и думала об отце. Об «Атлантик Роуз». О том, что завтра, возможно, она увидит его корабль — ржавый, обросший водорослями, лежащий на дне. Она боялась этого. И в то же время жаждала. Какая-то часть её, та самая, что всю жизнь искала ответы, тянулась к этой встрече, как цветок к солнцу.

Она подняла с песка маленькую белую ракушку — такую же гладкую, как та, что дал ей Джеймс, — и сжала её в ладони. Потом встала, отряхнула песок и пошла обратно в номер. У неё был план. И завтра она начнёт его выполнять.

На следующее утро она стояла на пирсе в шесть утра — собранная, серьёзная, в гидрокостюме, поверх которого был надет пояс с грузами. Рядом с ней стоял Ноа — молодой водолаз, которого прислал Кахи. Он был коренастым, с кожей цвета тёмной бронзы и спокойными глазами, и держался с той уверенностью, которая приходит только от опыта. Оборудование они проверили вдвоём — молча, быстро, деловито.

— Течение на дне слабое, — сказал Ноа, проверяя клапан. — Видимость хорошая. Но в районе аномалии вода ведёт себя странно. Я туда не хожу. Даже рыбаки не ходят.

— А я пойду, — ответила Алена, и в голосе её не было сомнений.

Ноа посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул.

— Тогда я иду с вами. До аномалии. Дальше — сами.

Они вышли в море на катере, который пригнал Кахи. Солнце только вставало, и вода была гладкой, как зеркало. Алена стояла на носу, глядя вперёд, и чувствовала, как сердце бьётся ровно и сильно. Она была готова. Что бы ни ждало её на дне — она была готова. Океан звал её. И она шла.

Минут через двадцать катер замедлил ход. Ноа заглушил двигатель, и они закачались на лёгкой зыби. Алена посмотрела на эхолот: сорок метров. Ровно внизу, под килем.

— Здесь, — сказал Ноа, и в его голосе послышалось что-то похожее на неохоту. — Я предупреждал: дальше не пойду. Жду вас здесь, наверху. Если через сорок минут не вынырнете — у меня есть якорь и телефон береговой охраны.

Алена кивнула, не отводя взгляда от тёмной воды. Она надела маску, проверила подачу воздуха, закрепила на поясе фонарь и камеру. Пальцы работали привычно, точно, хотя сердце колотилось, как у пойманной птицы. Она перехватила последний взгляд Ноа — странный, долгий, с каким-то чуть ли не сочувственным выражением.

— Сноу, — сказал он вдруг на местном наречии, и Алена не поняла, что это значит. Потом он пояснил по-английски: — Это место. Когда-то давно здесь утонул корабль. Старики говорят — он приходил сюда не случайно. Он нёс на дно то, что не должно было подняться. — Он помолчал. — Алоха, доктор.

— Алоха, — ответила она.

И шагнула за борт.

Вода приняла её мягко, как принимает мать. Алена выровняла дыхание, сделала контрольное погружение на глубину пары метров, проверила компенсатор — всё было в порядке. Потом начала опускаться. Солнечный свет ещё пронизывал толщу, но чем глубже она шла, тем темнее становилось вокруг. Синева сгущалась, как чернила, разведённые водой. На глубине двадцати метров она включила фонарь, и его луч выхватил из тьмы серые силуэты кораллов, покачивающиеся водоросли, тёмные расселины дна.

На глубине тридцати метров она увидела его. Сначала — неясное тёмное пятно, потом — очертания, потом — корпус. Он лежал на боку, полузасыпанный песком, обросший сеткой водорослей и ракушек. Ржавый, древний, величественный. На борту, там, где краска ещё держалась, угадывались буквы. Алена подплыла ближе. Луч фонаря выхватил их из тьмы, и сердце её остановилось, а потом забилось снова — с такой силой, что зашумело в ушах.

«Атлантик Роуз».

Она замерла, зависнув в воде, и смотрела на эти буквы, пока у неё не защипало глаза. Двадцать три года. Двадцать три года она ждала этого мгновения. Корабль её отца. Корабль, который унёс его в бездну. Он был здесь. Всё это время он был здесь.

Она медленно поплыла вдоль корпуса, ведя рукой по обросшей обшивке. Где-то в середине, там, где когда-то был, наверное, вход в трюм, зиял тёмный проём. Луч фонаря ушёл внутрь, и Алена, помедлив лишь секунду, поплыла туда.

Трюм был почти пуст. На дне, присыпанный песком и илом, лежал продолговатый предмет, закутанный в истлевшую ткань. Алена подплыла к нему, опустилась на колени в мягкий ил и осторожно развернула ткань. Внутри оказался кристалл размером с ладонь. Он был тёплым — не от глубинного тепла, а какой-то своей, внутренней теплотой, — и переливался всеми оттенками золота и изумруда. От него исходило мягкое свечение, которое в этой темноте выглядело чудом.

Алена взяла его в руки. И в тот же миг её пронзила вспышка — короткая, ослепительная, как удар молнии. На мгновение она увидела лицо отца — улыбающегося ей сквозь толщу воды, живое, настоящее, — и услышала его голос, низкий, спокойный, каким он был при жизни:

«Ты нашла меня, дочка. Теперь беги».

Она очнулась от того, что у неё стучало в висках, а маска запотела. Кристалл лежал у неё в ладони, тёплый, пульсирующий, как сердце. Алена сжала его, сделала глубокий вдох из регулятора и стала подниматься — медленно, останавливаясь на каждой остановке декомпрессии, потому что инстинкт учёного не позволял ей забыть о безопасности даже в этот миг.

Она вынырнула рядом с катером. Ноа подал ей руку, помог забраться на борт. Алена сняла маску, откинула капюшон и посмотрела на кристалл, который сжимала в руке. Он светился даже под солнцем — мягко, золотисто, как будто внутри него горел маленький огонь.

— Это принадлежало моему отцу, — сказала она, и голос её дрогнул. — Это его корабль. Он был там. Все эти годы он был там.

Ноа не сказал ничего. Он только смотрел на кристалл долгим, странным взглядом, и в глазах его было что-то — узнавание, или предчувствие, или древнее знание, которому не нужно слов.

Они вернулись в Кону молча. На причале Алену ждал Кахи — он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как катер швартуется. Когда Алена сошла на пирс, он подошёл к ней и посмотрел на кристалл, который она держала в руке. В его тёмных глазах мелькнуло что-то — он быстро отвернулся, но Алена успела заметить: он не удивлён.

— Вы знали, что он там, — сказала она тихо.

Кахи помолчал, потом ответил:

— Все в этой бухте знают, что там лежит «Атлантик Роуз», доктор. Вопрос был не в том, где она. Вопрос — кто осмелится до неё дойти. — Он поднял на неё глаза, и в них было уважение. — Сегодня осмелились вы.

Она сжала кристалл в ладони. И почувствовала, как он пульсирует в такт её сердцу.

В её кармане, рядом с деревянной акулой, по-прежнему лежал сухой лепесток «снежной розы». И только вечером, дома, разворачивая его, она заметила то, чего не замечала раньше: лепесток стал тёплым. И от него пахло океаном.

Алена стояла у окна, сжимая в одной руке кристалл, в другой — лепесток снежной розы, и смотрела на тёмную воду. Океан ждал. И что-то подсказывало ей: это только начало.

«Теперь беги», — сказал отец.

Но бежать было некуда. Она уже была здесь. И она не собиралась отступать.

Глава 3. Соль на губах

«В глубине океана нет лжи. Там всё настоящее — даже то, что мы хотим забыть. Но когда ты смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя, и она уже знает твоё имя. Она знала его задолго до твоего рождения. Она ждала тебя все эти годы, и соль на твоих губах — это её поцелуй, её напоминание о том, что ты принадлежишь ей».

Алена проснулась с таким ощущением, будто её тело кто-то выжал, как мокрую тряпку. Мысли о вчерашнем дне — о погружении, о корабле на дне, о кристалле, о поцелуе на светящейся воде — не давали покоя, крутились в голове, как льдины в полынье. Она перевернулась на другой бок, пытаясь поймать ускользающий сон, но в голове звучал его голос: «Я чувствую тебя. Это неизбежно». И голос отца: «Теперь беги». Два голоса — живой и мёртвый — переплетались, как две струи одной реки, и оба вели её куда-то, где она ещё не была.

Вздохнув, она встала и направилась в душ, надеясь, что холодная вода смоет наваждение. Но лёгкая дрожь, пробегавшая по коже, когда она вспоминала его прикосновение, осталась. Она провела пальцами по губам — они всё ещё хранили тепло его губ. На коже, там, где он касался её шеи, ей всё ещё чудился след — невидимый, но явственный, как будто океанская соль отпечаталась на ней и не желала смываться.

«Научная экспедиция, Алёна. Ты здесь для работы, — сказала она своему отражению в зеркале. — А не для того, чтобы таять в объятиях незнакомого журналиста, который пахнет морем и опасностью». Но отражение лишь усмехнулось в ответ — её глаза блестели тем самым предвкушением, которое она так старалась подавить. Отражение знало правду. Отражение всегда знало правду — оно не умело врать, в отличие от неё.

Она оделась в лёгкие брюки цвета хаки и свободную белую блузу, накинула поверх тонкий кардиган — для неё уже стало привычным защищаться от солнца, которое здесь было совсем не петербургским. Затем она засунула в рюкзак ноутбук, блокнот и, помедлив, деревянную фигурку акулы. Ещё помедлив — положила рядом кристалл, обёрнутый в шёлковый платок. Она была учёным: найденный минерал нужно было изучить. Найти его происхождение, состав, свойства. А ещё — понять, почему он пульсирует теплом, как живое сердце, и почему ей кажется, что он узнал её. И почему вчера, стоило ей взять его в руки, она услышала голос отца. Она не верила в чудеса — она верила в данные. Но данные вчера вели себя так, будто их писал кто-то очень старый и очень терпеливый.

Она застегнула рюкзак, повесила на плечо и, уже у двери, остановилась. Вернулась, открыла рюкзак и вытащила из бокового кармана сухой лепесток «снежной розы», который носила с собой с самого Петербурга. Она подержала его на ладони. Он был тёплым — не от тепла руки, а какой-то своей, внутренней теплотой, как будто за эти дни он впитал в себя жару острова и ожил. Она сунула его в карман брюк, рядом с деревянной акулой, и вышла.

Лаборатория располагалась на окраине Коны, в одноэтажном здании, которое больше напоминало бунгало, чем научный центр. Но внутри было чисто, светло и пахло озоном и реактивами — этот запах был таким привычным, что Алена сразу выдохнула. Здесь был её мир. Мир пробирок, микроскопов, точных чисел. Мир, в котором не было места ни кристаллам, светящимся, как живые, ни голосам из глубины, ни мужчинам с янтарными глазами.

Алену встретили Кира и Малиа — две молодые гавайские лаборантки, энергичные, с живыми глазами и цветами в волосах, которые сразу же начали засыпать её вопросами о методиках: как она отбирает пробы, каким софтом пользуется для обработки данных, сколько времени занимает анализ биолюминесцентных культур. Алена отвечала рассеянно, привычно, одной частью сознания следя за тем, чтобы не выдать своего волнения, а другой — думая о кристалле, лежащем в рюкзаке. Она чувствовала его тепло даже сквозь ткань — как будто он звал её, как будто ему не нравилось быть запертым в темноте.

Кахи вышел из подсобки с чашкой кофе и, увидев её, улыбнулся своей мягкой улыбкой.

— Доктор Снигерева! А я думал, вы ещё отдыхаете после вчерашнего погружения. — Он поставил кофе на стол и понизил голос: — Ноа рассказал мне, что вы нашли. Корабль. И то, что вы оттуда привезли.

Алена почувствовала, как кровь приливает к щекам. Кожа у неё была светлой, северной, и румянец на ней был предательски заметен — как позорное пятно.

— Я хотела изучить это в лаборатории, — сказала она осторожно. — Если вы не против.

Кахи оглянулся на девушек — те увлечённо раскладывали пробирки на соседнем столе, делая вид, что не слушают, — и кивнул.

— Идёмте. У нас есть спектроанализатор. Правда, старенький, но для образца с такой глубины — пригодится.

Он провёл её в соседнюю комнату, заставленную приборами. Пахло здесь озоном сильнее, и гудел вентилятор. Алена достала кристалл, развернула шёлковый платок, и комната сразу озарилась мягким золотистым светом. Даже сквозь тусклый люминесцентный свет лаборатории было видно, как он переливается, как внутри него колышутся вспышки, похожие на маленькие зарницы. Казалось, в камне дышит что-то живое.

— Невероятно, — прошептала Алена, поднося кристалл к спектроанализатору. — Он реагирует на свет. И, кажется, на присутствие людей.

Она закрепила кристалл в держателе, включила прибор. По экрану побежали цифры, графики, кривые. Алена смотрела на них, и внутри неё нарастало недоумение. Состав не укладывался ни в одну известную ей кристаллографическую схему. Кремний, кислород, следы металлов — но их пропорции, их решётка были невозможны. Так не бывает в природе. А может, просто её знаний не хватало, чтобы понять. Она перепроверила калибровку, прогнала измерительный луч по эталону — прибор был точен. Значит, ошибка была не в приборе. Ошибка была в самом камне.

— Странно, — сказала она вслух, скорее себе, чем Кахи. — У него нет чёткой симметрии. Как будто его структура… меняется. — Она провела пальцем по экрану, увеличивая один из пиков. — Или прибор барахлит.

Кахи подошёл ближе, и в тот же миг кристалл вспыхнул ярче, а в воздухе раздался низкий гул — протяжный, вибрирующий, как пение множества голосов. Лаборантки в соседней комнате разом подняли головы, и Кира что-то испуганно спросила у Малии на гавайском.

— Он откликается, — сказал Кахи, и в его голосе послышалось что-то благоговейное. — Он узнаёт кровь.

— Кровь?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его тёмных глазах, глубоких, как старая вода, что-то шевельнулось.

— Моя бабушка была хранительницей преданий, доктор. Она говорила: есть камни, которые не находятся, а приходят. Которые ждут своего человека и открываются только ему. — Он покачал головой. — Этот камень ждал вас. Это видно. Мой народ говорит: такие камни — это сердце старого мира. Они помнят то, что люди забыли. И они не любят, когда их находят чужие.

Алена хотела спросить ещё, но в этот момент зазвонил её телефон. Она взглянула на экран — незнакомый номер, местный, код 808. Она ответила:

— Да?

— Алена? — Голос в трубке был мужским, низким, с лёгкой хрипотцой, и от одного только звука его у неё перехватило дыхание. — Это Джеймс. Я не вовремя?

— Нет, — ответила она, чувствуя, как щёки снова заливает краска, и мысленно проклиная себя за то, что не может совладать с этим идиотским румянцем. — Я как раз в лаборатории. Изучаю находку.

— Какую находку?

Она помолчала, решая, говорить или нет. Но голос отца вчера сказал «беги», а интуиция подсказывала, что перед этим человеком нельзя прятать то, что нашлось на дне. И потом — она уже доверилась ему на светящейся воде. Обратной дороги не было.

— Я погружалась в район «Атлантик Роуз», — сказала она тихо, прикрывая трубку ладонью. — Я нашла корабль отца. И из трюма подняла кое-что. Кристалл. Он светится. И, кажется, он связан с этим островом.

В трубке повисло молчание. Такое долгое, что она уже решила, что он отключился. Потом он сказал — и голос его изменился, стал напряжённым, собранным, как у человека, который входит в режим опасности:

— Алена. Ты сейчас одна?