СНЕЖНАЯ РОЗА ГАВАЕВ

— Это солнце, — сказала она себе. — Это просто солнце.

— Доктор Снигерева? — вежливо спросил гаваец, перехватывая её взгляд. — Вы в порядке?

— Да, — ответила она. — Да, всё в порядке. Просто… долгая дорога.

Он кивнул, понимающе улыбнулся и повёл её к машине. Запах жасмина и соли витал в воздухе. Океан ждал её за пальмами — огромный, синий, живой.

И кто-то ждал её в океане.

Она ещё не знала его имени. Но океан уже знал её. И снежная роза в её кармане — та самая, невозможная, выросшая из ниоткуда, — наконец-то нашла свою почву.

Впереди был остров. Впереди была тайна. Впереди была любовь, которая сожжёт её дотла, — или возродит из пепла.

Океан умеет ждать. Но он умеет и напоминать о себе.

Алена Снигерева ступила на землю Большого острова — и не знала, что с этой секунды её жизнь навсегда изменилась. Что снежная роза, которую она везла в кармане, не отпустит её. Что древние боги, спящие в вулканах, уже открыли глаза. И что где-то в тени — на пирсе, в кафе, в тёмной воде у рифа — уже ждёт тот, кто произнесёт её имя так, как умеют произносить только те, кто ждал всю жизнь.

До конца этого ответа она ещё не знала ничего из этого. Она стояла на тёплой земле, вдыхала сладкий воздух и смотрела на синюю бесконечность океана. И впервые за двадцать лет — с тех пор, как пропал отец, — ей показалось, что она пришла домой.

Океан принял её. Океан всегда принимает своих.

Глава 1. Одинокая волна

«Путь в тысячу миль начинается с одного шага. Но иногда этот шаг отбрасывает тебя на десять тысяч лет назад — в самое сердце того, что ты так старательно пыталась забыть. Одинокая волна не разбивается о берег. Она ждёт. Она набирает силу. Она возвращается. Так и чужой взгляд: он приходит к тебе задолго до того, как ты увидишь его обладателя».

Кондоминиум «Magic Sands» стоял в пяти метрах от океана, и это было одновременно его главным достоинством и главной опасностью. Алена поняла это в первую же минуту, как переступила порог номера: одна из стен была сплошным стеклом, выходящим прямо на воду, и стекло это распахивалось, превращая гостиную в открытую террасу. Тот, кто проектировал это здание, знал, что делает: он не строил дом для туристов. Он строил клетку, в которую хочешь попасть сам и из которой не хочется выходить.

Алена стояла на балконе, сжимая в руках чашку с ещё не остывшим кофе, и смотрела на бескрайнюю синеву Тихого океана. Она приехала три часа назад. Успела разобрать вещи, принять душ, переодеться в лёгкие льняные брюки и белую блузку, наскоро перекусить в маленьком кафе на первом этаже и — наконец позволить себе выйти на балкон. Вещи были разобраны, ноутбук заряжался на столе, папка с документами лежала нетронутой. Институт, декабрь, слякоть, завывания Лебедева — всё это было за тысячи миль отсюда, и, стоя над синей бездной, Алена почти верила, что всё это ей приснилось. Почти. Потому что одна деталь в номере не давала ей покоя: стёкла на балконной двери были вымыты до блеска с внутренней стороны, а с наружной — на высоте человеческого роста — отпечаток ладони. Чей-то, слишком ровный, слишком свежий. Она стёрла этот факт как незначащий, но мозг уже записал его — на полку, где лежали недоукомплектованные до конца версии, чтобы достать их, когда понадобится.

Солнце стояло высоко, и его свет был не здешний, не европейский — какой-то обильный, жирный, золотой. Пальмы качались на ветру, бирюзовая вода казалась жидким стеклом, а белый песок пляжа был настолько чистым, что хотелось сбежать вниз босиком. Откуда-то доносился запах цветов — сладкий, густой, почти осязаемый, как будто воздух был замешан на мёде. Алена сделала глоток кофе, закрыла глаза и почувствовала, как солнце впитывается в кожу — медленно, глубоко, как вода в сухую землю.

«Ты здесь не в отпуске, — напомнила она себе. — Ты здесь по работе. Экспедиция. Данные. Термальные источники. Погружения. Не расслабляйся».

Но расслабиться было легко. Воздух был тёплым, как парное молоко. Океан дышал ровно — и от этого дыхания, казалось, поднимались вверх тепло и влага, ложившиеся на лицо невидимыми ладонями. Она чувствовала, как напряжение последних недель — нет, лет — медленно отпускает её плечи. Как разжимается стиснутая челюсть. Как тает где-то за грудиной тот ледяной ком, с которым она жила столько времени, что уже и не помнила, каково это — жить без него.

Она открыла глаза и посмотрела на океан.

И в этот момент — в этот самый момент — она почувствовала его.

Не увидела. Не услышала. Почувствовала. Взгляд. Тяжёлый, тёплый, пристальный — он коснулся её спины между лопаток, как прикосновение руки. Она вздрогнула, резко обернулась и увидела в проёме балконной двери мужчину.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, в котором было всё сразу: любопытство, насмешка, узнавание и ещё что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание и почему-то вспыхнули щёки. Он был высоким. Широкоплечим. Загорелым до бронзового оттенка — но загар его был не курортный, песочного цвета, а тёмный, глубокий, с золотистым отсветом, как у людей, которые годами живут под южным солнцем, а не приезжают на две недели. Волосы — коротко стриженные, русые, выгоревшие почти добела на солнце. И глаза — светло-карие, почти янтарные, с золотыми искрами, которые плясали в них, как блики на воде.

«Ты видела его во сне», — шепнул кто-то внутри. «Это он. Тот самый. Из сна». Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось быстро-быстро, как птица в клетке. Алена сглотнула и заставила себя дышать. Ей показалось — или это правда было так? — что в его лице было что-то знакомое до боли, до дрожи, как будто она знала его тысячи лет. Как будто не он только что вошёл в её номер, а она вошла в его жизнь задолго до этой встречи.

— Мисс Снигерева? — Голос был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, которая, казалось, смешивалась с шумом прибоя, доносившимся снизу. — Простите, я, наверное, не вовремя.

Она молчала, сжимая руку с чашкой так, что костяшки побелели. Он был здесь. В её номере. Откуда? Как? Она была уверена, что закрывала дверь. Впрочем — отпечаток ладони на наружном стекле, аккуратный до странности, вдруг встал на своё место. Она успела заметить это, даже не думая, — глаза работали сами, как работают у человека, который всегда считал наблюдение лучшей защитой.

— Я Джеймс Патрик, — он сделал полшага вперёд, из тени в свет, и улыбнулся — чуть заметно, одними уголками губ. Улыбка у него была... опасная. Не в смысле угрозы. В смысле обещания. — «Сан-Франциско Кроникл». Мы договаривались о встрече на завтра. Но я проходил мимо и решил, что не грех представиться лично. Ваш научный руководитель, профессор Лебедев, был так любезен, что отправил мне ваше расписание.

— Я не ожидала вас так рано, мистер Патрик. — Голос её прозвучал холоднее, чем она хотела. Холодно — это было её обычное состояние. Она научилась этому за годы работы, за годы обороны. — Боюсь, я ещё не готова к интервью.

— О, это не интервью, — он рассмеялся, и смех у него был низким, приятным, немного хриплым, как шум гальки, перекатываемой волной. Он смеялся по-настоящему, всем существом, и от этого смеха веяло такой жизнью, такой свободой, что Алене на миг стало завидно. — Я просто хотел убедиться, что вы действительно существуете. Профессор Лебедев так восторженно рассказывал о вас, что я подумал: такая женщина не может быть реальной. Русский учёный. Красавица. Да ещё и специалист по глубоководным экосистемам. Обычно таких героинь придумывают для дешёвых романов, а не для экспедиций на дно океана.

Он говорил это с явной насмешкой — но в глазах его читался неподдельный интерес. Не мужской, оценивающий — хотя и он там был, — а скорее профессиональный, живой. Он разглядывал её так, как разглядывают интересную находку, как разглядывают человека, в котором чуют историю. Алена почувствовала, как по коже пробежал холодок. И не от его слов. От того, как он смотрел. Этот взгляд проникал слишком глубоко. Словно он видел её насквозь, читал её мысли, её страхи, её одиночество. Она не привыкла к такому вниманию. В лаборатории все коллеги были либо женаты, либо слишком увлечены наукой, чтобы замечать в ней женщину. Она давно научилась быть невидимой для мужских глаз — это было удобно, надёжно, безопасно. А здесь, под этим ярким тропическим солнцем, она вдруг остро, до боли ощутила, что она — женщина. Что у неё есть плечи, ключицы, запястья, которых можно касаться.

Она скрестила руки на груди — защитное движение, которое она ненавидела в себе и которое делала постоянно.

— Мистер Патрик, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я ценю вашу проницательность. Но у меня нет времени на игры. Через час у меня встреча с командой, мы обсуждаем план погружений.

— Ваша команда, — он кивнул в сторону океана, — это несколько ленивых парней на катере, которые уже час безуспешно ищут по всему пирсу пропавший аккумулятор для гидроакустической станции. Я был там. Видел всё. Катер сегодня в море не выйдет. Поэтому вы совершенно свободны. — Он помолчал и добавил с той же лёгкой улыбкой: — И кстати, тот, кто «пропал», — он не пропал. Его вчера вечером выгрузили на берег, и я своими глазами видел, как его уносили в сторону ремонтной мастерской за рынком. Так что пропажа, скорее всего, «производственная». Или, если хотите, «снабженческая».

Алена уставилась на него, чувствуя, как внутри закипает раздражение пополам с любопытством. Он был прав — откуда-то он знал. Она так и не успела дозвониться до координатора станции, чтобы уточнить детали, но если катер не выйдет...

— Откуда вы знаете про аккумулятор? И про мастерскую?

— Я журналист, — он пожал плечами с таким видом, будто это всё объясняло. — Моя работа — знать. А ещё я любопытный человек. Любопытство — это профессиональная деформация. Я сую нос в чужие дела, потому что не могу иначе. Вот, например, про вас я уже знаю, что вы пьёте кофе без сахара, но с молоком. Что у вас на левом запястье — старые часы с мужским ремешком, наверное, отцовские, и вы их носите, не снимая. Что вы сегодня утром перечитали папку с документами дважды, хотя помните её наизусть. И что сейчас вы решаете, послать меня подальше или всё-таки пойти посмотреть на то, что я хочу вам показать.

Алена открыла рот и закрыла его. Он перечислил всё — часы, кофе, папку. Она машинально посмотрела на запястье, где тускло поблёскивал старый хронометр отца, — она действительно никогда его не снимала. Логика, стоящая за каждым его словом, была прозрачной, как вода у берега: кофе — по засахаренной ложке возле чашки; часы — по вытертому до белизны ремешку; папка — по аккуратно перевёрнутой стопке на столе. Всё честно. Всё на виду. И всё же он произвёл на неё впечатление — не фокусом, а тем, что не стал им хвастаться как фокусом.

— Вы... — начала она.

— Наблюдательный, — закончил он за неё. — Это всё, чем я могу оправдать свою невоспитанность. Признаю. Но если вы согласитесь пойти со мной, я больше не буду пугать вас дедукцией. Обещаю. Ну, почти обещаю.

Он вытащил из кармана маленькую белую ракушку. Идеальной формы, гладкую, как слоновая кость, внутри которой, казалось, сиял какой-то перламутровый свет. Он протянул её ей на раскрытой ладони.

— Это не подарок, — сказал он, видя её колебания. — Это пропуск. Я знаю одно место. Оно не отмечено ни на одной туристической карте. Там океан говорит. Там можно услышать то, что никогда не услышишь с помощью своих приборов. — Он наклонил голову, и в его глазах заплясали озорные искры. — Пойдём. Я покажу вам настоящие Гавайи, а не туристический глянец.

В его словах был вызов. Он проверял её. Оценивал: готова ли этот северный учёный шагнуть в неизведанное. И, к собственному удивлению, Алена почувствовала, как в груди разливается странное, забытое возбуждение.

Она всегда жила по плану. По расписанию. По правилам. Понравилось ей это или нет — это была её броня. Она надела её в пятнадцать лет, когда исчез отец, и не снимала с тех пор. Потому что если следовать правилам — ничего плохого не случится. Если держать всё под контролем — мир не посмеет выбить тебе почву из-под ног. Броня работала. Годы шли. Она защитила диссертацию, получила лабораторию, имя в научных кругах. И одинокая женщина с отцовскими часами на запястье, которая пьёт кофе без сахара и перечитывает документы дважды.

А здесь, на этом острове, под этим солнцем, ей предлагали сломать все правила.

«Не ходи. Это опасно. Ты его не знаешь».

Но внутри неё, где-то под броней, подо льдом, под всеми слоями защиты, что-то шевельнулось. Что-то тёплое. Что-то живое. И это что-то сказало: «Иди».

— Хорошо, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Только я предупреждаю: если это окажется очередной туристической ловушкой, я напишу о вас разгромную статью в научном журнале. И «Сан-Франциско Кроникл» будет упоминаться там как источник лженаучной информации.

Джеймс расхохотался. Его смех эхом отразился от стен кондоминиума и смешался с шумом прибоя — так, что на секунду стало непонятно, где что. Он смеялся не обидно, а с каким-то искренним восторгом, как будто она подарила ему лучший анекдот года.

— А вы, я смотрю, с характером. — Он качнул головой, и в глазах его было одобрение. — Это хорошо. Мне нравятся женщины с характером. С ними всегда интересно. И кстати, мисс Снигерева, — он сделал шаг ближе, и от него пахло морем, кофе и тёплым деревом, — если вы решите писать разгромную статью, я буду вашим самым преданным читателем. Обещаю.

Он повернулся, придерживая дверь, и вышел на лестницу. Алена постояла мгновение, собираясь с духом, потом поставила чашку на перила балкона и последовала за ним. Ракушка осталась у неё в ладони — она успела сжать её, даже не заметив, как. Перламутр внутри неё был тёплым, как будто его только что держали в чьих-то руках.

Они вышли из кондоминиума на тенистую аллею, пробираясь между пышными кустами гибискуса, которые, казалось, были высажены здесь без всякой системы — просто потому, что им нравилось расти. Воздух был тягучим, влажным, пропитанным запахом цветов и вулканической пыли. Солнце безжалостно припекало, и Алена пожалела, что не взяла с собой кепку. Она сняла лёгкую блузку, оставшись в майке, и повесила её на плечо.

Джеймс шёл чуть впереди, уверенно прокладывая путь. Он ловко лавировал между корявыми стволами бананов и огромными, как зонтики, листьями таро. Иногда он оглядывался на неё — проверяя, не отстала ли, — и каждый раз в его глазах плясали те же озорные искры. Он молчал, и Алена не нарушала молчание. Ей было хорошо идти вот так, слушать шорох листьев, чувствовать тёплый воздух кожей, видеть, как свет пятнами ложится на землю сквозь листву.

Она поймала себя на том, что разглядывает его. Загорелые руки, покрытые лёгким золотистым пушком. Широкую спину, перекатывающуюся под тканью льняной рубашки. То, как он двигается — плавно, уверенно, как будто весь мир принадлежит ему. «Не пялься», — сказала она себе. Но смотрела. Не могла не смотреть. Что-то в этом человеке было такое, что цепляло её внимание, как крючок — губу рыбы. Она не могла объяснить это логически, и это её пугало.

Они вышли к небольшой бухте, скрытой от посторонних глаз огромным навесом из застывшей лавы. Она, наверное, тысячу лет назад текла здесь, жидкая, огненная, а потом остыла, превратившись в причудливый чёрный амфитеатр, выходящий к воде. Вода здесь была необычного цвета — тёмно-изумрудной, почти чёрной у берега, и невероятно чистой. На поверхности не было ни одной волны — только лёгкая зыбь, как будто океан дышал. Берег был усыпан не песком, а мелкой галькой, отполированной морем до блеска, цвета слоновой кости и чёрной смолы.

— Здесь, — тихо сказал Джеймс, останавливаясь. — Это место местные называют «Врата Пеле». Говорят, если сесть у воды в полнолуние и ничего не бояться, можно увидеть своё прошлое и будущее. Но сейчас это просто... просто лучший пляж для разговоров.

Он сел на тёплый камень, и Алена, помедлив, села рядом. Она сняла сандалии и опустила ступни в воду. Она была прохладной, но не ледяной — в ней, казалось, смешались холод глубин и жар вулканов. Она смотрела на воду и чувствовала, как внутри неё, медленно, осторожно, расслабляется что-то — что-то, что было сжато годами.

— У меня есть к вам один вопрос, Алена.

Она не обернулась на него, продолжая смотреть на воду.

— Мы только что встретились, мистер Патрик. У вас уже есть вопрос, который нельзя отложить до завтра?

— Есть. — Она услышала, как он подвинулся ближе — зашуршала галька под его ботинками. — Почему вы здесь? Почему океанолог, которая имеет контракты в лучших лабораториях мира, по собственной воле приезжает на этот Богом забытый вулканический остров в самый разгар сезона ураганов? Что вас сюда привело?

Алена задумалась. Она могла бы сказать правду — что она ищет подтверждение своей теории о циклических изменениях в биолюминесцентных бактериях на термальных источниках. Могла бы соврать — что просто любит путешествия. Могла бы отшутиться — что у неё нет выбора. Врать она умела — научилась за годы научных грантов и отчётности. Но почему-то врать именно этому человеку, сидящему рядом на тёплом камне, ей не хотелось. «Быть может, потому, — подумала она, — что он всё равно распознал бы ложь».

Она посмотрела на горизонт, где океан встречался с небом, и сказала:

— Я ищу... что-то. Что-то, чего не могу описать словами. Мой отец был моряком. Капитаном дальнего плавания. Он всегда говорил мне, что океан — это живой организм. Что вода помнит. — Она помолчала, подбирая слова. — Он ушёл в море, когда мне было пятнадцать. И не вернулся. Корабль пропал без вести. Без обломков, без сигналов бедствия. Он просто... исчез. Я думаю, что я всю жизнь ищу его. Или то, что он хотел мне сказать. Возможно, это звучит глупо для журналиста из «Кроникла».

Она ждала, что он засмеётся. Что скажет что-нибудь ироничное, обесценивающее, как все люди, которые не знают, что ответить на чужую боль. Но Джеймс молчал. А когда она наконец решилась посмотреть на него, он сидел неподвижно, глядя на воду, и лицо его было серьёзным — почти печальным. Вдруг он стал не похож на того беспечного насмешника, который распахнул её дверь. Перед ней сидел уставший человек с глазами, полными боли.

— Нет, Алена. Это не глупо. — Он помолчал, потом вытащил из кармана маленькую, искусно вырезанную из дерева фигурку. Акула. Чёрная, гладкая, отполированная до блеска. — Мой отец был военным репортёром. Он погиб где-то в Африке, пытаясь рассказать правду, которую некому было рассказывать. Мне было шестнадцать. Я тоже ищу его. Мы все ищем своих отцов — или их эхо. Каждый по-своему. Иногда я думаю, что моя работа — это просто способ искать его. Способ не дать себе забыть, что он был.

Он протянул ей фигурку, и Алена взяла её. Дерево было гладким и тёплым — как будто его долго держали в руках. Как будто в эту маленькую вещицу было вложено больше тепла, чем в иных людей.

— Держите. Это местный талисман. Акула — проводник между мирами. Говорят, она знает тайны, которые унесли с собой утонувшие души. — Он усмехнулся уголком губ. — А ещё говорят, что, если подержать её достаточно долго, она начинает приносить удачу тем, кто ищет. Не знаю, правда ли это. Но мне она правда помогала.

— Спасибо, — тихо сказала Алена. Она не знала, что ещё сказать. Она сжимала деревянную акулу в ладони, чувствуя её тепло, и где-то под рёбрами у неё что-то дрогнуло. Что-то, чему она не могла дать научного определения.

В этот момент из воды, прямо у её ног, выпрыгнула маленькая рыбка — вся переливающаяся всеми цветами радуги. Алена улыбнулась, протянула руку, чтобы коснуться воды — и вдруг почувствовала, как сильное, тёплое течение, исходящее откуда-то снизу, обнимает её ноги. Это было похоже на прикосновение гигантской, невидимой руки.

Она вскрикнула от неожиданности и отдёрнула ноги.

— Что это было?

Джеймс нахмурился. Он смотрел на воду, и лицо его было настороженным.

— Подводный источник, — сказал он, но в голосе не было полной уверенности. — Или Пеле просто решила показать, что она здесь. Добро пожаловать на Большой остров, Алена. Здесь никогда не бывает скучно.

Алена вздрогнула. Ей вдруг показалось, что за ней наблюдают. Она обернулась — но вокруг были только пальмы, тёмная вода и шелестящий ветер. И всё же ощущение чужого взгляда не проходило. Оно было тягучим, как патока, и пронизывало насквозь, словно какая-то древняя сила проверяла её на прочность. Она почувствовала, как волоски на руках встают дыбом, — и это был не ветер.

— Идём отсюда, — сказала она, резко поднимаясь. — У меня на самом деле много дел.

Джеймс не стал спорить. Он просто кивнул и повёл её обратно по той же тропинке. По пути он рассказывал ей о вулканах, о легендах, о том, как кофе растёт на склонах Мауна-Лоа, о том, почему местные не любят, когда трогают лаву, — лава приносит несчастья, каждый год на адрес вулканической лаборатории приходят посылки со всей планеты: люди возвращают камни, принёсшие им неудачу. Он говорил легко, непринуждённо, и его голос — низкий, чуть хриплый, с лёгкой насмешкой — казался успокаивающим, почти гипнотическим. Она слушала его и чувствовала, как стены, которые она так долго возводила вокруг себя, начинают давать трещины.

У выхода из бухты они остановились. Джеймс повернулся к ней, и солнце стояло у него за спиной, обводя его фигуру золотым контуром.

— Завтра в шесть утра, — сказал он. — У пирса. Я хочу показать вам кое-что, что вы не найдёте ни в одной научной статье. Это не туристическая ловушка. Обещаю.

— А если я не приду?

Он улыбнулся — той самой улыбкой, с обещанием.

— Придёте. Вы слишком любопытны, чтобы не прийти. Это одна из причин, почему вы хороший учёный.

И ушёл, не оглядываясь. Алена смотрела ему вслед, чувствуя, как солнце жжёт макушку, и сжимала в руке деревянную акулу, которая вдруг показалась ей тёплой, как живая.

Она вернулась в кондоминиум уже ближе к полудню, но вместо того чтобы лечь или открыть документы, вышла на пляж. Песок был горячим, белым, и вода у кромки была такой прозрачной, что виднелись даже мелкие камешки на дне. Она шла вдоль берега босиком, сжимая в руке сандалии, и думала о том, что это, наверное, первый раз за много лет, когда ей некуда спешить.

В кафе «Lava Java» — маленьком, с открытой верандой, выходящей прямо к воде, — она заказала фреш из папайи и села за столик у перил. Официантка, молодая гавайка с цветком в волосах, улыбнулась ей и сказала «алоха» — и Алена ответила тем же, и слово это уже не казалось ей чужим. Оно ложилось на язык легко, как будто она всегда его знала.

Она сидела, пила сок и смотрела на океан. Яхты покачивались у причала, чайки кричали, где-то играла гавайская гитара. Жизнь текла неторопливо, как тёплое масло. И Алена поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя такой живой. Такое с ней случалось редко — обычно только на борту исследовательского судна, когда впереди целый рейс, когда море обещает приключения. Но это было другое. Это было глубже. Это касалось не науки — её самой.

После обеда она всё-таки заставила себя открыть ноутбук. Нашла координаты станции, связалась с координатором — тем самым пожилым гавайцем в ожерелье из ракушек, которого звали Кахи. Он подтвердил, что катер действительно не выйдет: аккумулятор для гидроакустической станции нашёлся в ремонтной мастерской, но станцию отремонтируют только завтра к вечеру. «Так что сегодня можете отдыхать, доктор Снигерева, — сказал он голосом, в котором звучала улыбка. — Остров сам подскажет, что делать».

Алена повесила трубку и задумалась. «Остров сам подскажет». Это было так не похоже на институтскую дисциплину, к которой она привыкла. Но почему-то именно этой фразой Кахи снял последние остатки её сопротивления. Она всё же записала в блокнот три вещи: Джеймс знал про аккумулятор раньше, чем она успела позвонить; мастерская за рынком — единственное место на острове, куда вечерами привозят грузы не для туристов; отпечаток ладони на наружном стекле. Она не знала, зачем ей эти три факта. Но опыт подсказывал: лишние факты — это лишние ответы, когда придёт время задать правильные вопросы.

Остаток дня она провела в солёной лени: плавала в океане, лежала на песке, смотрела, как туристы учатся стоять на досках для сёрфинга, и смеялась вместе со всеми, когда кто-то падал. К вечеру она вернулась в номер, приняла душ и, впервые с момента прилёта, не включила ноутбук.