СНЕЖНАЯ РОЗА ГАВАЕВ

Она стояла у окна, глядя на заходящее солнце. Небо пылало всеми оттенками красного и оранжевого, превращая океан в расплавленное золото. Где-то там, за горизонтом, уходило в воду солнце, и вода кипела цветом раскалённой лавы. Алена сжимала в руке деревянную акулу — подарок Джеймса — и чувствовала, как её тепло разливается по ладони.

Телефон зазвонил — резко, требовательно, вырвав её из задумчивости. Экран высветил незнакомый номер, и Алена, поколебавшись, ответила:

— Да?

— Алёна? — Голос профессора Лебедева звучал глухо, с помехами — межгород и океан вклинивались в трубку шорохом, как песок в механизм. — Это Лебедев. Как долетела? Как устроилась?

— Летела долго, — ответила она, удивлённая его звонком. Лебедев не звонил по пустякам. — Устроилась нормально. Вот, стою у окна, смотрю на закат.

— Закат — это хорошо. Закат — это хорошо, — повторил он, и в его голосе послышалась какая-то странная задумчивость. — Слушай, Алёна. Тут такое дело. Вчера в институт приходили какие-то люди. Спрашивали о тебе. О твоей командировке. Интересовались, что за данные ты собираешь, кто тебя встречает, где ты остановилась.

Алена нахмурилась. Ледяной червячок зашевелился под рёбрами.

— Какие люди?

— Не представились толком. Сказали — «международная научная координация». Показали какие-то удостоверения, я не разглядел. — Лебедев помолчал. — Я, конечно, ничего не сказал. Но ты будь осторожна. Ты там одна. Если что-то покажется странным — звони мне сразу, не раздумывая. Ты поняла?

— Поняла, — сказала она медленно.

— И ещё, — он замялся, и в трубке надолго повис шум. — Алёна, ты помнишь, твой отец писал мне письма перед последним рейсом? Я тебе говорил как-то, что он был чем-то обеспокоен?

Она помнила. Лебедев рассказывал ей это много лет назад, в случайном разговоре, коротко и как бы между прочим: капитан Снигерев перед отплытием из Хило звонил ему, говорил, что «нашёл то, что искали всю жизнь», и просил присмотреть за семьёй, «если что-то случится». Тогда Алена не придала этому значения. А теперь — теперь, стоя у окна над тёмнеющим океаном, она вдруг почувствовала, как волоски на руках встают дыбом. «Нашёл то, что искали всю жизнь». Пять слов, которые не укладывались в версию о случайном шторме. Пять слов, которые, если потянуть за них, могли вытащить наружу совсем другую историю.

— Помню, — ответила она.

— Ну, — Лебедев вздохнул. — В общем, если вспомнишь что-то ещё... держи меня в курсе. И будь осторожна, Алёна. Остров большой. Океан — больше. А правда — самая большая. Она не любит, когда её торопят.

Он отключился, не дождавшись ответа. Алена ещё долго стояла с телефоном в руке, глядя, как гаснет закат. Океан темнел, сливаясь с небом, и где-то там, в этой сине-чёрной глубине, лежал тот самый район, где в свой последний рейс ушла «Атлантик Роуз».

«Он был чем-то обеспокоен». «Нашёл то, что искал всю жизнь». «Присмотри за семьёй, если что-то случится». Слова отца, пересказанные голосом Лебедева, вдруг сложились в узор, который она не замечала все годы. И в центре этого узора была точка на карте — там, где океан встречался с вулканом, где вода дышала жаром, где нашли её отца… или не нашли. Она открыла ноутбук, отыскала в отцовском фолианте страницу о Гавайских островах и долго смотрела на пометку на полях: «Проверить глубину». Рядом, карандашом, было выведено число — координата, которую она всегда считала случайной. Она вписала её в поисковую строку и замерла: точка лежала в тридцати милях к северу от Коны, на изломе подводного хребта, где карты глубин расходились на десятки метров. Сердце колотилось ровно, методично — так колотится у человека, который только что обнаружил первую настоящую улику в деле, которое считал закрытым.

Она посмотрела на деревянную акулу в своей руке. Чёрную, тёплую, с острыми плавниками. Проводник между мирами. «Она знает тайны, которые унесли с собой утонувшие души» — так сказал Джеймс. И впервые за долгое время Алена подумала: а вдруг это не просто слова?

Внизу, на тёмной воде, что-то блеснуло и погасло — как тогда, на Неве. Как будто океан мигнул ей. Она попыталась вернуться к работе. Открыла ноутбук, вытащила папку с документами, перечитала план погружений — тот самый, который, по словам Джеймса, провалился ещё до начала. Но слова плыли перед глазами. Она ловила себя на том, что смотрит не в документ, а в тёмное окно, и в отражении видит не себя, а его — янтарные глаза, выгоревшие волосы, улыбку с обещанием.

«Что ты делаешь, Алёна? — спросила она себя строго. — Ты серьёзный учёный. Ты приехала сюда за данными. А ведёшь себя как героиня дешёвого романа, которую приманил незнакомец с ракушкой в кармане».

Но вопрос этот прозвучал как-то неубедительно. Впервые за долгое время ей не хотелось быть серьёзным учёным. Ей хотелось — впервые за годы — быть просто женщиной, которая идёт за незнакомцем с ракушкой в кармане, потому что он обещал ей чудо.

Она не знала, что всё это значит. Но внутри неё, глубоко в душе, что-то неуловимо изменилось. Её научная экспедиция только начиналась — но она уже догадывалась, что на этом острове она найдёт не только ответы на свои научные вопросы. Нечто гораздо более важное и опасное. Часть себя, которую она давно потеряла. Или ту часть, которую она ещё ни разу не находила.

Телефон на столе коротко звякнул. Сообщение от Джеймса:

«Завтра в 6 утра. У пирса. Не опаздывай. У нас есть шанс увидеть чудо».

Она прочитала сообщение — и невольно улыбнулась. Она не знала, что за чудо он имеет в виду. Но почувствовала, как по телу пробежала волна предвкушения — сладкая, запретная, как вкус первого глотка вина после долгого поста.

«Какая же ты дура, Алёна, — подумала она. — Ты даже не знаешь этого человека. А он уже влез в твою голову».

Она знала, что это опасно. Знала, что не должна. Но предвкушение было сладким, как запретный плод. Она легла в кровать, не выключая света, и долго смотрела в потолок, слушая, как за окном дышит океан. Деревянная акула лежала на тумбочке у изголовья, и Алена заметила, что время от времени её взгляд сам собой возвращается к ней. К её чёрной, отполированной спине. К её острым плавникам.

А потом ему приснился ей снова — тот же берег, тот же чёрный песок, те же янтарные глаза. Он стоял по колено в воде и протягивал ей руку. И она шла к нему. И не боялась. Снег таял у неё на ладони, когда она касалась его лица, и он смеялся, и смех его был как шум прибоя.

«Алоха», — сказал он.

«Алоха», — ответила она.

И проснулась с улыбкой, которая не сходила с губ ещё долго после того, как рассвело. Было пять сорок. Она села на кровати, потянулась — и впервые за долгое время почувствовала в теле лёгкость, как будто кто-то развязал узел, который она носила годами.

Она оделась в лёгкое белое платье — то самое, которое взяла с собой почти случайно и которое теперь, стоя перед зеркалом, вдруг увидела другими глазами. Оно струилось по фигуре, открывая плечи и ключицы, и в нём она — как ни странно это было признавать — нравилась себе. Она заплела волосы в свободную косу, накинула на плечи лёгкую рубашку и, схватив деревянную акулу, вышла из номера.

В шесть ноль-ноль она стояла на пирсе, сжимая в руке деревянную акулу, и смотрела, как из утренней дымки выплывает силуэт катера. Свет был розовым и золотым, вода — гладкой, как зеркало, и в ней, как в зеркале, отражалось небо, удваивая его.

Пирс был пуст, только старый рыбацкий катер покачивался у причала. Алена подошла ближе. В кабине горел тёплый жёлтый свет, и за рулём стоял он.

Джеймс увидел её в то же мгновение, как она ступила на доски причала. Он оторвался от приборов, вышел на палубу и улыбнулся ей той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Ветер трепал его волосы, и на миг ей показалось, что он — часть этого острова, его порождение, такое же древнее и свободное, как эти волны.

— Вы пришли, — сказал он, и в голосе его прозвучало удивление — настоящее, не наигранное. — Честно говоря, я не был уверен. Русские учёные обычно предпочитают досыпать.

— Мы предпочитаем работать, — парировала она, подходя ближе. — А то, что вы называете «чудом», должно быть действительно стоящим, чтобы ради него вставать в такую рань.

— Стоящим, — подтвердил он, протягивая ей кружку с дымящимся кофе. — Настоящий, кона. С молоком, без сахара. Я запомнил.

Она взяла кружку, и от неожиданности — что он запомнил — у неё потеплело в груди. Она сделала глоток. Кофе был обжигающим, терпким, с нотками шоколада и пряностей — и она почувствовала, как тепло разливается по телу, снимая последнюю утреннюю дрожь.

— Куда мы плывём? — спросила она, скрывая волнение за глотком.

Джеймс отвязал канат, запрыгнул в катер и протянул ей руку, помогая перебраться с причала на палубу. Его ладонь была тёплой, сухой, и её пальцы на секунду задержались в его пальцах — на секунду дольше, чем нужно. Это была улика иного рода — не та, что можно занести в протокол: её собственное сердце, как прибор, отреагировало на прикосновение раньше, чем мозг успел выдать разрешение.

— Есть одно место, — сказал он, заводя двигатель. — Оно не отмечено на картах. Даже местные рыбаки обходят его стороной. Говорят, там океан поёт. И если услышишь эту песню — она изменит тебя навсегда.

Алена села на корме, глядя, как причал удаляется. Двигатель зарокотал ровно, и катер, рассекая гладкую воду, взял курс на открытый океан. Утреннее солнце поднималось всё выше, золотя воду, и в этом золотом свете остров за их спинами казался сном — зелёной горой, дышащей паром.

Она смотрела на Джеймса. Он стоял за штурвалом, сосредоточенный, рука на руле, взгляд — вперёд, на бескрайнюю гладь. Ветер играл его волосами, и Алена поймала себя на том, что любуется им — тем, как он стоит, как держит курс, как принадлежит этому морю.

Океан ждал. И что-то в его тёмной, спокойной глади ждало их обоих. Что-то, что помнило её имя задолго до того, как она услышала его. Что-то, что никогда не забывает тех, кто носит в груди снежную розу.

Глава 2. Танец теней на воде

«В темноте океан становится зеркалом души. Он показывает то, что ты прячешь даже от себя. И если ты осмелишься заглянуть в его глубину — будь готова к тому, что отражение улыбнётся тебе в ответ. Иногда танцуют не тени — иногда тени танцуют тобой».

Катер уходил от причала, и Кона оставалась за кормой — уже не настоящая, а какая-то размытая, солнечно-пёстрая, как пятно на стекле. Алена стояла на носу, обхватив пальцы тёплой кружки, которую он сунул ей в руки ещё у пирса, и смотрела, как остров отступает, растворяется в дрожащем мареве. Ветер трепал выбившуюся прядь, соль ложилась на губы тонкой плёнкой, и утренний свет, ещё розовый у горизонта, уже набирал силу, превращая океан в расплавленное стекло.

Она пришла сюда за данными. За термальными источниками. За точными числами, которые лягут в отчёт и уйдут в архив. Вместо этого она стояла на катере незнакомца с янтарными глазами и плыла туда, где, по его словам, «океан поёт». Умом она понимала, что это безумие — запрыгнуть на чужое судно ни свет ни заря, довериться человеку, которого знает сутки. Но ум, её верный, выстраданный ум, молчал — как молчит компас вблизи магнитной скалы. Он просто не работал рядом с этим мужчиной.

Джеймс стоял за штурвалом, и взгляд его был устремлён вперёд, на бескрайнюю синеву. Утренний свет ложился на его лицо, на выгоревшие до белого волосы, на загорелые руки, сжимающие руль, — и Алена поймала себя на том, что разглядывает его с той пристальностью, с какой обычно изучала под микроскопом образец. Спокойная сила. Уверенность человека, который тысячу раз выходил в море. И под этой уверенностью — какая-то скрытая, струящаяся под кожей тайна, от которой у неё перехватывало дыхание. Она не спрашивала вслух — но отметила про себя, что руль он держит, как держат знакомый инструмент, и что кожу на ладонях ему обметало не репортёрское перо. Профессия, если она была у него, шла из моря. Это была улика, которую она убрала в ящик, — не пугаясь, а наоборот, с интересом, как всегда интересовалась тем, что не сходится.

— Ты боишься, — сказал он, не оборачиваясь, и в голосе его не было вопроса.

— Я учёный, — ответила она, — я не боюсь. Я анализирую.

Он усмехнулся — уголком губ, не поворачивая головы.

— Значит, анализируй, что я делаю не так. Ты первая женщина, которую я везу ночным маршрутом к светящейся воде. Оценка безопасности — за тобой.

Алена молчала, вслушиваясь. В его голосе сквозила та же двойственность, что и на пирсе: лёгкость, прикрывающая сталь. Но что-то в том, как он вёл судно, как читал воду, как различал глубины по изменению цвета, выдавало в нём человека, для которого океан был домом, а не ремеслом. Она не могла сопоставить это с той карточкой корреспондента «Сан-Франциско Кроникл», которую он ненавязчиво показывал. Журналисты не знают море так, как знал его он.

Катер плавно сбавил ход. Джеймс заглушил двигатель, и внезапная тишина упала на воду, как пелена. Вдалеке, у горизонта, ещё виднелась огненная точка — лавовый поток, стекающий с какого-то склона прямо в океан, — и от неё по воде шло дрожащее оранжевое свечение, смешиваясь с восточной зарёй. Остров жил. Остров дышал огнём, водой и ветром.

— Мы на месте, — сказал он тихо. — Слушай. И смотри под ноги.

И тогда она поняла, зачем он привёл её сюда. Не за добычей. Не за данными. За тем, что невозможно описать в отчёте.

Вода вокруг катера начала светиться.

Сначала — едва заметно, тонкой голубой парчой вдоль борта. Потом сильнее, глубже: миллионы крошечных точек вспыхивали и гасли в толще, как будто кто-то рассыпал по морю звёздную пыль. Свечение поднималось из глубины, пульсировало в такт — то ли волнам, то ли чему-то ещё, живому, что дышало там, внизу. Синие, зелёные, фиолетовые искры сплетались в узоры, которых не мог создать случай. Океан разговаривал с ней на языке света. Алена смотрела на эту живую парчу и чувствовала, как под кожей, ровно и глубоко, зачинается трепет — не научный, не профессиональный, а тот первобытный, от которого пересыхает во рту и хочется молчать.

— Расскажи мне о своём отце, — неожиданно попросил Джеймс, не оборачиваясь.

Алена вздрогнула от неожиданности.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты думаешь о нём. — Он повернул голову, и его глаза в темноте казались почти чёрными. — Ты сжимаешь в кармане ту фигурку, которую я тебе дал, как будто это его рука. И ты смотришь на воду так, будто ждёшь, что он вынырнет из неё. Я не психолог, Алена. Я просто умею читать людей.

Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Она действительно сжимала фигурку, и пальцы её онемели от напряжения. Она разжала руку, делая глубокий вдох. Она не спросила, как он заметил движение руки в кармане в полной темноте, за штурвалом, — но запомнила и это. Он смотрел не на воду и не на приборы. Он смотрел на неё — краем глаза, постоянно, как сторожевой.

— Мой отец был капитаном, — начала она, глядя на воду. — Он ушёл в свой последний рейс, когда мне было пятнадцать. Судно пропало без вести где-то в Тихом океане. Никаких обломков, никаких сигналов бедствия. Просто исчез, словно его проглотила бездна. Я всегда считала, что это была случайность. Шторм, ошибка навигации, всё что угодно. Но когда я стала изучать океан, я поняла, что случайностей почти не бывает. Есть закономерности, которые мы пока не умеем объяснять. И я хочу их понять.

Джеймс молчал. Алена подумала, что он, возможно, пожалел о своём вопросе, но когда она подняла глаза, он смотрел на неё с таким выражением, которое она не могла расшифровать — смесь восхищения, грусти и ещё чего-то тёмного, запретного.

— Я тоже ищу своего отца, — тихо сказал он. — Он был военным репортёром. Исчез во время гражданской войны в одной из африканских стран. Официальная версия — попал под перекрёстный огонь. Но я нашёл его дневник. Там были записи о том, что он расследовал что-то, связанное с океанскими течениями и затонувшими кораблями. Он писал о «голосах» из глубины. Я думал — он сошёл с ума. Теперь… я не уверен.

Алена почувствовала, как холодок пробежал по её спине. Слишком много совпадений. Два исчезновения. Две тайны. И оба связаны с океаном. Она хотела спросить подробнее, но он уже заглушил двигатель, и судно покачивалось посреди светящейся воды.

— Это биолюминесценция, — тихо сказал он. — Но не та, что мы видим у поверхности. Это другое. Глубинные бактерии, которые живут на термальных источниках. Свет — это их способ общаться, привлекать партнёров или отпугивать хищников. Или… — он помолчал, — это что-то другое.

Он протянул ей руку, помогая встать.

— Хочешь увидеть это вблизи?

Алена заколебалась. Вода была тёмной, и она не знала, что скрывается в её глубине. Но свет был таким завораживающим, а рука Джеймса такой тёплой и надёжной, что она кивнула, снимая сандалии и спуская ноги в воду. Вода была прохладной, но не холодной, и светящийся планктон вспыхивал у её ног, словно рассыпанные по воде звёзды.

Джеймс спустился за ней, и они вместе стояли по колено в светящейся воде. Он держал её за руку, и Алена чувствовала, как его пульс бьётся в унисон с её собственным. Он был так близко, что она слышала его дыхание, чувствовала запах его кожи — смесь солёного ветра, кофе и чего-то тёплого, древесного. И в темноте, среди светящегося планктона, это была самая интимная близость, какую она помнила за многие годы.

Светящийся планктон вспыхивал у их ног мягкими синими и зелёными искрами, и Алена чувствовала, как тепло разливается по телу — от рук, от его близости, от опасности, от красоты этого мгновения. Ей вдруг показалось, что океан знает их, что он ждал этого — ждал, пока эти двое встанут в его воду, плечом к плечу, и будут смотреть друг на друга, как будто всё на свете сошлось в этом месте, в эту секунду.

— Ты не боишься? — спросил он, поворачивая её к себе лицом.

— Боюсь, — честно призналась она. — Но это приятный страх.

Он улыбнулся — той улыбкой, которая, казалось, освещала всё вокруг ярче, чем светящийся планктон. Он поднял руку и коснулся её щеки, кончиками пальцев прослеживая линию скулы, спускаясь к шее. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но вызывало электрический разряд, который разлился по всему её телу. Алена почувствовала, как её кожа покрывается мурашками — и не от прохлады воды.

— У тебя холодные руки, — прошептала она, но голос выдал совсем не то, что она хотела сказать. В нём было не удивление — восхищение.

— Я северный человек, — ответил он, и его пальцы скользнули по её шее, к ключице, где останавливались, очерчивая линию. — Как и ты. Но тёплая вода всегда рядом. Не успеешь оглянуться — как согреешься.

Он говорил о воде, но она понимала, что он не о воде. И тепло это — то, о котором он говорил, — она чувствовала уже сейчас, в самой глубине себя. Оно поднималось снизу, из живота, разливалось по груди, щекотало горло. Ей было жарко даже в холодной воде.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он, и его голос был низким, хрипловатым, пробирающим до мурашек. — Но я хочу, чтобы ты сама этого захотела.

Алена подняла на него глаза. В его янтарном взгляде она видела отражение света и собственное лицо. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстро-быстро, как в груди разливается тепло, которого она не испытывала уже много лет. Она хотела. Она хотела, чтобы его губы коснулись её губ, чтобы он утопил её в этом океане страсти и забвения. Но страх — старый, привычный страх — всё ещё держал её. Страх, что она растает. Что она потеряет контроль. Что она станет слабой. Что она позволит кому-то увидеть ту часть себя, которую она спрятала так глубоко, что уже сама забыла, как она выглядит.

— Джеймс… — начала она, но он не дал ей договорить.

Он наклонился, и его губы — мягкие, тёплые, чуть солоноватые от морской воды — коснулись её губ. Это был нежный, почти целомудренный поцелуй, но он обжёг её, как вспышка лавы. Она почувствовала, как мир вокруг неё исчез — исчез океан, звёзды, светящийся планктон. Остались только его губы, его руки на её талии, его дыхание, смешанное с её дыханием. Она закрыла глаза и позволила себе утонуть.

Он не углублял поцелуй. Он держал его на грани — нежно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Его пальцы скользнули по её затылку, заправили выбившуюся прядь за ухо, и Алена почувствовала, как по позвоночнику пробегает дрожь — сладкая, томительная, как начало чего-то большого. Она ответила ему — чуть приоткрыла губы, и он принял это как согласие. Поцелуй стал глубже, но всё равно оставался бережным, как будто он целовал не женщину, а снежинку, которая могла растаять от лишнего дыхания.

И в этот момент она почувствовала, как из глубины поднимается что-то огромное, тёмное, мощное. Вода под ними всколыхнулась, и по поверхности пробежала дрожь. Алена отстранилась, испуганно глядя вниз, но там, кроме светящегося планктона, ничего не было. Только глубина — тёмная, бездонная, дышащая.

— Ты чувствуешь? — прошептал Джеймс, и в его голосе послышалось что-то похожее на трепет. — Океан… он живой. Он наблюдает за нами.

Алена хотела рассмеяться, сказать, что это просто иррациональный страх, но она не могла. Потому что она действительно чувствовала чей-то взгляд. Тяжёлый, изучающий, почти физически ощутимый. И в этом взгляде не было угрозы — только ожидание. Как будто океан ждал от них чего-то. Как будто то, что только что произошло между ними, было частью какого-то древнего ритуала.

— Нам нужно вернуться, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Я не могу… я не готова к этому.

Джеймс не стал спорить. Он только кивнул и помог ей подняться на борт. Весь обратный путь они молчали, но их руки всё ещё были переплетены. Алена смотрела на тёмную воду и думала о том, что только что произошло. О поцелуе. О дрожи в воде. О взгляде, который она чувствовала кожей. И о том, что ждёт её впереди.

Когда катер причалил к пирсу, уже начинало светать. Небо на востоке розовело, предвещая новый день. Джеймс помог ей выйти на берег и, не отпуская её руки, сказал:

— Ты не готова сейчас. Но ты будешь готова. Я подожду.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, глядя на него.

— Потому что я чувствую тебя, — ответил он, проводя пальцем по её губам. — Так же, как океан чувствует луну. Это неизбежно.

Она не ответила. Просто кивнула и пошла к кондоминиуму, чувствуя на себе его взгляд. Уже на пороге она оглянулась — он всё ещё стоял на пирсе, и в его руке светилась та же деревянная акула, которую он подарил ей.

Алена похолодела.

Она сунула руку в карман — фигурка лежала там, тёплая, на месте. Она сжала её, чувствуя пальцами гладкое дерево, и снова посмотрела на пирс. Джеймс стоял в свете восходящего солнца, и в его руке действительно была деревянная акула — точно такая же, как та, что лежала у неё в кармане.

«Зачем ему две?» — мелькнула мысль. Но она отогнала её, решив, что это просто совпадение. У него могла быть такая же фигурка. Мало ли. Она зашла в номер, закрыла дверь и прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь. Её губы всё ещё горели от поцелуя. А в голове, как навязчивая мелодия, звучал его голос: «Это неизбежно». И где-то на самом дне сознания, под этим голосом, лежала маленькая, неудобная, как песчинка, мысль: если у него была вторая фигурка, значит, та, что лежит в её кармане, — не его подарок. Или их две. Или их больше. Она хотела не думать об этом — и всё же думала, потому что не умела иначе.

По дороге обратно в кондоминиум она остановилась у кафе «Lava Java» — того самого, что выходило верандой прямо к воде. Утреннее солнце уже поднялось над океаном, и вода блестела, как расплавленное стекло. Она заказала второй кофе — просто чтобы посидеть, прийти в себя, разобрать ощущения, которые клубились внутри, как тёплый туман.

Она села за столик, поставила перед собой кружку и положила руки на столешницу. Пальцы ещё хранили память о его ладони. Губы ещё горели. И в этом тепле было что-то такое, чего она не испытывала очень давно — может, никогда. Она чувствовала себя так, будто весь её ледяной, аккуратно выстроенный мир наклонился, и что-то тяжёлое, тёплое, живое покатилось по нему вниз.

— Алоха!

Она подняла голову. За соседним столиком сидел Кахи — тот самый пожилой гаваец, который встречал её в аэропорту с табличкой. Он пил чай из глиняной кружки и смотрел на неё с той же мягкой, всезнающей улыбкой, от которой ей почему-то было и тепло, и немного не по себе. Ожерелье из ракушек по-прежнему висело у него на шее — Алена готова была поклясться, что оно у него вообще никогда не снимается.