Одинокий волк

— Ты прав, Рональд, — сказал Рэй.

Пейн замолчал. Все повернулись к Рэю.

— Я не держал того, что вы держите годами. Это правда. — Рэй не поднимал глаз от доски. — Сегодня вечером, вот за этим столом, Отец сказал мне, что хочет, чтобы я видел на три хода вперёд. Видите партию? Я её проиграл. За пять ходов. И я не знаю, получится ли у меня так, как у него. У каждого из вас опыта больше, чем у меня. Но вести весь дом из вас никто не готовился. Кроме Константина. А Константин этого кресла никогда не хотел — правда, Константин?

Константин молча кивнул.

— Сегодня нужен кто-то, кто будет решать прямо сейчас. Не через неделю. — Рэй поднял глаза на Пейна. — А если через месяц совет скажет, что я не справился, я встану из этого кресла и слова не скажу. Даю слово.

Пейн ещё несколько секунд не сводил с него глаз, потом кивнул — без тепла, но твёрдо.

— Справедливо. Хорошо. Я согласен.

— Он ведёт, — сказал Владимир от окна. Голос был сорван, как после крика. — Рэй. И я буду рядом. Всё, разговор окончен.

Что это значило, понимали все: Владимир был сыном Отца не меньше, чем Рэй, и мог сказать другое, но не сказал. Рэй знал, что никогда ему этого не забудет — и никогда не скажет об этом вслух, потому что вслух это прозвучало бы глупо.

Виктор Рид кивнул, за ним Ясухиро, потом остальные. Верили не все; но неделю споров семья сейчас не пережила бы, и это знали все.

— Хорошо. — Рэй выпрямился. — Тогда слушайте внимательно. Повторять не буду.

Откуда взялся этот голос, он не знал. Голос был Отца, и Рэю стало страшно от того, как легко он нашёлся.

— Мы не знаем, кто это сделал. Дреков ничего не успел сказать. В машине кровь, а кровь, сами знаете, имён не называет. Но мы узнаем. Даже если придётся каждый камень в этом городе перевернуть. Значит, так. Никаких заявлений. Никакой мести первому встречному — этого от нас и ждут. Кто рассчитывал на хаос, тот его не получит. Виктор, на тебе юг, держи плотнее обычного. Ясухиро — дом и склады. Посты удвой. И проверь каждого, кто пришёл к нам за последний месяц. Каждого.

Оба кивнули.

— Владимир.

Владимир отошёл от окна.

— У нас ни места, ни свидетелей, кроме мёртвого. Начинаешь с нуля, Володя. Камеры по маршруту машины. Наёмники, кого брали на разовую работу. И главное — кто знал, куда он сегодня поедет. Кто-то ведь знал. Найди, откуда тянется.

— Кого мне брать?

— Сколько нужно, и ни одного лишнего. Только тех, кому веришь до конца.

Владимир кивнул — один раз, коротко, совсем как Отец, и Рэй впервые увидел, как много сын у него перенял.

— Джонни, Омар, — бросил Владимир, уже шагая к двери. — Вы со мной. Через двадцать минут у машины.

Кабинет пустел. Владимир задержался у двери последним и, когда они остались одни, повернулся уже не бойцом, ждущим приказа, а просто братом.

— Найдём, брат. — Он стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки. — Клянусь тебе. И когда найдём, я им даже испугаться не дам. Не успеют.

— Ты просто вернись, — выговорил Рэй.

— Куда я денусь. Обещаю. — Улыбка вышла кривой, на одну сторону лица.

— Со всеми, кого берёшь. Слышишь? Со всеми. — Рэй подошёл и сжал его плечо. — Мне одного раза хватило. На всю жизнь хватило.

Владимир хотел что-то ответить, передумал, кивнул и вышел.

* * *

В третьем часу Рита нашла его на чёрной лестнице, что вела к кухне. Он сидел на ступеньке, упёршись локтями в колени, и разглядывал свои руки: кровь Дрекова засохла под ногтями и в складках ладоней. Надо бы их вымыть, а встать не получалось. Вымоешь — и от этой ночи ничего не останется, кроме простыни на носилках.

Она села не рядом, а ступенькой выше и поставила возле него кружку с кофе — чёрным, без сахара, таким крепким, что он отдавал горелым.

— Пей давай.

— Не хочу.

— А я и не спрашивала, хочешь ли ты.

Он взял кружку, подержал и отпил.

— Платон где?

— В гараже. С людьми Константина машину смотрит. — Рита помолчала. — Он плакал. Над машиной. Отвернулся к стене, думал, никто не видит. А я видела.

Рэй ничего не сказал.

— А ты?

— Что я?

— Ты-то плакал? — Она не отводила глаз.

— Нет.

— Будешь?

— Не сегодня. — Он покачал кружку. — Сегодня надо, чтобы они видели лицо. Понимаешь? Если я сейчас раскисну… они разбегутся. Каждый к своему углу. И нас поодиночке сожрут.

— Да знаю я. — Рита обхватила колени. — Знаешь, что он сказал, когда ты меня привёл? Помнишь? «Она — твоя ответственность. Целиком». Он тебе говорил, а я за дверью стояла и всё слышала.

— Да, — едва слышно сказал он.

— Ну вот. — Она смотрела вниз, в тёмный пролёт. — А теперь, значит, наоборот. Теперь ты — моя ответственность.

— Рита, это так не работает.

— Теперь работает. Отца больше нет. Спорить со мной некому. А тебе я спорить не дам.

Он не нашёлся с ответом. Рита взяла его ладонь, грязную, в чужой крови, и держала, пока кофе в кружке не остыл. Больше ни один из них не сказал ни слова.

* * *

В восемь утра у ворот стояла женщина в сером пальто, накинутом поверх ночной рубашки, и держала за руку мальчика лет шести. Дальше будки её не пускали, но она не кричала и не рвалась — просто стояла под мелким дождём и смотрела на клумбу, где ещё торчала смятая ограда.

Это была жена Дрекова.

Рэй вышел к ней сам. Константин хотел пойти вместо него, но Рэй сказал «нет», и Константин остался у крыльца.

— Мне позвонили, — сказала женщина ровным, мёртвым голосом. — Сказали — несчастный случай. Сказали, приезжайте на опознание. А я приехала сюда. Я не знаю, куда мне ещё ехать.

— Он привёз Отца домой. С двумя пулями. Через весь город.

Женщина кивнула. Мальчик разглядывал Рэя снизу вверх, внимательно и без страха.

— Он что-нибудь сказал? Ну… перед тем как…

Можно было соврать: сказать, что Дреков назвал её имя, просил что-то передать. Люди так делают, и потом всем легче. Скажи ей, что он думал о ней, это ничего тебе не стоит. Но врать этой женщине, стоявшей под дождём в ночной рубашке, Рэй не смог.

— Он сказал: «Помогите».

Лицо женщины не изменилось, только рука, державшая сына, сжалась так, что мальчик ойкнул.

— Да. Это на него похоже. Он никогда ни о чём не просил. Девять лет мы вместе, и ни разу. А тут — помогите.

— Семья вас не оставит. — Рэй сам слышал, как пусто это звучит.

Она подняла глаза на дом за его спиной, на окна, на машину у клумбы.

— А его вы мне вернёте? Его?

— Нет. — Он не отвёл взгляда.

— Тогда мне от вас ничего не надо. Ничего.

Она повернулась и пошла по дороге, ведя мальчика за руку. Через несколько шагов мальчик обернулся, посмотрел на Рэя, на машину и снова зашагал рядом с матерью.

Рэй стоял у ворот, пока они не скрылись за поворотом, а охранник в будке старательно отводил глаза. Мальчик его запомнит. Вырастет и будет помнить человека у ворот, который ничего не смог ему вернуть.

* * *

Днём Константин принёс в кабинет прозрачный пакет на застёжке с вещами, снятыми с Отца: бумажник, ключи, ручка, часы на стальном браслете.

— Я подумал, пусть лучше у тебя будет, чем в морге.

Рэй вынул из пакета часы. Стекло целое, браслет в засохшей крови. Он поднёс их к уху.

Часы шли.

Он долго сидел так и слушал, как они идут, а Константин стоял у двери и не уходил. Потом Рэй положил часы на край доски, рядом с чёрным королём, загнанным в угол.

— Убери ты партию, — сказал Константин.

— Нет.

— Рэй…

— Он её не доиграл, — процедил Рэй.

Константин постоял ещё немного и вышел. За окном темнело, а Рэй сидел неподвижно и слушал, как часы отсчитывают время, которого у Отца больше не было.

Бумажник он открыл только ночью, когда дом затих. Деньги, права, старая фотография: Отец, молодой и худой, у стальной двери арены. И сложенная вчетверо серая квитанция с синим штампом городского архива.

«Приют № 4. Копии личных дел за один год. Оплачено».

Вчерашняя дата.

За двенадцать лет Отец ни разу не заговаривал с ним о приюте.

Рэй долго держал квитанцию в руках. Копий в машине не нашлось — ни в бардачке, ни в багажнике, Константин потом проверил сам. Отец искал его родителей. Хотел сделать подарок. Это было про его, Рэя, прошлое, а не про того, кто стрелял, и Рэй сложил квитанцию по старым сгибам и убрал обратно в бумажник. Потом. Когда найдём.

Глава 5. Свои

Похороны были быстрыми и закрытыми: ни одного лишнего человека за оградой, ни одного слова над могилой, кроме тех, что произнёс незнакомый священник. Речей Отец не любил при жизни, не дали их ему и после смерти. Капитаны стояли полукругом, мокрые и неподвижные. Владимир держал ладонь на крышке гроба, пока его опускали, и убрал её последним, так что двое могильщиков смущённо ждали.

Рэй стоял у изголовья. Первая горсть земли ударила в крышку. Сейчас, здесь он должен был что-то почувствовать — но внутри было пусто и очень тихо, будто всё, что он мог почувствовать, вынули из него ещё у машины, вместе с часами, и забыли вернуть.

Утром он сидел в кабинете над списком всех, у кого могла найтись причина. Составили его ночью вдвоём с Константином, и вышел он короче, чем хотелось бы: почти все очевидные враги семьи либо давно лежали в земле, либо были слишком мелки для такой работы.

— Давай смотреть трезво, — сказал Константин и провёл по листу карандашом. — Тот, кто это сделал, знал, куда Отец поедет. Знал, что охраны с ним будет мало. И ушёл чисто, ничего не оставил. Это не какая-нибудь банда с обидой, Рэй. Это деньги, дисциплина и кто-то, кто сидит рядом с нами. Или очень близко.

— Значит, течёт у нас.

Константин кивнул.

— Кто знал, куда он едет?

— В том-то и беда, что никто. — Константин снял очки и потёр глаза. — Он никому не говорил, ты же его знаешь. Значит, либо кто-то изучил его привычки лучше, чем мы с тобой, либо он всё-таки сказал. Одному. Тому, кому доверял.

— Тебе? — Рэй поднял на него тяжёлый взгляд.

— Нет.

— Я не потому спрашиваю, что…

— Я знаю, почему ты спрашиваешь, — мягко перебил Константин и надел очки. — И правильно делаешь. Так и надо. Нет. Мне он не сказал. К сожалению.

Он обвёл два пункта в начале листа.

— Русские и Моретти. Причины были и у тех, и у других. Люди есть у обоих. И купить кого-то у нас могли и те, и другие.

Русские стояли первыми не потому, что Рэй всерьёз подозревал Ярослава: очевидное надо закрыть, прежде чем строить сложное. Соглашение подписали меньше месяца назад, и держался Ярослав как человек, довольный сделкой, — но Рэй четыре года видел, как легко этот человек прячет одно лицо за другим. Если это он, значит, Рэй ничего не понимает в людях. И тогда ему вообще нечего делать в этом кресле.

* * *

— Съезди к ним, — сказал он Платону в то же утро. — Только аккуратно. Без обвинений. Просто поговори и посмотри, как он отвечает.

Платон стоял у стола, скрестив руки на груди, и разглядывал доску с недоигранной партией, которую так и не убрали; часы Отца лежали рядом с чёрным королём.

— Он не признается. Даже если виноват.

— Конечно, не признается. Но по тому, как человек не признаётся, видно больше, чем по словам. А ты это видишь лучше всех нас. Поэтому и едешь ты.

Платон перевёл взгляд с доски на Рэя — прямо и долго, как всегда, будто пытался разглядеть, что там на самом деле, за лицом.

— Ты как?

Вопрос застал Рэя врасплох. За три дня никто не спросил его вот так — без предисловий и без расчёта на дежурное «нормально».

— Буду нормально. Когда найдём.

— А пока не нашли?

— А пока никак, — честно сказал Рэй.

Платон кивнул.

— Тогда я постараюсь побыстрее.

Ушёл он, как всегда, бесшумно. Платон умел выйти из комнаты, не оставив ни звука, ни запаха, ни тени, и Рэй порой спохватывался, что не заметил, когда его не стало.

В доме он появился, когда Рэю было тринадцать, и привёл его сам Рэй. Его отправили тогда с поручением на рынок у вокзала, и за мусорными контейнерами трое парней постарше били тощего пацана. Тот не дрался и не плакал — лежал, закрыв голову руками, и ждал, когда им надоест. Рэй разогнал троих за минуту, ему уже было чем. Пацан поднялся, вытер кровь из-под носа и так долго на него глазел, что Рэю стало неловко.

— Чего уставился?

— Ничего. — Пацан шмыгнул разбитым носом. — Спасибо… тебе.

Он назвался Платоном и сказал, что жил у тётки за рекой, пока та не спилась и не выставила его. Больше он о себе никогда ничего не рассказывал, а Рэй не спрашивал: в доме Отца не спрашивали, кем ты был раньше. Отец оглядел Платона, потом Рэя и сказал: «Твой. Отвечаешь». Это было первое, за что Рэй вообще отвечал.

С тех пор прошло девять лет. Платон был рядом почти столько же, сколько Владимир, только тише. Там, где Владимир хлопал по плечу и подначивал, Платон просто оказывался рядом в ту секунду, когда был нужен, и ничего не просил. За девять лет это молчаливое присутствие стало для Рэя такой же опорой, как шумная преданность брата.

* * *

Прямой выход на Ярослава был только у Рэя, а раньше у Отца — Владимир ездил к нему лишь вместе с Отцом, — поэтому имя Рэя пришлось пустить в ход как пропуск. Ярослав согласился встретиться вечером и почти час продержал Платона в задней комнате ресторана, который русские держали для таких разговоров. Весь этот час Платон просидел неподвижно и не притронулся к поставленному перед ним кофе.

Ярослав явился в той же манере, что и на переговорах, ленивой и расслабленной, и уселся напротив, словно собирался перекинуться в карты со старыми приятелями.

— Посыльный, — разочарованно протянул он. — Не сам Рэй Гаррет, а посыльный. Мне бы обидеться, по-хорошему, но сегодня совершенно некогда. Записал себе на четверг. В четверг обижусь.

— У меня вопросы. Про позавчерашнюю ночь.

— Об убийстве вашего Отца.

Сказано это было так резко, что Платон едва не сбился. Ленца исчезла мгновенно; остались прямая спина, неподвижные руки на столе и светлые глаза, в которых не было ничего смешного.

— Спрашивайте прямо. Обходные пути ещё никого никуда быстрее не приводили.

— Ваши люди в этом замешаны? — Платон не сводил с него глаз.

— Нет. — Без паузы. — И не только потому, что у меня хватило бы совести не убивать партнёра через три недели после хорошей сделки. Хотя и одного этого хватило бы. Нам просто незачем — причал нас устраивает целиком. Человека, с которым ты только что подписал бумагу, убивают либо отчаявшиеся дураки, либо те, кому надо, чтобы подумали на тебя. Надеюсь, второй вариант вы тоже держите в голове. Очень надеюсь.

— Да.

— Вот и хорошо. — Ярослав откинулся на спинку, и в лице у него на секунду мелькнула усталость, настоящая, не сыгранная. — Потому что если кто-то подставляет нас под ваш гнев, значит, ему есть за что бояться и меня. А таких людей я нахожу куда быстрее, чем вы думаете.

Платон помолчал.

— Отец и Владимир были у вас в тот день. Днём. Зачем приезжали?

Бровь у Ярослава чуть поднялась: кажется, он и правда удивился, что об этом уже знают.

— Цифры не сошлись за первую неделю. Расхождение по таможне. Отец приехал сам — хотел убедиться, что мы не мухлюем нарочно. Мы всё сверили и разошлись довольные. — Он чуть улыбнулся куда-то мимо Платона. — А потом он сыграл со мной партию. Блиц, пять минут. Я проиграл и сделал вид, что мне всё равно. А он посмотрел на меня и говорит: «Лицо у тебя плохое, Ярослав. Я приеду, дам тебе отыграться». Я ждал. Честно ждал.

— Вы могли всё это придумать.

— Мог, — легко согласился Ярослав, и улыбки больше не было. — Но вот что передайте Рэю. Слово в слово. Если я что-нибудь узнаю — слух, полнамёка, — я скажу ему первым. Раньше, чем кому-либо в этом городе. И не из доброты, не обольщайтесь. Убийство нашего партнёра — это прецедент. Оно развязывает руки всем, кому захочется проделать то же самое с кем угодно. Мне это так же невыгодно, как вам больно.

Платон кивнул и поднялся. Ярослав остался сидеть и щурился на него снизу вверх.

— Вы всегда так смотрите людям на руки?

— Как? — Платон едва заметно подобрался.

— Как будто пальцы пересчитываете. Я ещё когда вы сели, заметил. — Ярослав улыбнулся. — У меня все на месте, если что. Десять штук. Можете не волноваться.

— Привычка.

— Хорошая привычка. Полезная. — Он поднял чашку с давно остывшим кофе. — И передайте Рэю, что мне жаль. Это единственное, что я сегодня говорю без всякого второго дна.

* * *

Платон доложил в тот же вечер, слово в слово, вместе с партией в блиц.

Рэй слушал и думал не о Ярославе, а об Отце, который в свой последний день играл с кем-то в шахматы и выиграл. Хоть одну партию в тот день он довёл до конца.

— Ну и что, веришь ему? — спросил Рэй наконец.

— Я его не знаю так, как ты. — Платон пожал плечами, не отрываясь от окна. — Но врёт он не как виноватые. Слишком быстро отвечает. Виноватые всегда чуть-чуть задерживаются — слова подбирают поаккуратнее.

— Или очень хорошо врёт.

Спорить Платон не стал.

Русских Рэй вычеркнул, но не до конца — карандашом, чтобы можно было стереть.

* * *

Пока Платон говорил с Ярославом, Владимир взялся за вторую половину списка, где дипломатии требовалось меньше. Речь шла о Моретти: два года назад клан пытался прибрать к рукам подпольную арену Отца, получил ясный и болезненный отказ, и с тех пор было тихо.

— Два года, это ж долго для мести, — сказал Джонни, ведя машину к промышленной окраине.

— Да в самый раз. — Владимир проверял магазин; руки работали сами, глаза следили за серыми складами за окном. — Как раз чтобы людей накопить и подождать момента. А момент сейчас — лучше не придумаешь. Нас трясёт.

— Никого не трясёт, — проворчал с заднего сиденья Омар. — Мы просто третьи сутки не спим.

— Ну так это одно и то же.

Встретили их у Моретти без враждебности. Обычный склад на окраине, переделанный не то в гараж, не то в контору; двое у входа узнали машину Владимира ещё издали и не сделали ни одного резкого движения. Сам Моретти, старик с мягкими руками и тяжёлыми веками, принял их так, будто ждал, и предложил кофе. Отказываться не стали, но пить никто не торопился.

— Слышал, слышал, — сказал старик, усаживаясь напротив. — Соболезную вам. Искренне, что бы вы там обо мне ни думали. Мы с вашим Отцом цапались из-за арены, было дело, не отпираюсь. Хорошее было время, азартное. Тогда ещё казалось, что победитель остаётся жив. — Он развёл руками. — Но спорить из-за дела и убивать — это, молодой человек, разные вещи. А я слишком стар для войны, которую не переживу, даже если выиграю.

— Расскажите про арену.

Подробности Владимиру были ни к чему; ему нужно было лицо старика в ту минуту, когда тот вспоминает старую обиду.

— Да что там рассказывать. — Моретти тяжело вздохнул. — Хотел купить его долю. Хорошие деньги предлагал, между прочим. Он отказал — вежливо, без угроз. Сказал: «То, что построил своими руками, я не продаю». Я ещё пару месяцев давил, потом понял, что уговорами ничего не возьму, а на силу у меня нет ни людей, ни желания. Отступил. — Он пожал плечами. — Два года назад это было, молодой человек. У меня обиды столько не живут. Мне, знаете, некогда.

— Где вы были позавчера с девяти до полуночи?

— Здесь, — добродушно усмехнулся Моретти. — При двух дюжинах свидетелей. У племянницы помолвка была. Список дам, проверяйте сколько угодно. С женихом можете поговорить: бедный мальчик до сих пор заикается, ради меня соврать не сумеет, даже если очень захочет.

Проговорили ещё полчаса — о людях вокруг клана, о новых лицах, об оружии и наёмниках, обо всём, что ходило по улицам последний месяц. Старик отвечал подробно, порой даже слишком, а так не отвечают те, кому есть что прятать: эти обычно говорят коротко, чтобы не запутаться.

Уже у двери Моретти придержал Владимира за рукав. Охрана старика напряглась, Джонни сунул руку под куртку, но Моретти и бровью не повёл.

— Скажу вам одну вещь, молодой человек. Бесплатно, по-стариковски. — Он говорил тихо, глядя Владимиру в лицо. — Арена — это не бизнес. Это болезнь. Кто туда хоть раз спустился, тот там и остался. Я двадцать лет смотрел, как туда ходят не за деньгами. Посмотрите, кто из ваших ходит туда без дела. Кто сидит на трибуне, когда и ставок-то нет. Вот такие знают больше, чем говорят.

— Вы на кого-то конкретно намекаете?

— Я старик. — Моретти грустно улыбнулся. — Ни на кого я не намекаю. Просто долго живу. — Он отпустил рукав. — Передайте Рэю, что мне очень жаль. Его Отец был единственным человеком в этом городе, который ни разу меня не обманул. Даже когда отказывал.

— Не он это, — сказал Владимир у машины.

— Уверен? — спросил Омар.

— Виноватые так не разговаривают. Сам свидетелей дал, сам проверять предложил. Нет.

— Значит, опять пусто, — с досадой выдохнул Джонни.

— Список стал короче, тоже хлеб. — Владимир сел за руль вместо Джонни и долго не сводил глаз с маленького серого склада в зеркале. — Только время уходит.

— А кофе у него хороший, — сказал Омар. — Я выпил.

Джонни обернулся так резко, что Владимир от неожиданности дёрнул руль, и машина вильнула.

— Ты что, с ума сошёл?!

— А что такого? — Омар невозмутимо пожал плечами. — Захотел бы отравить — не стал бы хороший кофе переводить. Сварил бы бурду.

— Омар, это не логика.

— Это опыт, сынок. — Омар ухмыльнулся и откинулся на спинку. — Я тридцать лет пью кофе у людей, которые меня ненавидят. И, как видишь, живой.

Джонни хотел огрызнуться, но поймал в зеркале лицо Владимира и промолчал. Обратно ехали молча.

* * *

Оба доклада легли на стол к Рэю поздно вечером, и Константин вычёркивал пункты один за другим.

— Значит, ни те, ни другие, — сказал Рэй. — Или оба врут так хорошо, что мы проглотили.

— Моретти не врал, — сказал Владимир. — Такое не сыграешь, когда у тебя в доме трое со стволами сидят.

— Ярослав тоже не похож на того, кому есть что прятать, — сказал Платон. — Хотя за него я бы так, как за старика, не поручился. Он слишком хорошо держит лицо. Это может значить, что ему нечего прятать. А может — что прячет он очень хорошо.

Когда Владимир ушёл обсудить с Ясухиро ночные посты, Платон задержался — не по делу, а просто чтобы Рэй не остался один в комнате, где только что было много людей.

— А помнишь, как в первый год Отец нас на каждой тренировке друг против друга ставил? — В голосе у него прорезалось тепло. — Потому что мы одного роста были.

— Помню. Ты всё время поддавался. — Рэй позволил себе что-то похожее на улыбку. — А я-то думал, что я хорош. Потом Владимир мне глаза открыл.

— Не поддавался. — Платон сказал это сухо, как говорил всё. — Я просто считал на два хода дальше тебя. А ты был слишком нетерпеливый, чтобы заметить.

— И зачем тогда?

— Ты о чём?

— Ну, если ты считал дальше, почему проигрывал-то?

Платон ответил не сразу.

— Мне было интересно, заметишь ты когда-нибудь или нет. Ты не заметил.

Он отвернулся к окну.

— Мы его найдём, Рэй. Я не умею красиво говорить, как Владимир. Но я никуда не денусь, пока не найдём.

— Знаю.

Ни объятий, ни клятв. Платон ушёл, и Рэй даже не услышал, как закрылась дверь. «Мне было интересно, заметишь ли ты» — он ещё долго крутил эти слова и не мог понять, почему от них так неуютно, будто в комнате открыли окно.

Он потёр переносицу и снял трубку внутреннего телефона.

— Константин. Подними архивы. За пять лет. Все конфликты, все обиды — даже те, что казались закрытыми. Кто-то в этом городе достаточно умён и терпелив, чтобы ждать. А мы даже не смотрим в его сторону.