Одинокий волк

На обратном пути он задержался у двери своей спальни — не от сомнений, а по привычке проверить, не проснулся ли кто. В темноте угадывались двенадцать коек, слышалось дыхание спящих. У дальней стены, где спал тихий мальчик, ему на миг почудилось, что кто-то не спит и следит за ним.

Проверять он не стал.

Разбудить мальчика ему даже не пришло в голову, как не приходит в голову взять с собой стул или лампу. План был на одного: двое — это вдвое больше шума и вдвое меньше шансов. Рэй вернулся в кладовую, толкнул створку, вылез на мокрый от талого снега двор и пошёл к забору, ни разу не обернувшись.

* * *

Улица оказалась равнодушнее приюта, но её равнодушие было честнее. Здесь никто не притворялся, что заботится, и за первые недели Рэй понял, что так проще: не нужно гадать, когда доброе лицо станет пустым.

Спал он на задворках рынка, где по утрам находились мятые, но съедобные овощи, и под мостом через реку, где собирались такие же, как он, — от пятилетних, которых кто-то привёл и бросил, до шестнадцатилетних, давно никого не ждавших. Порядок там устанавливался быстро: кто сильнее, тот ест первым. Тощий и мелкий для своих лет, Рэй первую неделю ел последним, пока не понял, что сила — не единственное, что здесь в счёт.

Он был быстрым, и не в ногах дело: тело отвечало раньше, чем голова успевала решить. Когда старший, Бык, попробовал отнять у него банку консервов из контейнера за кафе, Рэй ушёл от первого удара, ещё не сообразив, что его бьют, а в следующую секунду полоснул Быка заточенным гвоздём по тыльной стороне ладони. Неглубоко — только чтобы запомнил.

Бык запомнил. Запомнил весь мост, и через три дня про «мелкого из четвёртого, который кусается» знали и на рынке, и у вокзала.

Дальше было как у всех: мелкое воровство и беготня по поручениям торговцев, которые расплачивались едой — ребёнку без бумаг деньгами можно не платить, жаловаться он не пойдёт. Голод перестал быть событием и стал фоном; тело привыкает ко всему, и через месяц Рэй уже не помнил, каково это — наесться.

В конце апреля он заболел — то ли простыл под мостом, то ли съел что-то не то — и двое суток пролежал в бреду между сваями, мокрый от пота и трясущийся от холода. Никто не принёс ему воды, никто не спросил, жив ли он. Бык прошёл мимо, остановился, поглядел и двинулся дальше.

Из той болезни он запомнил немного: жар, холод, вонь реки и одну очень ясную мысль под исход второй ночи. Если он сейчас умрёт, этого никто в городе не заметит. Ни один человек. Ни у кого в этот день ничего не изменится. Он повторял это, как считалку, и с каждым разом внутри становилось не страшнее, а горячее.

Мысль его не напугала — разозлила. Злость была густая, тяжёлая и подняла его на ноги вернее, чем подняла бы вода. С той ночи она так и не ушла: легла поглубже и ждала, во что её можно будет вложить.

* * *

Он ещё шатался, когда однажды вечером набрёл в глухом дворе у товарной станции на стальную дверь. Из-под неё пробивался свет и шёл гул: рёв толпы, вскрики, тишина и снова рёв. Внизу кого-то били, и людям это нравилось. Из щели тянуло тёплым воздухом, потом и табаком, и Рэй рассудил, что там, где столько народу, обязательно найдётся что взять — кошелёк, куртка, недоеденный бутерброд.

Дверь стояла приоткрытой: охрана то ли отошла, то ли не думала, что кто-то сунется туда в одиночку. Рэй проскользнул в бетонный коридор, уходящий вниз, на шум, и почти сразу наткнулся на мужчину, вышедшего покурить.

Сзади послышались шаги, и подошли ещё двое — крупные, в хороших куртках, из тех, кто не голодает.

Рэй развернулся с ножом — настоящим, складным, месяц назад вытащенным из кармана пьяного докера. Рука дрожала от слабости, и он сам понимал, как это выглядит: тощий, мокрый, зелёный мальчишка с лезвием, которое ходит ходуном. Но отступать было некуда, а улица научила главному: страх не показывают, даже когда шансов нет.

— Тихо, тихо, тихо. — Передний поднял ладони и оскалился. Он не боялся, ему было почти весело. — Ты глянь, какой. Ты откуда такой взялся, герой? С ножиком?

Гул внизу на секунду стих. По коридору быстро поднялся ещё один — крупнее остальных, в простой рубашке с закатанными рукавами, с каплей чужой крови на манжете. Охранники молча расступились.

Мужчина окинул взглядом Рэя, нож, обе руки, из последних сил сжимавшие рукоять, мокрое серое лицо.

— Как тебя зовут?

— Какая тебе разница. — Пальцы на рукояти побелели.

— Мне — не всё равно. — Он чуть усмехнулся. — Я, видишь ли, люблю знать, как зовут тех, кто пытается меня ограбить, а сам еле на ногах стоит. Такие мне редко попадаются.

— Я не грабил, — выдавил Рэй. — Я есть хотел. Просто есть.

— В подпольном бойцовском клубе. Поесть. — Мужчина кивнул, будто это всё объясняло. — Ну что ж. Либо ты самый невезучий вор в городе, либо самый отчаянный. Обычно, правда, это один и тот же человек.

Он присел на корточки, вровень с Рэем, и этого Рэй не ожидал. Взрослые перед ним на корточки не садились. Они всегда смотрели сверху.

— Слушай меня. Я не подаю, — сказал мужчина без тени улыбки. — И беспризорников из жалости не собираю, у меня не приют. Жалость — это когда потом стыдно, а мне стыдно не бывает. Но предложение у меня есть. И до утра я с ним ждать не стану. Ты, по-моему, сам до утра не дотянешь.

Пол под ногами у Рэя начал плавно покачиваться.

— Дом, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил мужчина. — Еда. Крыша. Защита. А взамен — вырастешь и будешь отвечать за то, что тебе доверят, и жить по моим правилам. Я не беру тех, кто сбегает, когда становится тяжело. Скажешь «да» — назад дороги не будет, это ты сразу пойми. Из моей семьи не уходят. Ни живыми, ни мёртвыми.

— А если… если я откажусь? — На последнем слове голос сорвался.

— Тогда мои люди вынесут тебя туда, где взяли, и положат аккуратно. Заставлять не буду: преданность из-под палки ничего не стоит. — Он помедлил. — Только решай быстрее, парень. Ты сейчас упадёшь.

Голоса доходили до Рэя как сквозь воду. Спокойный большой человек с чужой кровью на рукаве предлагал ему то, чего не дали ни приют, ни город, ни один человек за десять лет. Если это ловушка, то хотя бы тёплая. Внизу тепло. А под мостом холодно, и там его никто не ждёт.

— Согласен, — прошептал Рэй.

Это было последнее, что он помнил ясно. Потом пол накренился, коридор сложился пополам, и стало темно.

* * *

Очнулся он на чистых простынях, с мокрой тряпкой на лбу и пересохшим ртом; сквозь плотные шторы сочился мягкий дневной свет. На стуле у окна сидела пожилая женщина в переднике и читала. Увидев, что он открыл глаза, она молча поднесла к его губам стакан.

— Ну, очнулся наконец. Три дня в жару пролежал, — проворчала она без всякой злости. — Доктор говорит, повезло тебе, что принесли, когда принесли. Ещё бы сутки на улице — и везти было бы некого. Пей, пей. Не торопись, а то обратно пойдёт.

— Где я? — прохрипел Рэй.

— У Отца.

— У кого? — Он попытался приподняться на локте.

Она посмотрела на него так, будто он спросил, какого цвета небо.

— Так его здесь все зовут. С большой буквы. Он велел тебя не трогать, пока на ноги не встанешь, и заходил по два раза на дню. А он так ни к кому не заходит, если хочешь знать. Ни к кому.

Рэй пролежал ещё три дня. Бульон и хлеб приносили, не дожидаясь, пока он попросит, и столько, сколько на улице не набралось бы за неделю. Первые два дня он прятал часть хлеба под матрас; на третий женщина нашла его запасы, ничего не сказала и вечером принесла двойную порцию. Прятать больше было незачем, и всё-таки он прятал ещё месяц. Сегодня дают, а завтра скажут, что ошиблись.

Отец заходил ненадолго, спрашивал о самочувствии и уходил. Но то, что он приходил каждый день, значило для Рэя больше любых слов: обещание в подвальном коридоре ему не приснилось.

На четвёртый день, когда ноги перестали подгибаться, Отец пришёл сам, чтобы отвести его в дом.

— Тебя там спросили, как зовут, а ты мне — «какая тебе разница». — Он шёл медленно, подстраиваясь под шаг Рэя, и едва заметно усмехался. — Я тогда подумал: а разница-то есть. Так как тебя зовут?

— Рэй.

— Фамилия?

— В приюте какая-то была. По номеру группы. — Рэй угрюмо пожал плечами. — Не помню я её.

Отец остановился.

— Тогда с сегодняшнего дня ты Гаррет, — сказал он негромко, но очень твёрдо. — Это фамилия моей матери. Я её мало кому даю. И почти каждого из них потом сам провожаю на кладбище. Так что носи аккуратно, не урони.

Он кивнул — один раз, коротко, как ставят печать, — и пошёл дальше. Через годы Рэй научится узнавать этот кивок из любого угла комнаты.

* * *

Домом это оказалось только по названию: поместье на окраине, за высоким забором. Жили там сам Отец, десяток бойцов, несколько семей его ближних людей и, как выяснилось в тот же день, мальчик на год старше Рэя — крепкий, широкий не по годам, с разбитой губой.

Они столкнулись в коридоре главного дома.

— Владимир, — сказал Отец, положив Рэю на плечо тяжёлую ладонь. — Мой сын. Знакомься. Теперь у тебя есть брат. Береги его. Здесь это единственное, что у человека нельзя отобрать.

Владимир оглядел Рэя с ног до головы — без злобы, с любопытством хозяина, который прикидывает, будет от нового жильца толк или одна морока.

— Тощий какой.

— А у тебя губа разбита, — буркнул Рэй исподлобья.

Владимир широко, по-мальчишески ухмыльнулся.

— А, это я с Максом подрался. Он сказал, что приютские долго не живут. Ну, я ему и показал, что он ошибся. Он теперь сам недолго проживёт, если ещё раз скажет. — Он мотнул головой в сторону кухни. — Есть хочешь? По средам кухарка нормально готовит. А сегодня как раз среда, тебе повезло.

— А по другим дням что?

— По другим тоже ешь, куда денешься, — расхохотался Владимир. — Но по средам хоть не стыдно.

Пошли вместе. Владимир болтал всю дорогу — про порядки, про то, кого лучше обходить, а с кем можно договориться, про тренировки на рассвете, про инструктора, который не любит ждать. Рэй слушал вполуха и разглядывал ковры, тёмные портреты незнакомых людей, люстру в холле. На кухне пахло мясом и луком. Кухарка, ни о чём не спрашивая, поставила перед ним тарелку и смотрела, как он ест, и Рэю впервые в жизни не захотелось прикрыть тарелку локтем.

Он ел и ждал, что сейчас кто-нибудь войдёт и скажет, что вышла ошибка. Ешь быстрее, пока не отобрали. Но никто не вошёл.

* * *

Утром Владимир растолкал его затемно.

— Вставай, вставай! Инструктор ждать не любит, — зашипел он и сдёрнул с Рэя одеяло.

— Сколько времени-то?

— Лучше не спрашивай. Узнаешь — будет хуже.

На утоптанной площадке за домом уже стояли человек шесть мальчишек разного возраста — воспитанники Отца, будущие бойцы семьи. Перед ними расхаживал невысокий жилистый мужчина с седым ёжиком, Хиро, и взгляд у него был такой же прямой, как у Отца в бетонном коридоре.

— А-а, новенький, — протянул он с ленивым пренебрежением. — Тощий. Говорят, быстрый. Быстрые, знаешь ли, умирают позже других. Но чаще, чем хотелось бы. Ну, посмотрим на тебя.

— Почему?

Хиро остановился.

— Потому что быстрым всегда кажется, что они успеют. — Он ткнул пальцем в середину строя. — А теперь встал туда. И рот закрыл. Вопросы будешь задавать, когда заслужишь.

Первая тренировка вымотала его сильнее недели голода, но голодная усталость была пустой, а эта — нет. Когда после третьего круга по двору его вывернуло у забора, Владимир подошёл, подождал, пока он закончит, и протянул флягу.

— А ты быстрее, чем выглядишь, — сказал он с неожиданным уважением. — Хиро аж бровь поднял, я видел.

— Я выгляжу как дохлый. — Рэй вытер рот рукавом.

— Ну вот и я о том же.

К концу утра Рэй заметил, что впервые за долгое время не считает минуты до конца.

Вечером ему дали комнату — свою, с окном и кроватью, на которой лежали два одеяла. Рэй долго стоял над ними. Вспомнилась тёмная фигура босиком на ледяном полу, и то, что он так и не отдал. Тот сейчас там, в холоде, а у него — два. Он укрылся одним, а второе свернул и положил на пол у кровати, будто кто-то ещё мог прийти. Утром кухарка, застилая постель, подняла его и ни о чём не спросила.

Через неделю за ужином он спросил Отца:

— А можно… можно забрать оттуда ещё одного? Из приюта.

Отец отложил вилку.

— Кого?

— Мальчика. Из моей спальни. Он мне одеяло своё отдал, когда холодно было.

— Как его зовут?

Рэй открыл рот и понял, что не знает.

Глава 4. Меньше, чем ты думаешь

Вечером Отец позвал Рэя в кабинет, но не по делу: ни одной папки на столе, только доска с начатой партией, которую он вторую неделю играл сам с собой, переставляя фигуры между звонками.

— Садись. Твой ход. Ты чёрными.

— Шахматы? Я думал, мы про русских будем.

— Про русских мы уже всё сказали. — Отец откинулся в кресле. — А сейчас я хочу научить тебя тому, чему меня самого никто не учил. Как держать город и не потерять при этом семью. Это, поверь, потруднее причала.

Рэй пошёл конём, почти не думая, и по тому, как дрогнула бровь со шрамом, понял, что зря.

— Ну вот. Ты играешь, как дерёшься, — сказал Отец и ответил слоном. — Быстро, на реакции, не думая. В драке это работает. Здесь — нет. Здесь противник тоже думает, Рэй. Он не ждёт твоего удара. Он заранее готовит, куда ты упадёшь.

— Ты меня позвал, чтобы сказать, что я плохо играю?

— Это ты и сам знаешь. Я позвал сказать другое. Однажды ты будешь сидеть напротив людей, которые думают вперёд. Враги, союзники, собственные капитаны — все. — Он неторопливо сделал ещё ход, и Рэй вдруг увидел, что за пять ходов его чёрных загнали в угол. — Хороший боец побеждает реакцией. А тот, кто держит семью, — тем, что видит доску на три хода дальше остальных.

Рэй склонился над доской и наконец всмотрелся в неё по-настоящему. Отец чуть улыбнулся — редкой, почти незаметной улыбкой, которую Рэй за двенадцать лет мог пересчитать по пальцам.

— И сколько лет ты собираешься меня этому учить? Десять? Двадцать?

Отец ответил не сразу.

— Меньше, чем ты думаешь.

— Это ты сейчас угрожаешь или обещаешь?

— Ни то ни другое. Арифметика. Я не молодею, Рэй. Семье нужен человек, который готов, а не тот, кого застали со спущенными штанами. Я хочу, чтобы в тот день ты играл на три хода вперёд, а не отмахивался вслепую.

— Не самый весёлый разговор для вторника. — Улыбка у Рэя не получилась.

— Важные разговоры не спрашивают, вторник сегодня или пятница. — Отец снял его ладью, и Рэй опять не увидел, откуда пришёл удар. — Запомни две вещи. Сядешь в это кресло — люди простят тебе ошибки в деле. А вот ошибок в справедливости не простят никогда. Это первое.

— А второе?

— Никогда не давай злости решать за тебя. — Голос его отяжелел. — Злость полезная штука, она показывает, куда смотреть. Но если ты дашь ей выбирать, как бить, — проиграешь. Не сразу. Но проиграешь, я тебе обещаю.

— Ты к чему это всё?

Отец задержал на нём взгляд и снова опустил глаза на доску.

— Да ни к чему. Просто говорю. Старики любят поговорить.

Просто так Отец не говорил ничего — даже кашлял со смыслом. Но спросить Рэй не успел: в дверь просунулась голова Владимира.

— Кухарка зовёт, — объявил он с притворным ужасом. — И она злая, предупреждаю сразу. Говорит, если вы опять до полуночи просидите, второй раз греть не будет, и будете грызть холодное, как собаки.

Отец рассмеялся, коротко и по-настоящему, и поднялся, бросив партию.

— Договорим ещё. — Он хлопнул Рэя по плечу. — У меня сегодня одна встреча, вернусь поздно. А разговор не забывай. Я редко повторяю дважды.

* * *

Ужин вышел шумным. Владимир рассказывал, как Феликс на тренировке чуть не выбил себе зуб собственным локтем; Феликс краснел и уверял, что не локтем, а коленом, что было ничуть не лучше. Рита поддевала Владимира за то, что он полчаса выбирал рубашку перед встречей с каким-то информатором.

— Он, между прочим, женат, твой информатор.

— А я не для него выбирал, — с достоинством сказал Владимир.

— А для кого?

— Для себя. — Он расправил плечи. — Имею право. Я себе в синей нравлюсь.

Константин ел молча и изредка вставлял по фразе, и каждая оказывалась смешнее, чем казалось сначала. Место Платона пустовало.

— А Платон где? — нахмурился Отец.

— В порту, — сказала Рита. — Ужинает с телефоном. Опять. Я ему тарелку оставила, всё равно остынет.

Отец кивнул и больше не спрашивал. У двери он остановился и обернулся к столу, ко всем сразу: к Владимиру в синей рубашке, к Рите, которая тайком подкладывала Феликсу свою котлету, к Константину над газетой и к Рэю.

— Чего? — спросил Владимир с набитым ртом.

— Да ничего. — Отец снял со спинки стула пальто. — Смотрю вот, сколько вас стало. Когда я начинал, за этим столом нас сидело трое. Двое уже на кладбище.

— Ну ты сегодня прям весёлый, — неловко хохотнул Владимир.

— Я всегда весёлый. Это вы не замечаете.

Он попрощался со всеми и ушёл. Обычная вечерняя отлучка, таких бывало по десятку в месяц, и куда он едет, Отец не сказал. Он никогда не говорил.

Рэй вернулся в кабинет к недоигранной партии и сидел над доской, пытаясь найти ход, на котором проиграл, но мысли всё время сползали к одной фразе: «Меньше, чем ты думаешь». Он крутил её так и этак и не мог понять, что в ней царапает. Отец стареет, все стареют, это просто арифметика, сказал он себе наконец, списал беспокойство на усталость и около одиннадцати ушёл к себе.

* * *

Около полуночи у главных ворот взвыла сирена. Не тревога на случай нападения — та звучала иначе, — а та, которую включали, когда кто-то из своих подлетал к воротам и не успевал назваться.

Рэй слетел по лестнице, ещё толком не проснувшись, и выскочил во двор вместе с Владимиром и тремя бойцами. Машина Отца вильнула у самых ворот, въехала в декоративную ограду клумбы и встала криво, на спущенном колесе. Стекло со стороны пассажира осыпалось, борт был в дырах.

Из водительской двери вывалился человек, которого Рэй узнал не сразу: Дреков, личный охранник Отца, в разодранной рубашке, чёрной от крови. Одной рукой он зажимал бок, другой цеплялся за дверцу.

— По… помогите… — прохрипел он.

Больше он ничего не сказал: колени подогнулись, и он лёг на гравий.

Бойцы бросились к нему, кто-то кричал, чтобы звали врача, но Рэй уже не видел Дрекова. С заднего сиденья, из открытой двери, свешивалась рука — знакомая рука со стальным браслетом часов, который он двенадцать лет каждый день видел на этом запястье.

Нет. Это не его рука. У него другие руки — руки, которые переставляют фигуры. Мысль была очень спокойной, будто думал её кто-то другой.

Он открыл заднюю дверь.

Отец лежал на боку, подогнув ноги, словно прилёг отдохнуть в дороге. Две раны в груди; рубашка пропиталась насквозь и уже подсыхала по краям. Лицо было серым, спокойным и совершенно чужим. Рэй понял всё сразу, но тело не поверило и ещё секунду ждало, что Отец откроет глаза и скажет: «Сядь». Рэй даже наклонился, чтобы расслышать.

Потом он упал на колени рядом с охранником и схватил его за плечи. Под пальцами было мокро.

— Кто?! Дреков, смотри на меня! Смотри сюда! Кто?!

Охранник открыл глаза, губы его зашевелились, складывая что-то — один слог или половину. Короткий вдох, потом ещё один, длинный, а третьего не было. Открытые глаза глядели поверх плеча Рэя в небо.

Рэй стоял на коленях между двумя телами: человеком, который подобрал его в подвальном коридоре, и человеком, который с пулями в боку проехал через полгорода, чтобы привезти его тело домой, а не бросить там, где убили.

Слов не было. В голове крутилось одно, бессмысленное и упрямое: партию не доиграли. Мы не доиграли партию.

— Рэй, — хрипло позвал кто-то.

Владимир стоял рядом, белый, с открытым ртом, и не мог оторвать глаз от заднего сиденья.

— Рэй… это же… — Голос дрогнул и оборвался.

— Да.

— Это не он, — проговорил Владимир растерянно, почти по-детски. — Рэй, это не он. Скажи, что не он.

Рэй не ответил.

Владимир шагнул к машине, остановился, сделал ещё шаг, потом развернулся и один раз ударил кулаком по крыше, так что металл прогнулся. И остался стоять, упёршись в крышу лбом.

* * *

Константин появился через несколько минут: кто-то из бойцов позвонил ему раньше, чем Рэй вспомнил, что у него вообще есть телефон. Константин оглядел машину, Дрекова, Рэя, и лицо у него стало таким, каким Рэй его никогда не видел, — старым. Потом это прошло, и он начал распоряжаться.

— Ни имени, ни описания, ни места, — сказал он позже, когда Дрекова унесли, а Отца переложили на носилки и накрыли простынёй. — Он полгорода проехал, чтобы привезти его домой. Вот и всё, что мы знаем наверняка. Больше ничего.

— Машину, — сказал Рэй чужим ровным голосом. — Пробег. Навигатор. Грязь на колёсах. Всё, что скажет, откуда он ехал.

— Уже.

Константин положил руку ему на плечо — за все годы Рэй не видел, чтобы он хоть кого-нибудь трогал.

— Он был мне ближе, чем я успел ему сказать. — Губы у него дрогнули. — Всё думал: потом скажу, успею. А теперь некому.

К часу ночи дом, где пять часов назад смеялись за ужином, гудел, как разворошённый улей. Один за другим съезжались капитаны, у каждого на лице был вопрос, который никто не решался задать вслух. Виктор Рид, молодой капитан, державший юг, и старый Ясухиро, который в доме и лечил, и отвечал за склады, стояли в углу главного зала и быстро, вполголоса что-то обсуждали. Феликс топтался у стены и не знал, куда деть руки. Рита сидела на нижней ступеньке лестницы, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Когда Рэй проходил мимо, она встала и молча пошла за ним, и он не стал её отсылать.

Платон приехал последним, около двух, мокрый, запыхавшийся. Он замер в дверях, увидел носилки под простынёй и долго не мог оторвать от них глаз.

— Я был в порту, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Я не знал. Я правда не знал.

Константин положил руку и ему на плечо.

Платон подошёл к носилкам, постоял, но простыню поднимать не стал и повернулся к Рэю.

— Куда он ехал? — выговорил он с трудом.

— Не сказал.

— Он никогда не говорил. Я ему сто раз повторял, сто раз… — Он не закончил и потёр лицо мокрой ладонью. — Машина где? Дайте я посмотрю машину.

— В гараже.

Платон кивнул и ушёл, не снимая куртки. С неё капало на паркет, и кухарка потом долго вытирала цепочку следов от дверей до чёрного хода, будто ничего важнее в ту ночь сделать не могла.

Под утро у ворот остановилась патрульная машина. Двое в форме постояли у будки, выслушали от Константина про нападение на трассе, переглянулись и уехали, не попросив показать тело. Полиция в Дрейкпорте умела не видеть того, за что ей не заплатили отдельно, — и того, за что заплатили.

* * *

Капитанов Константин собрал в кабинете Отца. Недоигранная партия всё ещё стояла на столе.

— Отца больше нет, — сказал Константин глухо, без всякого выражения, и смягчать не стал.

В кабинете стало тихо.

— Семья не может стоять без головы даже одну ночь. Вы сами знаете, сколько вокруг желающих. Отец несколько лет готовил к этому своего сына. И не для вида — он брал его туда, куда больше никого не брал. Рэй Гаррет ведёт семью, пока не соберётся совет и не решит окончательно. Кто против — говорите сейчас. Потом будет поздно.

Секунды тянулись. Возражать никто не собирался; просто всё случилось слишком быстро, и ни у кого не нашлось ничего, кроме молчания.

Первым заговорил Рональд Пейн, почти двадцать лет державший финансы семьи и помнивший времена, когда Отец сам ездил собирать долги.

— При всём уважении, Константин. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Рэю двадцать два. Переговоры, улица — это одно. А вести всю семью в войне, когда мы даже не знаем, с кем воюем, — совсем другое. Я в нём не сомневаюсь, поймите правильно. Я спрашиваю: готовы ли мы поставить всё на человека, который ни разу ещё не держал всё в руках?