Одинокий волк

Артур Аслямов

Одинокий волк

Пролог

Кофе остывал в картонной подставке. Рэй нёс её двумя пальцами, отставив руку в сторону, чтобы не плеснуть на куртку, а другой рукой тянул пакет, который резал ладонь. Сквозь прорезь в крышке одного стакана проступала пена: девушка за стойкой нарисовала на ней сердечко, а он не успел сказать, что не надо.

В подъезде пахло чужим супом и мокрыми зонтами. Лампочка на втором этаже не горела третий месяц, и он поднимался на ощупь, по памяти, считая ступени: двенадцать, площадка, ещё двенадцать. За дверью на первом этаже коротко, для порядка, гавкнула соседская собака и замолчала.

Он думал о цветах. У киоска на углу стояли вёдра с мокрыми хризантемами, а он прошёл мимо: не знал, какие она любит. Шесть лет — и не знал. Он решил, что спросит сегодня, за кофе, и от того, что можно просто спросить и услышать ответ, ему стало почти смешно.

На третьем этаже он остановился перевести дух и переложил пакет в другую руку.

Дверь квартиры была приоткрыта.

Совсем немного — на ширину пальца. Сосед прошёл бы мимо и не заметил. Рэй уходил отсюда час назад и запирал на два замка; он помнил, как туго щёлкнул второй, на который приходилось налегать плечом.

Пакет выскользнул из пальцев на бетон. Из него выкатилась бутылка лимонада тёмно-зелёного стекла, качнулась на неровном полу и замерла у самого порога, не разбившись. Картонная подставка накренилась, и по ступеням вниз медленно потекло коричневое.

Он не помнил, когда в его руке оказался пистолет.

Из квартиры не доносилось ни звука: ни шагов, ни воды в кране, ни её сонного голоса, который спросил бы, где его носит. Только запах, тянувшийся из щели, — тот, который он узнал бы с закрытыми глазами в любом подвале этого города.

Рэй поднял пистолет и шагнул к двери.

Глава 1. Сбывается то, чего боишься

Склад пах машинным маслом, мокрым бетоном и порохом — порох въелся в стены так давно, что его не брали ни хлорка, ни годы. Снаружи третий час сеял дождь, обычный осенний дождь Дрейкпорта, из тех, что не кончаются до утра. Внутри гудела вентиляция, а в глубине здания лязгали ящики: парни разгружали машину, номер которой лучше было не запоминать.

Рэй шёл через главный зал, не поворачивая головы. Он знал здесь каждую колонну и каждую щель между штабелями, откуда удобно стрелять, если кто-нибудь однажды решит взять склад Отца силой. Пока никто не решил, но углы он всё равно считал — привычка осталась с десяти лет, с тех пор как он понял, что взрослые могут войти в комнату в любую минуту. Шесть колонн, два прохода, одна лестница. Если начнётся, то от ворот.

Дверь кабинета в дальнем конце стояла приоткрытой на два пальца: хозяин на месте и принимает. Рэй толкнул её плечом.

Отец сидел за столом, заваленным бумагами, к которым никто, кроме него, не смел прикасаться. Крупный, за пятьдесят, седина на висках, через левую бровь — белый рубец, ровный, как шов на мешке. На скрип двери он поднял глаза и промолчал. Ждать он умел так, что собеседнику хотелось заговорить первым, лишь бы не сидеть в этой тишине.

— Готово, — сказал Рэй. — Все четверо. Дэлмор сгорел вместе с товаром. Двое сунулись через заднюю дверь — их Омар с Диего приняли.

Бровь со шрамом чуть поднялась.

— Поговорили с ними. — Рэй помолчал. — Один всё просил жене передать, что любит её.

— И ты передал?

— Я его жену в глаза не видел.

Пальцы в кармане куртки сжались сами. Лицо того парня, мокрое от слёз и сажи, Рэй помнил хорошо, и помнил, как тот твердил имя жены, будто оно могло его вытащить. Анна. Имя легло туда же, где лежали другие, и ночью, Рэй это знал, оно всплывёт.

Отец кивнул — один раз. Вслух он не хвалил никогда. Похвала как патроны, сказал он однажды: истратишь на ерунду — не останется, когда понадобится. Его одобрение выглядело иначе: следующее дело всегда оказывалось тяжелее.

— Константин семьям сам скажет. — Отец постучал ручкой по краю стола. — Пожар на складе стройматериалов, проводка старая. Пожарные первыми в это и поверят. Им так спокойнее спать.

— Как всегда.

— Как всегда, — согласился Отец и отложил ручку. — Сядь-ка.

Рэй сел, не снимая куртки, и выдержал взгляд, который задержался на нём на секунду дольше обычного. Так Отец смотрел на шахматную доску, когда позиция ещё не ясна.

— Через две недели садимся с русскими. Восточный причал. Пришлют своего человека — не курьера, а такого, что будет жить в городе постоянно. Сядешь справа от меня.

— Опять причал. — Рэй невесело хмыкнул. — Мы за этот бетон уже троих положили.

— Четверых. Кортеса ты всё время забываешь, потому что он месяц ещё в больнице протянул. — В голосе не было упрёка, только усталость человека, который ведёт этот счёт дольше. — Причал нужен круглый год, Рэй. Просто зимой за него умирают тише. Летом орут.

Спорить Рэй не стал. В делах территории он давно не искал смысла отдельно от денег: деньги объясняли почти всё, а остальное объяснялось гордостью или страхом, иногда тем и другим сразу.

В дверь стукнули — один раз, коротко, без той почтительной паузы, с какой стучали рядовые, — и, не дожидаясь ответа, в проёме встал Владимир, огромный, в мокрой куртке. Костяшки правой руки были разбиты в мясо, и замотать их он даже не подумал.

— Не помешал? Да ладно, вижу, что помешал. — Он ухмыльнулся без тени раскаяния. — Хотел вас обоих застать, пока не разбежались.

— Что с грузом? — спросил Отец, не поднимая головы.

— Целый. — Владимир стряхнул с волос воду, как пёс. — Там один грузчик решил, что раз у него спина больная, то можно таскать вполсилы. Пришлось объяснить, что у нас спина — это не уважительная причина.

— И как объяснил?

Владимир оглядел свою руку, будто впервые её видел.

— Доходчиво. Он теперь за двоих таскает. Говорит, спина прошла. Чудо, считай.

Отец хмыкнул, почти неслышно. Владимир едва заметно мотнул Рэю головой в сторону двери. Слова им давно были не нужны: двенадцать лет в одном доме, за одним столом и под одной фамилией — не по крови, а от человека за этим столом — научили их договариваться бровями.

— Всё, идите оба. — Отец снова взял ручку. — Про русских потом договорим. И руку замотай, Володя, на тебя смотреть больно.

* * *

В коридоре Владимир хлопнул его по плечу — тяжело, как всегда, с лишней силой, которую так и не научился отмерять.

— Слушай, ты с утра лет на пять постарел. Я серьёзно. Ещё пару таких дней — и я тебя дедом звать начну. Дэлмор?

— Нормально прошло.

— Ага. Нормально. — Владимир заглянул ему в лицо. — Так. А теперь по-честному.

С любым другим Рэй отшутился бы. С Владимиром шутка не работала.

— Сны пропали. Совсем. Ложусь — и до утра кручу то, что днём было. Как плёнку.

Владимир шутить не стал, хотя мог. Он вообще умел вовремя промолчать, и об этом мало кто знал.

— Да никто из нас толком не спит, брат. Просто у тебя это на лбу написано, а я научился чёлкой прикрывать. — Он подтолкнул Рэя к лестнице. — Пошли вниз. Покажу тебе новенького, Феликса. Говорят, вчера чуть зал не разнёс. Хочу посмотреть, что от зала осталось.

Тренировочный зал был в подвале: низкий потолок, протёртые маты, мешки, перемотанные изолентой, стойка с деревянными и тупыми учебными ножами. Пахло потом и резиной, а не порохом, и этот запах Рэй любил почти так же сильно, как ненавидел тот, наверху. Внизу всё было честно: пропустил удар — больно, но никто не умирает.

В углу Джонни Лэй бил мешок, ровно, без остановок, будто считал удары и боялся сбиться. Платон у стены ставил стойку какому-то пацану и поправлял ему локоть, говоря так тихо, что пацан тянулся к нему ухом. Когда вошёл Рэй, Платон поднял голову.

— Дэлмор?

— Закрыли.

— Все четверо?

Про число он спрашивал всегда, и Рэй давно перестал это замечать, как перестают слышать скрип половицы в собственном доме. Он кивнул.

— А через заднюю не лезли?

— Двое полезли. Их приняли.

— Через заднюю всегда лезут. — Платон снова повернулся к пацану. — Слышал? Запоминай. Заходишь в дом — первым делом ищи, где у него задняя дверь. Про неё все забывают, пока она не понадобится.

Феликс сидел на скамейке у дальней стены — огромный, рыжий, кулаки ободраны до крови, а лицо как у школьника, которого сейчас вызовут к доске. У его ног валялся мешок, лопнувший по шву, и из него струйкой сыпался песок.

— Вот он, красавец, — сказал Владимир с такой гордостью, будто сам его родил. — Сильный, как бык, и примерно такой же умный. Лупит, как будто ему с килограмма платят.

— Пусть бьёт, пока не начнёт думать, куда.

— А если так и не начнёт?

— Будет ящики носить. — Рэй пожал плечами. — Ящикам всё равно, о чём он думает.

Феликс покраснел до ушей и уставился в пол. Рэй не стал смягчать сказанное, хотя парня было немного жаль. В десять лет он и сам был таким, только дрался не кулаками, а заточенным гвоздём.

Владимир стянул куртку и остался в чёрной футболке, трещавшей на плечах. Отец когда-то гонял его по железу так же упорно, как Рэя — по скорости, и вырастил из него стену.

— Ну что, разомнёмся? — Владимир снял со стойки два деревянных ножа и бросил один Рэю. — Или ты сегодня совсем выжатый, тебя пальцем ткни — упадёшь?

Рэй поймал нож не глядя и крутанул в пальцах.

— Только потом не ной, что я тебя опять за десять секунд положил.

— За двенадцать! — возмутился Владимир. — Я считал. Двенадцать.

— Растёшь.

У Рэя дрогнуло что-то в лице, коротко, по-мальчишески. Владимир это заметил и промолчал.

Они разошлись по мату. Владимир, как всегда, пошёл первым, на весе, на рывке, а Рэй ушёл в сторону легче, чем позволяла усталость, и деревянный клинок прошёл у самых рёбер брата, не коснувшись.

— Вот за это я тебя и ненавижу, — выдохнул Владимир, разворачиваясь.

— Врёшь. Ты меня уважаешь. Ненавидеть у тебя терпения не хватит.

— Ну, того и другого понемногу, — засмеялся Владимир и снова пошёл вперёд.

Дрались минут десять — до пота, но не до победы. Под конец Владимир поймал запястье Рэя в замок, Рэй прижал деревянное лезвие к его горлу, и вышла ничья. В последнее время у них всё чаще так кончалось, и оба давно перестали делать вид, что это их злит.

Владимир разжал руку и рухнул спиной на мат.

— Ничего. Однажды я тебя всё-таки уложу. Вот увидишь.

— Не загадывай.

— Это ещё почему?

— В этом доме загаданное не сбывается. — Рэй сел рядом и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Сбывается то, чего боишься.

— Ох, ты сегодня прямо праздник ходячий. Тебя на поминки приглашать можно, вместо оркестра.

— Я с Дэлмора.

Посидели молча. Джонни бил мешок, Платон бубнил пацану что-то про колени. Рэй разглядывал тёмные от пыли балки и впервые за день ни о чём не думал: не считал углы, не прикидывал, где выход, не перебирал в голове дела на вечер. Рядом с Владимиром это получалось само, а больше почти ни с кем. Если бы его спросили, что такое дом, он показал бы на этот подвал: мат, балки и брат, который пыхтит рядом, как паровоз.

— Про русских слышал? — спросил Владимир, разглядывая те же балки.

— Сегодня.

— Постоянного человека пришлют, говорят.

— Пришлют.

— Значит, кто-то наверху решил, что мы слишком долго жили мирно. Заскучали без нас.

— Или хочет мира, но по-своему. А это хуже.

Владимир повернул к нему голову.

— Ты точно не спишь, — сказал он, и насмешки в голосе впервые за вечер не было.

* * *

Рита ждала у лестницы, привалившись плечом к стене, с листком в руке, и смотрела на Владимира так, что тот сразу поднял ладони.

— Я помнил! Честное слово, помнил.

— Ты забыл. Третий раз за неделю.

— Помнил, просто не успел. Это разные вещи.

— Это одно и то же, Володя. Только звучит длиннее. — Она протянула листок Рэю. — Держи. Тут всё, что ты наобещал и не сделал.

Почерк мелкий, ровный, строчки до самого края, а на полях её восклицательные знаки — там, где дело не терпело.

— Длинный какой.

— Я старалась покороче. Честно. Это я ещё половину вычеркнула. — Она взяла его за запястье, развернула ладонью вниз и оглядела костяшки. — Не твоя кровь.

— Не моя.

— Ну и хорошо. — Отпустила. — Чья — не спрашиваю.

— Правильно делаешь.

— Не спрашиваю, потому что и так знаю. — Она уже повернулась к лестнице и бросила через плечо: — Пятый пункт — сегодня, Рэй. Не завтра, не «как-нибудь». Человек второй месяц денег ждёт, у него дочь болеет.

— Какой человек?

— Прочитаешь. Ты же умеешь читать, я видела.

Она поднималась по ступенькам, не оглядываясь. Единственная в этом доме, кто брал его за руку, чтобы проверить, чья на ней кровь. Остальные отводили глаза.

— Она тебя когда-нибудь пристукнет, — сказал Владимир ей вслед почти с восхищением.

— Тогда ей придётся писать списки тебе. Ты этого не переживёшь. — Рэй сложил листок вчетверо, сунул во внутренний карман, к ножу, и пошёл наверх.

Пятым пунктом значился Гарри Новак, сварщик, который чинил Отцу ворота в поместье и до сих пор не получил ни цента. Около девяти Рэй нашёл его в тесной квартире над прачечной. Новак приоткрыл дверь на цепочке, увидел, кто стоит на площадке, и посерел: он уже успел придумать, зачем к нему пришли.

— Я не жаловался, — заговорил он в щель торопливо, глотая слова. — Я никому, клянусь, ни слова. Я только у девушки спросил, по-хорошему, а она сказала, что передаст, и всё, больше я…

Рэй протянул в щель конверт.

— Тут за ворота. И сверху за два месяца. — Он постарался сказать это мягче, чем говорил обычно.

Новак конверт не взял.

— За что сверху-то? — спросил он почти шёпотом.

— За то, что ждал. И не орал.

Из комнаты за спиной Новака донёсся детский кашель — сухой, долгий, с присвистом. Новак оглянулся на звук, перевёл глаза на конверт и только тогда снял цепочку.

— Спасибо. Спасибо вам, мистер Гаррет. Вы девушке той… вы ей скажите… — Как сказать, он не нашёл и только махнул рукой.

— Скажу.

Смотреть ему в глаза почему-то стало трудно. Рэй спустился, сел в машину и вычеркнул пятый пункт. Рядом Рита приписала карандашом, мелко: «Не пугай его». Он перечитал эти три слова, поднял глаза на зеркало заднего вида, на своё отражение, и понял, что всё-таки напугал.

Когда это началось — что люди видят его в дверях и сразу думают о худшем? Он попробовал вспомнить, кто последним открыл ему без цепочки, и не вспомнил никого, кроме Риты. Но Рита перед ним дверь не запирала вовсе.

* * *

Дом стоял в северном пригороде Дрейкпорта, на тихой улице под старыми клёнами, которые уже желтели с краёв. В окнах горел тёплый свет, и снаружи дом походил на открытку — если не знать, кто в нём живёт и о чём молчит.

Алекс заглушил мотор и посидел в машине. Сквозь стекло и дождь пробивался рояль: кто-то спотыкался на одной и той же фразе, начинал заново и снова спотыкался. Значит, Лилит ещё занималась.

Он вошёл через боковую дверь и прикрыл её медленно, придерживая, хотя смысла в этом не было: Лилит услышала бы его и в носках. Она не видела с рождения, зато слышала так, что Алекс давно перестал что-либо от неё прятать — она всё равно читала его через стену.

За роялем сидела девочка лет десяти, тощая, в огромном свитере, и в пятый раз спотыкалась на том же такте. Лилит стояла рядом, слегка наклонив голову. Рыжие волосы были кое-как собраны в узел, и несколько прядей выбились на щёку.

— Стоп-стоп-стоп. Мия, у тебя рука каменная. Ты по клавише бьёшь, как будто она тебе денег должна. Отпусти. Пусть пальцы просто падают, как капли.

Она наклонилась и сыграла те же четыре такта. Ноты были самые простые, но у неё им словно было куда идти.

— Слышишь разницу? Давай ещё.

Вышло чуть мягче. Лилит быстро, широко улыбнулась и, не оборачиваясь, спросила:

— Давно ты там подпираешь косяк?

— Минуты три.

— Ой, не ври. Пять. Ты на третьей минуте вздохнул, я слышала.

— Не хотел мешать.

— Ты мне не мешаешь. Ты мне мешаешь, только когда молчишь в соседней комнате. — Она тронула девочку за плечо. — Всё, Мия, на сегодня хватит. Дома — левая рука отдельно. Медленно. Медленнее, чем хочется. Скорость сама придёт, её не надо звать.

Мия сгребла ноты в папку, пробормотала «спасибо, до свидания» и выскочила за дверь; снаружи хлопнула дверца машины.

Лилит пошла к нему на звук шагов, нашла его руку и задержала пальцы на запястье, считая пульс. Так она делала вместо того, чтобы заглянуть в глаза.

— Ты был у неё.

Он кивнул.

— Ну? Не кивай, я же не вижу.

— Не узнала. — Голос не слушался. — Назвала меня Ричардом. Спросила, почему я так поздно с работы и опять без зонта.

Её пальцы на запястье не шевельнулись.

— Медсестра говорит — месяц. Может, меньше. Она почти не ест.

— А ты сам-то ел?

— Нет.

— Я так и думала. Пойдём. Сначала поешь, потом будешь страдать. На голодный желудок страдать вредно.

На кухне что-то тихо булькало. Лилит никогда не ждала его, чтобы начать ужин, и всё равно каждый раз попадала минута в минуту. Как-то он спросил, как ей это удаётся. «Ты возвращаешься, когда у тебя кончается терпение, — сказала она. — А оно у тебя кончается в одно и то же время».

Ели на кухне: столовая ещё в первые месяцы брака показалась им слишком большой и торжественной для двоих. За окном темнело, клёны теряли очертания.

— Кстати, звонил Ярослав, — сказала Лилит, накладывая себе риса. Ложка безошибочно нашла край тарелки.

Алекс перестал жевать.

— И чего хотел?

— Спрашивал, свободны ли мы в субботу. Хочет заехать.

— Зачем?

— Сказал, просто так. Соскучился.

— Ярослав ничего не делает просто так. Он и чихает, наверное, с какой-то целью.

— Ты знаешь, что у тебя голос меняется, когда я произношу его имя? Становится такой… как будто ты в шарф говоришь.

— Тебе кажется.

Лилит не стала спорить. Ложь она слышала, как фальшивую ноту в чужой игре, и редко поправляла сразу — давала доиграть фразу.

— Мы за два года виделись один раз, — сказал Алекс. — На похоронах отца. Он простоял у могилы, держал меня за локоть, будто я сейчас свалюсь, а потом сел в машину и уехал. Даже на поминки не остался. Даже к дому не подъехал — отец бы его и мёртвый на порог не пустил.

— А ты знаешь, за что его выгнали?

— Отец не говорил. — Алекс поморщился. — Но он никого не выгонял без причины.

— Это не ответ, милый. Это отговорка, одетая как ответ.

— Другого у меня нет. — Он отложил вилку. — Он звонит раз в полгода и спрашивает, как дела. Я говорю — нормально. Он говорит — ну и хорошо. И всё, разговор окончен. А тут вдруг суббота.

— Может, он про маму знает.

— Тогда пусть к ней и едет. Не ко мне.

Лилит повернулась к нему, точно на голос.

— Может, ему просто одиноко, Алекс. Не у всех есть дом, куда можно вот так взять и заехать.

— У него был такой дом. Он сам его потерял.

— Ты так говоришь, будто сам выбирал, в какой семье расти.

Он не ответил: куда ведёт этот разговор, он знал наизусть. С Ярославом всегда выходило одно и то же. Брат говорил ровно, улыбался, задавал правильные вопросы, а за каждым словом оставалось что-то недоговорённое, и недоговорённое нарочно. Алекса это бесило с детства и бесило до сих пор, хотя ему давно не двенадцать.

— Ладно, — сдался он наконец. — Ладно. Суббота. Скажи, что мы дома.

— Вот видишь. Не умер.

До конца ужина говорили о другом.

— У меня новая ученица, — рассказывала Лилит. — Абсолютный слух и ноль терпения. Вообще ноль.

— Это плохо?

— Хуже не придумаешь. Она слышит, что играет плохо, и от этого злится и играет ещё хуже. Замкнутый круг с косичками. — Лилит улыбнулась в тарелку. — А у тебя что?

— Петерсон опять в тир зовёт. Третий месяц уже. Обещает научить меня держать пистолет.

— И что ты ему?

— Говорю, что громких звуков боюсь.

Лилит прыснула.

— Ты стреляешь с девяти лет, бессовестный.

— Поэтому и не пойду. Мне там скучно будет, как взрослому в песочнице. А он обидится, что я лучше.

— Почему ты ему просто не скажешь?

— Что? — Алекс криво усмехнулся. — Что отец каждую субботу запирал меня в подвале с инструктором и пистолетом? Петерсон решит, что я из какой-нибудь секты.

— Это и было немного похоже на секту.

Алекс помолчал.

— Нет. Знаешь… я по нему скучаю. По этим субботам. Если честно, только по ним и скучаю.

Лилит протянула руку через стол и нашла его пальцы.

* * *

После ужина он поставил тихую музыку — не ту, что Лилит разучивала с учениками, а что-то струнное, без слов. Устроились на диване: она у него под рукой, он с пачкой полисов на коленях, которые листал и не читал.

— У тебя рука каменная, — сказала Лилит, проведя пальцами по его предплечью. — Прямо как у Мии.

— Устал просто.

— Нет. Когда ты устаёшь, ты по-другому молчишь. Мягче.

— Ну, задумался.

— О чём?

— Да так. Ни о чём.

На этот раз она поправлять не стала, только прижалась плотнее: подождёт. Она всегда ждала, пока он сам решит, что сказать, даже если на это уходили годы.

А сказать было нечего. Было чувство, которое не отпускало его уже несколько недель и не имело ни повода, ни имени: будто кто-то стоит на улице и смотрит на освещённые окна. Трижды за месяц он выходил ночью на крыльцо, стоял в темноте и никого не видел. Списывал на мать, которая умирала в хосписе и звала его чужим именем, на отца, чьи шаги ещё иногда чудились ему на лестнице, на осень, пришедшую в этом году раньше.

Около полуночи Лилит ушла наверх. Алекс обошёл дом, проверил заднюю дверь, окно в кладовой, замок на входной — и проверил замок ещё раз.

— Опять ты за своё, — донеслось сверху, из темноты.

— Отец всегда проверял.

— Отца нет, Алекс.

— Вот поэтому и проверяю я.

Наверху скрипнула кровать. Алекс постоял в прихожей ещё минуту перед тёмным стеклом входной двери. Оттуда на него глядело бледное, ничем не примечательное лицо человека, который продаёт страховки и спит по ночам. Он выключил свет и пошёл наверх.

Через улицу, под клёнами, у тротуара стояла машина с выключенными фарами. Когда наверху погас свет, она постояла ещё минуту, тронулась и уехала, так и не включив фар.

Глава 2. Тот, кто спит по ночам

Для переговоров с русскими нейтральной территорией служил «Атлант» — старый ресторан на набережной, с полудня закрытый для посторонних. За окнами лежала серая вода залива, портовые краны на том берегу стояли в тумане, как журавли, забывшие улететь. Здание пережило трёх владельцев и по меньшей мере одну перестрелку; дыры в стенах давно заштукатурили, но бармены в соседних заведениях до сих пор показывали, где лежал тот, кто выстрелил первым. Для таких встреч место годилось идеально: с улицы обычный ресторан, а изнутри не слышно, о чём говорят.

Рэй приехал с Отцом и Константином за двадцать минут до срока. Люди Отца уже сидели по местам: один у бара, двое у окна, ещё один ужинал в углу, не снимая куртки, и в третий раз заказывал всё тот же кофе.

— Запомни одну вещь, — сказал Отец, оглядывая зал. — Сегодня разговор не о причале. Причал — это так, повод сесть за стол. Разговор о том, кто ближайшие десять лет будет решать, что в этом городе можно, а что нельзя. И сколько народу придётся закопать, чтобы это решение не развалилось.

— Понял.

— Ты услышал. — Отец чуть усмехнулся. — Понимать начнёшь, когда они войдут.