Одинокий волк

— Это очень много бумаги, Рэй, — вздохнул Константин.

— Я знаю.

— Ладно. — В трубке раздался невесёлый смешок. — Я люблю бумагу. Она хотя бы не умеет делать вид, что ей жаль.

* * *

Около полуночи Рэй спустился в зал. Свет горел только над одним мешком, и Владимир бил его без перчаток, голыми разбитыми костяшками. Мешок отвечал глухо и тяжело, словно внутри был не песок.

Рэй сел на скамейку и ждал. Владимир бил ещё минуты три, потом обхватил мешок обеими руками, уткнулся в него лбом и замер.

— Ты чего не спишь? — сказал он, не оборачиваясь.

— А ты чего?

— А я сплю, — горько усмехнулся Владимир. — Вот так и сплю. Удобно, кстати.

Он отпустил мешок и сел на мат. С костяшек капало.

— Можно спрошу кое-что?

— Давай.

— Когда он решил? — Владимир разглядывал свои руки. — Ну, что ты. Что кресло — тебе.

— Не знаю.

Владимир усмехнулся.

— А я знаю. Он мне рассказывал. В первый же вечер, как тебя принесли. Пришёл ко мне в комнату, сел на кровать и говорит: «Представляешь, пацан с ножом. Еле на ногах стоит. Я его спрашиваю, как зовут, а он мне — какая тебе разница». И смеётся. Я его таким вообще никогда не видел. Вот тогда я и понял.

Рэй ждал.

— Что я буду вторым. — Сказал он это спокойно, без обиды. — Мне одиннадцать было. Полночи злился, в подушку рычал. А потом подумал: ну и ладно. Зато брат будет. У меня ж до этого никого не было, только он. А он — это не то. Он отец, с ним не поболтаешь.

Рэю хотелось сказать, что он этого кресла никогда не просил, что отдал бы его прямо сейчас, лишь бы Отец вернулся и снова сел за доску. Но Владимир и так это знал, а вслух прозвучало бы как оправдание.

— Ты не думай, я не к тому, — сказал Владимир. — Я не в обиде. Ты правда лучше. Ты видишь то, чего я не вижу. Я просто хотел, чтобы ты знал: я это с самого начала понял. И всё равно.

— И что?

— И остался. — Владимир поднялся, взял со скамейки полотенце и замотал руку. — Всё, иди спать. Завтра опять ничего не найдём, так хоть свежими не найдём.

— Ты мне весь мат кровью залил, — с напускной строгостью сказал Рэй.

— Хиро бы меня убил. — Владимир впервые за три дня улыбнулся по-настоящему. — Хорошо, что Хиро на пенсии.

* * *

Рита пришла, когда все разошлись, и без приглашения села в кресло напротив.

— В этом доме вообще есть что-нибудь, кроме кофе? Ты им третий день питаешься, я считала.

— Не хочется мне.

— А мне не хочется, чтобы ты упал. Надо.

Она забрала у него список и пробежала глазами вычеркнутые строки.

— Двоих за день вычеркнули. Быстро. — Она помолчала. — Только мёртвым от этого не теплее.

— Мало это.

— Мало, — тихо согласилась она. — Список короче, а ответа нет. Хочешь, скажу, что я думаю? Только не перебивай.

— Говори.

— Я думаю, ты ищешь не там. Снаружи. А он знал, куда ехал Отец. — Рита сложила лист пополам. — Снаружи такого не знают, Рэй.

Рэй поднял на неё глаза.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Поэтому и говорю только тебе. — Она встала, сунула список в карман и пошла к двери. — Список получишь утром. Если поспишь хотя бы четыре часа. А не поспишь — вообще не получишь, буду сама читать.

— Рита.

Она обернулась.

— Кому ты ещё это говорила?

— Никому, — сказала она с лёгкой обидой. — Я что, дура, по-твоему?

Дверь закрылась. Снаружи такого не знают. Мысль ушла внутрь холодом, как глоток ледяной воды, и додумывать её Рэй не хотел. Он сидел перед пустым креслом, а часы Отца на краю доски отсчитывали секунды так громко, что в конце концов он накрыл их ладонью.

Глава 6. Восемь светофоров

— Опять я за рулём. Опять! — Джонни хлопнул ладонью по баранке и вывернул к промышленной окраине. — Платон, ты в прошлый раз обещал сменить. Я помню. Я всё помню.

— Я сказал, что подумаю, — отозвался Платон с заднего сиденья, не отрываясь от карты в телефоне. — Это не одно и то же. Я подумал.

— Вот поэтому у тебя и нет друзей, понял?

— Почему нет. У меня есть ты.

— Я тебе не друг. Я водитель. Бесплатный.

Омар сидел впереди и вслух считал светофоры, которые они проскакивали на жёлтый. Дурацкая дорожная игра, но она помогала не думать о том, что третий день они мотаются по городу туда, откуда, по расчётам Рэя, могла потянуться хоть какая-то ниточка к людям Моретти — к тем, о ком старик знал больше, чем сказал.

— Восемь, — объявил Омар на очередном перекрёстке. — Рекорд у меня, между прочим, двенадцать. Если кому интересно.

— Никому не интересно, — буркнул Владимир.

Он сидел сзади рядом с Платоном и всю дорогу молчал, быстро и сосредоточенно что-то печатая. В зеркале Омар видел, как он закончил, задумался над экраном и стёр всё одним долгим нажатием. Потом сунул телефон в карман и поднял голову.

— Платон. Что у тебя есть по Моретти?

— Двое из ближнего круга старика вечерами сидят в баре на границе. — Платон наконец убрал телефон. — В том самом, где раньше его бойцы собирались, когда с Отцом из-за арены воевали. Один из них, говорят, до сих пор держит связь с людьми, которых старик вроде как отпустил. Если кто-то из окружения Моретти работал за его спиной — начинать надо оттуда.

— Значит, бар. Если пусто — едем к старику. Поговорим с ним ещё раз. Уже без кофе.

— Старик расстроится, — с притворной печалью вздохнул Омар. — Он так старался с кофе.

— Переживёт как-нибудь.

Машина свернула с освещённой дороги в промышленный квартал: облезлые склады, лужи с радужной плёнкой, запах мазута, от которого не спасали даже закрытые окна. Бар стоял на углу. Окна были тёмными, жалюзи опущены, хотя время для закрытия было не позднее.

Вышли. Омар оглядел тёмную вывеску, потом пустую улицу.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Платон. Он держался чуть позади, и ладонь его легла на кобуру под курткой. — Совсем не нравится.

— Может, у них выходной, — сказал Омар, сам в это не веря.

Владимир подёргал ручку — заперто, — огляделся и двинулся вдоль стены туда, где полагалось быть служебному входу. Остальные растянулись за ним цепочкой вдоль кирпича, как учили: дистанция два шага, глаза в разные стороны. Первым Владимир, за ним Джонни, Омар третьим, Платон замыкающим, в двух шагах у него за спиной.

Выстрела Омар не услышал — почувствовал рывок: Платон сзади сгрёб его за ворот и потащил вниз, к асфальту. Омар ещё падал и не понимал зачем, а звук ударил только потом, и в кирпич над ними, туда, где только что была голова Платона, вошла пуля, брызнув крошкой.

— Засада! Ложись! — Владимир откатился за угол, выдёргивая пистолет. — Крыша и слева! Четверо, не меньше!

Дальше Омар помнил кусками. Вспышки на крыше напротив. Короткие злые выстрелы Владимира — прицельно, по два, отсекая. Джонни, рванувший к мусорным бакам, единственному укрытию на этой стороне. Джонни не добежал. Пуля догнала его на середине броска, и он рухнул лицом вниз, как падает мешок с грузовика, — не выставив рук, даже не попытавшись смягчить удар. И больше не шевельнулся.

Омар закричал что-то, чего потом не мог вспомнить, и потянул Платона за рукав в узкий проход между складами: другого укрытия не было.

— Их слишком много, слышите? — Владимир оказался рядом, перезаряжая на ходу; лицо мокрое и белое. — Это не люди Моретти. Слишком чисто кладут. Это профи. Уходим дворами, к машине нам не прорваться!

Очередь прошла по стене в ладони от головы Платона. Тот пригнулся и, не целясь, выстрелил куда-то в сторону крыши. Слева коротко вскрикнули — чужим голосом.

— Одного достал. — Владимир оскалился, вжимаясь в ящики. — Мало. Но приятно, сволочи.

Они побежали, петляя между складскими корпусами в темноте, на ощупь, на одном чутье, и на повороте их снова достали. Плечо Омару словно с размаху ткнули ломом. Он не остановился: остановиться значило лечь, а лечь — остаться.

Платон споткнулся, качнулся, схватился за бок.

— Владимир! Володя!

Омар обернулся. Владимира не было. Был тёмный проход между складами, где стреляли, куча поддонов — и никого. Свернул он в другой коридор или остался прикрывать, Омар не знал. Он не видел, когда тот отстал.

— Не стой! Не стой, говорю! — Он ухватил Платона здоровой рукой и поволок дальше.

Плечо горело, мокрый рукав прилип к коже, в голове шумело, как будто рядом работал двигатель. Сзади ещё стреляли, потом тише, а потом Омар уже не мог разобрать, выстрелы это или стук у него в ушах.

Машину они нашли кварталом дальше, у заправки — чужую, незапертую, с ключом в замке, словно её оставили нарочно. Омар помнил, как сел за руль и не мог повернуть ключ, пока Платон рядом зажимал бок и сквозь пальцы у него текло тёмное. Помнил первый поворот и голос Платона — кажется, «держись», а может, «налево». Потом руль отяжелел, и дорога поплыла.

Дальше не было ничего.

* * *

Рита не спала. Она стояла у окна в холле с той минуты, как Владимир впервые за все эти дни не ответил на проверочный звонок. Она звонила ему каждые два часа, и он всегда брал на втором гудке: «Живой, отстань». В половине одиннадцатого он не взял. В одиннадцать тоже. Рита набрала Джонни, потом Платона — молчали оба.

В половине первого из темноты вылетела машина и снесла кусок декоративной ограды у ворот — ту самую, которую только неделю назад поправили после машины Дрекова. Взвыла сирена, поднимая дом.

Рита оказалась у машины раньше охраны.

За рулём, выпрямившись и вцепившись в баранку обеими руками, сидел Платон и смотрел прямо перед собой. Бок рубашки у него был чёрный. Рядом, привалившись головой к стеклу, сидел Омар, без сознания, серый, с плечом, перетянутым ремнём от сумки.

— Омара в дом, быстро. Плечо давите, сильно давите, не бойтесь вы. — Голос у неё не дрогнул, и бойцы послушались сразу. — Платона беру я. Ясухиро сюда, бегом! Бегом, я сказала!

— А Владимир где? — спросил кто-то у неё за спиной.

Платон повернул голову и посмотрел на Риту, будто не узнавая.

— Не знаю. Я… не знаю.

И отпустил руль.

* * *

Следующие два дня дом жил одним долгим, изматывающим ожиданием. Омар выкарабкался: потерял много крови, но пуля прошла через мышцу и ничего важного не задела. Платон дольше висел на краю — пуля в боку прошла слишком близко к печени, и первые сутки Ясухиро не обещал ничего, кроме того, что сделал всё, что мог.

Рита сидела у его кровати, меняла повязки, мерила температуру, по капле вливала воду, когда он не мог глотать сам.

Рэй почти не спал. Он ходил между этой комнатой и кабинетом, где Константин разбирал единственное, что у них было: тело Джонни и отсутствие тела Владимира.

Он велел ему вернуться со всеми. Владимир обещал. Владимир никогда не нарушал обещаний. Значит, жив. Значит, сидит сейчас где-нибудь и злится, что не может позвонить. Рэй повторял это себе, как молитву, которой не знал, и с каждым разом верил чуть меньше.

К исходу первых суток он нашёл Риту в коридоре у двери Платона: сиделка сменила её на десять минут, и она стояла, прислонившись к стене, с закрытыми глазами.

— Иди поспи хоть немного.

— Не пойду.

— Ты на ногах дольше меня, Рита.

— Если я засну, а он умрёт, пока я сплю, я себе этого не прощу. — Глаз она так и не открыла. — Не потому что я что-то изменю. Просто не хочу, чтобы он был один. Если до этого дойдёт.

— Он справится. Он упрямый.

— Ты не знаешь. — Теперь она посмотрела на него. — Я видела рану, Рэй. Ясухиро ничего не обещает, а он для утешения никогда не врёт. Вот и ты не ври. Пожалуйста.

— Хорошо. Не буду.

Он прислонился к стене рядом, и они долго молчали. За дверью сиделка что-то переставляла на столике.

— Он тебе ведь тоже как брат, да? — спросила Рита. — Не так громко, как Владимир. Но так же.

— Да.

— А я его раньше не понимала. — Она не сводила глаз с двери. — Шесть лет рядом живём, а я не знаю, что он любит. Что он ест, когда никто не видит. Есть у него кто-нибудь или нет. Он про всех всё знает. А про него — никто ничего.

— Он всегда такой был.

— Вот я сижу, смотрю на него и думаю: а если он умрёт, мне про него и вспомнить нечего. Ни одной истории, понимаешь? Только как он стоит у стены и всё видит.

Рэй не ответил. Он вдруг понял, что и сам не вспомнит ни одной истории — только Платона у стены, который всё видит. Сиделка открыла дверь, и Рита ушла внутрь, не оглянувшись.

* * *

— Джонни мы нашли, — сказал Константин на вторые сутки. Вошёл он с лицом человека, который несёт новость и сам не знает, как её понимать. — Там же, где он упал. Больше никого. Ни тела Владимира, ни крови столько, чтобы думать, что его там убили. Мы весь квартал прошли. Подвалы, мусорные баки, всё. Ничего.

— Значит, забрали его. — Внутри снова поднималось то же, что в ночь, когда он открыл заднюю дверь машины. — Живого или мёртвого — но забрали.

— Или он ушёл сам.

Константин сказал это тихо, и по тому, как он подбирал слова, было видно, чего ему стоила эта мысль.

— Я ничего не утверждаю, Рэй. — Он тяжело вздохнул. — Но факт есть факт. Нет на месте одного-единственного человека. Того, кто вёл группу. Кто заранее знал маршрут.

— Не смей. — Рэй вскочил так резко, что кресло отъехало к стене. — Слышишь? Не смей. Он мой брат. Он не сбежал. И никого он не продавал.

— Я его не обвиняю. — Константин не отступил ни на шаг: двадцать лет он выдерживал такой же взгляд у Отца. — Я говорю тебе то, что завтра скажут капитаны. Подробности до них дойдут, такое в тайне не держится. И лучше ты услышишь это от меня сейчас, чем от кого-нибудь на совете, когда будешь не готов.

Константин был прав, и Рэй ненавидел эту правоту так, что сводило челюсть. Ударь он сейчас — ударил бы единственного человека, который говорит ему правду. А правда не виновата, что она такая.

Остановить слух не успели: он разошёлся по дому за ночь, и утром без предупреждения явился Рональд Пейн с тем же тяжёлым, взвешенным лицом, что и в ночь смерти Отца.

— Мне не нравится, о чём говорят в коридорах, Рэй. Люди задают вопросы, а ответов у тебя пока нет. Тела второго сына нет. Я никого не обвиняю, ты пойми. Но молчание сейчас бьёт по семье сильнее любого слуха.

— И что ты предлагаешь?

— Собери капитанов. Скажи прямо: ищем Владимира, живого или мёртвого, и ни одной версии не исключаем. Люди простят тебе, что ты не знаешь. Но не простят, если решат, что ты от них что-то прячешь.

Рэю хотелось ответить резко, но он признал: Пейн, как и тогда, говорит не из злобы.

— Сегодня вечером соберу. Скажу, что знаю. И чего не знаю — тоже скажу.

— Вот это разумно. — Пейн кивнул и вышел.

* * *

Платон открыл глаза на третий день к вечеру. Рита первой услышала, как изменилось его дыхание, и позвала Рэя раньше, чем сама поверила.

— Владимир, — было первое, что он выговорил, сипло, еле слышно; взгляд никак не мог поймать лицо Рэя. — Где Владимир? Он вышел?

— Мы думали, это ты нам скажешь. — Рэй сел на край кровати. — Что ты помнишь? Всё, что можешь.

Платон закрыл глаза.

— Крыша… и слева. Профессионалы. Не люди Моретти, слишком чисто. Джонни сразу упал. Владимир крикнул — дворами уходим. Прикрывал нас. — Он нахмурился, вытаскивая следующий кусок. — Потом меня задело. А дальше я его рядом уже не видел. Не знаю, свернул он или прикрывал дольше, чем надо было. Я его позвал. Один раз. Он не ответил. Больше я никого не видел, кроме Омара. Пока мы из квартала не выбрались.

— На месте нашли только Джонни, — тихо сказал Рэй. — Ни Владимира, ни его крови. Ничего.

Платон открыл глаза, ещё мутные от слабости, и Рэй увидел: он понял, что это значит в устах людей вроде Константина.

— Они думают, что он сбежал. Или продал.

— Некоторые думают. Я — нет. И пока нет доказательств, я этой версии прижиться не дам. Пусть болтают. Я каждого запомню.

— Он не предатель.

Сказано это было с неожиданной для его состояния силой. Платон попытался приподняться на подушках, поморщился и лёг обратно.

— Он нас прикрывал, Рэй. Я слышал, как он стреляет. До самого конца, пока наши шаги не заглушили. Тот, кто собрался сбежать, не тратит патроны на тех, кого бросает.

Рита стояла у тумбочки и наливала воду в стакан. На этих словах струя на секунду прервалась, потом полилась снова. Рэй этого не заметил: в груди у него разжимался кулак, сжатый трое суток. Прикрывал до конца. Он знал. Он знал, что Владимир прикрывал.

— Отдыхай. — Голос у него впервые за эти дни потеплел. — Ты за ту ночь заплатил больше, чем я смогу тебе вернуть. Вечером совет. Твои слова про выстрелы — единственное, что у меня есть против Пейна. Я ими воспользуюсь, ладно?

— Скажи им, что я подтвержу, — горячо прошептал Платон. — Сам. Как только встану, сам приду и скажу. — Он снова закрыл глаза, и пальцы на одеяле сжались. — Владимир своих не бросает. Я это знаю, как своё имя.

Рэй ушёл, а Рита осталась. Она поставила стакан на тумбочку, села на стул у кровати и долго разглядывала спокойное, бледное, мокрое от пота лицо.

— Пить хочешь?

— Потом, — пробормотал Платон, не открывая глаз.

Рита кивнула и больше не спрашивала.

* * *

В коридоре Рэй задержался у окна. Во дворе всё ещё валялись обломки ограды, которые так и не убрали. Две аварии за неделю на одном и том же месте, и оба раза за рулём сидел человек, который довёз домой то, что смог: Дреков — Отца, Платон — себя и Омара.

Рэй постоял ещё минуту над этими обломками и толкнул дверь кабинета: надо было обзвонить капитанов.

* * *

Собрались в девять — двенадцать человек вокруг длинного стола, за которым ещё десять дней назад сидел Отец. В его кресло Рэй не сел. Он стоял спиной к окну и говорил, обводя глазами каждого по очереди.

— Джонни мёртв. Нашли его там, где он упал. Омар и Платон ранены, но живы. Владимира нет. Ни тела, ни крови, ни следов. Вот всё, что я знаю. Больше у меня ничего нет.

— А чего ты не знаешь? — спросил Виктор Рид без вызова, устало потирая переносицу.

— Жив ли он. Где он. Кто это сделал. И почему его забрали, а Джонни бросили.

— Или почему он сам ушёл, — негромко сказал кто-то с дальнего конца стола. Рэй не сразу понял, что это Маркус, капитан северного склада, грузный, с вечной зубочисткой.

Стало очень тихо.

— Повтори, — сказал Рэй, и от его голоса похолодело. — Ну? Повтори.

Маркус вынул изо рта зубочистку и повертел её в пальцах.

— Я ничего не утверждаю, Рэй. — Он упрямо выпятил челюсть. — Я говорю то, о чём все думают, да вслух сказать боятся. Он вёл группу. Он выбрал маршрут. И его нет. Это не я придумал, это арифметика.

— Маршрут выбирал не он.

— А кто тогда?

Рэй открыл рот и осёкся. Он не знал. Он даже не спросил. Три дня он ходил между кабинетом и кроватью Платона и ни разу не спросил, откуда вообще взялся этот бар.

— Неважно, — отрезал он, злясь на себя всё сильнее. — Платон сегодня очнулся. Он слышал, как Владимир стрелял. До самого конца, пока слышно было. Прикрывал их отход. А тот, кто бежит, не прикрывает, Маркус.

— Платон был ранен, — спокойно, без нажима заметил Пейн. — Ранен, и бежал. Я в его словах не сомневаюсь, Рэй. Я сомневаюсь, что человек с пулей в боку разберёт, кто именно стреляет у него за спиной.

— Он сам подтвердит. Как только встанет.

— Вот пусть и подтвердит. — Пейн примирительно кивнул. — Это будет весить.

Рэй обвёл взглядом двенадцать лиц. Большинство он знал с детства: эти люди учили его держать нож, пить не пьянея и сажали на колени, когда ему было одиннадцать.

— Я скажу один раз, — проговорил он холодно и отчётливо. — Владимир — сын Отца. Мой брат. И пока я своими глазами не увижу доказательств, никто в этом доме при мне не назовёт его предателем. Думайте что хотите, это ваше дело. Но вслух — нет. Кто скажет вслух, того я запомню.

Маркус сунул зубочистку обратно в рот и отвернулся к окну.

— Мы его ищем. Всеми, кто у нас есть. Живого или мёртвого. Всё, разошлись.

Капитаны расходились молча. Последним уходил Пейн и задержался в дверях.

— Ты спросил, кто выбирал маршрут, — сказал он негромко, без всякого злорадства. — И не знаешь ответа. Узнай, Рэй. Это первое, что спросят, когда начнут судить. Неважно, кого именно.

Он ушёл. Рэй стоял у окна перед собственным отражением в чёрном стекле, пока Константин не погасил верхний свет.

Омар по-настоящему пришёл в себя только в ту ночь: до тех пор Ясухиро держал его на снотворном. Первым делом он спросил про Джонни. Ему сказали. Он долго лежал, уставившись в потолок, а потом спросил второе:

— А кто машину вёл?

— Платон, — сказала сиделка. — Сам. С пулей в боку.

— Не помню я. Помню, как за руль сел. А потом ничего. Как отрезало.

— И не надо вам вспоминать. Спите.

Омар закрыл глаза, но уснуть не мог ещё долго: всё пытался вспомнить дорогу. Заправка, первый поворот, голос Платона: «налево». А дальше темнота, и сколько он в ней ни шарил, не нашёл ни одного фонаря, ни одного перекрёстка — будто его в той машине вовсе не было.

Глава 7. Его никто не возьмёт

К шестнадцати Рэй привык к ночным поручениям: выбить из должника то, что тот тянет, проверить точку, убедиться, что мелкий торговец не прячет часть выручки под прилавком. В тот вечер надо было забрать конверт у хозяина прачечной на границе территории, который каждый месяц находил причину отдать на день позже.

Обратно Рэй срезал через квартал, который местные после темноты обходили стороной. Ничья земля — не Отца и не чья-нибудь ещё, просто несколько улиц, где закон определял тот, кто в эту минуту сильнее. Рэй ходил здесь с тринадцати и шёл спокойно.

У закрытой аптеки на углу раздался короткий придушенный вскрик, будто кричавшему зажали рот, и Рэй свернул на звук раньше, чем успел подумать, стоит ли.

В переулке крупный мужчина держал за руку девчонку лет четырнадцати. Она вырывалась молча и зло, упираясь ногами в асфальт, а второй, помельче, стоял под фонарём и пересчитывал деньги, не глядя в её сторону. Так в этом квартале обычно и бывало: прохожие ускоряли шаг и смотрели под ноги.

— Отпусти её, — сказал Рэй.

— Не твоё дело, пацан, — лениво процедил тот, что считал, даже не подняв головы. — Шёл куда-то — вот и иди. Пока цел.

Девчонка перестала вырываться. Надежды в её взгляде было мало, зато много усталого знания: сейчас пацан развернётся и уйдёт, как уходили все. Этот взгляд Рэй знал. Так он сам смотрел на пары в светлых пальто.

— Отпусти, — повторил он, и голос стал холодным и плоским.

— А то что? — Второй наконец поднял глаза и издевательски ухмыльнулся. — Мамку позовёшь? У нас тут дело, мальчик, взрослое. Иди отсюда, пока я не рассердился. Я когда сержусь, некрасивый становлюсь.

— Последний раз прошу по-хорошему.

Оба заржали. Тот, что держал девчонку, отпустил её и шагнул к Рэю, разминая шею: собирался показать сопляку его место и потратить на это секунды три.

Ушло меньше. Рэй ушёл от замаха, как уходил от Владимира на мате, и ответил ребром ладони в горло. Мужчина согнулся, хватая ртом воздух. Второй бросил деньги и полез за пояс, но Рэй был уже рядом, и шесть лет у Хиро сделали всё сами: удар в висок — и мужчина лёг на асфальт, так и не вытащив того, за чем лез.

— Беги, — бросил Рэй, тяжело дыша и не оборачиваясь. — Ну! Чего ждёшь?

Она не побежала. Стояла, вжавшись спиной в стену, и переводила глаза с него на лежащих и обратно.

— Ты чего встала-то? Уходим, пока они не очухались.

— Куда? — Голос у неё был тихий, с хрипотцой, будто им давно не пользовались. — Мне некуда. У меня нет никакого «куда».

Рэй пригляделся. Тощая, в грязной куртке, на скуле наливается синяк, взгляд тяжёлый, немигающий — такой он шесть лет назад видел в треснувшем зеркале приютского туалета.