
Полная версия:
Пока в деревне бьет родник...
Тащить товарища из глубокого кювета – это одно. Но вот, совершенно другим является буксировка из канавы человека, у которого есть серьёзные проблемы со здоровьем. Пока Степан и Жасур вытаскивали насквозь промокшего Федьку из кювета, тот орал на своих спасителей и проклинал всё на свете, а особенно тот момент, когда сел в кабину Стёпиного трактора и поехал за этой злополучной картошкой.
Когда погрузка Федькиного тела в тракторный прицеп подошла к концу, Жасур сел рядом с ним на картофельный мешок, стараясь успокоить пострадавшего, говорил он на своём родном языке спокойным и мягким тоном.
Трактор остановился возле дома Капустиных. Степан позвал, стоявших рядом мужиков, чтобы отнести Федьку домой, а за одно и выгрузить тяжёлые мешки с картофелем. Сам он не стал заходить в дом, избегая встречи с Любовью Филипповной, чтобы не стать главным героем большого скандала. Как только разгрузка картофеля и тела была завершена, Степан с Жасуром сразу же уехали. Они оба были уверены в том, что Федька получил сильные ушибы, поэтому ничего страшного с ним не произошло. Но это были только лишь их личные предположения. На самом деле, когда мужики на руках занесли матерящегося Федьку домой, то мать сразу же позвонила фельдшеру Анастасии Матвеевой, которая приехала на автомобиле «Скорой помощи» деревенского медпункта, сразу же диагностировав закрытые переломы обеих голеней.
- Ну, что, Феденька-сынок, видимо, Боженька решил тебя остепенить, что бы ты сделал перерывчик, - услышав диагноз, сказала Любовь Филипповна. – Может грех так говорить матери, но я в какой-то степени рада, что у тебя впереди два месяца трезвой жизни. Да, к тому же и не влипнешь никуда. Я хоть буду спокойна, что тебя положат в больницу и что за тобой уход будет хороший…
Но какие бы слова не говорила и, как бы себя и сына не успокаивала Любовь Филипповна, а сердце матери не камень. С одной стороны она действительно была рада тому, что сын какое-то время не будет пить и болтаться, но с другой – как мать, она по-настоящему ощущала Федькину физическую боль в своих ногах, как будто это она сломала их, а не сын. Очень жалея своего беспутного отпрыска, она вышла из его комнаты, пока фельдшер что-то писала, и дала волю чувствам. Слёзы из глаз матери лились ручьём.
- Любовь Филипповна, - выходя из Федькиной комнаты, обратилась к плачущей матери Анастасия.
- Да, Настя. Я здесь. Что там?
- Мы сейчас отвезём его в район. Там надо сделать рентген и, уже потом, врач скажет, что да как. Но то, что у него переломы, это – факт, Любовь Филипповна, - вынесла свой вердикт фельдшер Матвеева.
Водитель «неотложки» и один из соседских мужиков, живущий через дорогу от дома Капустиных, погрузили больного на носилки и отнесли к машине.
Как и предполагала мать, врач-травматолог районной больницы Авилов Николай Фомич, внимательно изучив рентгеновские снимки, пообещал Федьке, как минимум, полтора месяца покоя.
- А дальше, молодой человек, видно будет… - закончил такими словами доктор.
Наложив два толстых гипса, Федьку положили «на вытяжку», что усложняло само положение больного, так как он должен был оставаться недвижим некоторое время, что само по себе требовало дополнительного ухода со стороны. Кто же, кроме матери, может по-настоящему ухаживать? Поэтому Любовь Филипповна уехала из деревни и поселилась в городе, через дорогу от больницы, где сняла небольшую комнатку, откуда уходила рано утром и куда возвращалась поздно вечером, чтобы просто переночевать…
…Уже пропели вторые петухи. Солнце вылезало из-за верхушек елей, тех, что росли за пригорком. Вся трава блестела утренней росой. На небе не было ни облачка, и июльский день обещал быть солнечным и жарким, если не сказать – знойным. Жители деревни занимались окучиванием картофеля на своих участках. В этот день многие селяне, не успевшие окончить эту работу, вновь с утра собирались выйти на свои картофельные участки. Окучивание производили везде по-разному – где участок большой, то трактором, а где он был маленьким или находится за избой, то рабочий процесс производился при помощи лошадей, а, порой даже – тяпками вручную.
Рано утром, встав, как обычно, со «вторыми петухами», Степан, стараясь никого не разбудить, подошёл к холодильнику и достал оттуда трёхлитровую банку простокваши. Он очень любил с утра пить её холодную, жадными и большими глотками. После того, как он, не отрываясь, выпил почти целую банку, к нему подошла Надежда, недовольным и сонным тоном, спросила:
- Стёп, когда картошку-то окучивать будем? Главное – трактор ведь есть. Людям проезжаешь, а дома весь участок скоро лебедой порастёт.
- Хорошо – коротко бросил Надежде Лопухин, убирая остатки простокваши в холодильник.
- Что значит «хорошо»? Ты сегодня займись этим делом. Или мне к Константину Егоровичу подходить надо?
- Какой Константин Егорович? При чём тут Константин Егорович? Ты же понимаешь, что помимо своей картошки я ведь ещё и колхозную окучиваю… Ладно, Надюш, всё сделаю сегодня – окучим, не переживай! Ты Улугбека разбуди сейчас. Он просил меня взять его на работу. Хочет на моём тракторе самостоятельно поокучивать. Вчера вечером спрашивал.
- Он тебе наокучивает, - возмутилась супруга.
- А чего? Хочет парень помочь – пусть поможет. Тем более и Замира говорила, что он у них с бахчи дыни вывозит на тракторе уже четыре года. Представляешь, ребёнок уже освоил трактор! Так что, всё нормально будет. Ладно, я пошёл, а ты не забудь разбудить парня…
Степан, порывшись на вешалке, среди своего рабочего белья отыскал брюки. Рядом с ними висела, пропахнувшая насквозь дизельным топливом, рубашка. Как солдат в армии после команды «Подъём!», он быстро натянул всё на себя и, уже застёгиваясь на улице, прихватив в прихожей, приготовленную Надеждой заранее, сумку с обедом, направился за своим трактором в колхозные мастерские. Через сорок минут трактор Степана уже пыхтел, стоя у калитки дома. Улугбек уже был готов и вышел навстречу дяде.
- Ну, что, племяш, поехали? – хлопнув по плечу подростка, с улыбкой сказал Лопухин.
- Да, - в ответ, улыбнувшись дяде, ответил парень.
Весь рабочий день оба родственника не покидали маленькую и душную кабину трактора Т-40, за исключением двадцатиминутного перерыва на обед. Помимо их, на огромном колхозном картофельном поле работало ещё шесть колёсных тракторов. Улугбек практически не знал русского языка, за исключением таких слов, как: «да», «нет», «спасибо», «здравствуйте», «до свидания» и ещё с десяток таких же простых, часто применяемых в быту. Поэтому, находясь вдвоём с Улугбеком, Степан молчал, иногда бросая добрый взгляд на племянника. После работы, возвращаясь с поля в тракторные гаражи уставшими, и изрядно проголодавшимися, родственники остановились по просьбе двух старух-соседок – бабки Розы Мельниковой и бабки Ирины Кольцовой.
- Ой, Стёпушка-батюшко, - перебивая друг друга, запричитали старухи. – Ты вон, глядим, с окучником едешь?
- Ну, и что? – начал подозревать Степан, что от него хотят две бабки.
- Окучь нам картошечку. А то ведь, почитай, все уже окончили, а мы даже и не починали. А лебеда-то через неделю всю картошку накроет. Погода-то, сам, поди, видишь, какая стоит, - продолжала лепетать бабка Роза.
- Да мы же голодные, только с работы едем. Может через два дня всё-таки? Закончим с колхозными полями и тогда уже без вопросов, - постарался увильнуть от подвернувшейся халтуры Лопухин.
- Какие два дня, Стёпушка? – переняла эстафету бабка Ирина. – Не могём мы эстолько ждать… А то, что вы голодные, так чичас решим вашу проблему! Так ведь, Роза?
- Да, решим! – поддержала подруга свою соседку.
- Ну, что, поможем? – спросил Степан племянника, прекрасно зная, что тот ничего не понял.
- Да, - улыбнулся Улугбек.
Лопухин подмигнул парню и обратился к старухам:
- Тогда бегите пока за «продовольствием», а мы, благословясь, начнём, – с видом настоящего руководителя заявил тракторист.
Спустя два часа, на лужайке у колодца, в центре деревни, на траве лежали Степан и колхозный столяр Тютя, дымя сигаретами, пересчитывали заработанные деньги. Вокруг их крутились жители, желающие воспользоваться услугой и окучить картофель на своих участках, кто ещё не успел этого сделать. Рядом с колодцем, на боку лежал Тютин велосипед «Урал», вокруг которого местные жители складывали «жидкую валюту». Напитки, принесённые деревенскими, представляли большую спиртовую гамму. В «коллекцию» входили: портвейн, самогон местной перегонки, водка, пятизвёздочный армянский коньяк, а кто-то даже принёс недопитую в новогоднюю ночь бутылку «Советского шампанского», заткнутую «чопиком», скрученным из куска бумаги, грубо оторванного от одного из предновогодних выпусков районной газеты. Тютя достал из потайного кармана своего старого, модного в послевоенное время покроя, пиджака, упаковку с таблетками. Взяв одну из них, он закинул её себе в рот и запил портвейном, который был наполовину налит в гранёный стакан.
- Ничего себе! Ты чего, таблетки портвейном запиваешь что ли? – удивился увиденному Степан.
- Да. А чёво таково? – в свою очередь, столяр удивился вопросу Лопухина.
- Да нет, ничего. Просто вижу такое первый раз… А таблетки-то от чего? – решил уточнить Степан.
- От сердца. Худо мине стало как-то. Увезли меня в район, в больницу. Врачи поглядели и спрашивают – пьюший я, али нет? Я им говорю, што есть такое дело. А они мне сказали, што сердечко у миня стало, как мочалка и мне нельзя теперь водочки.
- Ну, а зачем пьёшь тогда? Врачи же тебе запретили, - уточнил Степан.
- Так они мне водочку запретили. А я иё никогды и не пил. Вот и верь им, врачам этим – мне врут в глаза, что от водки сердце в мочалку превратилось, а как оно превратится, коли я иё и не пью совсем? А? Вот про что слова не сказали, так это про «портвешок». Только вот таблетки прописали. А с «портвешком» я их попробовал и знаешь, как они хорошо идут? Загляденье!
После окучки очередного картофельного участка, делался перерыв минут на десять, во время которого производилась дегустация напитков. Возлияния производились малообъёмными и, строго контролируемыми, дозами – по стопке, но не более. Перед окучиванием двенадцатого участка Степан понял, что за руль трактора надо вместо себя посадить племянника – Улугбека, потому что количество выпитого за вечер равнялось уже, как минимум, одиннадцати стопкам. На очереди был участок старого идейного большевика, ветерана Гражданской и Отечественной войн – деда Корнея. Старик очень переживал за то, что первую окучку картофеля ему не удалось провести по причине своего отсутствия – он в тот момент лежал в районной больнице с подозрением на инфаркт. По традиции, дед внёс свой посильный вклад, положив в общую кучу бутылок пол-литровую бутылку своего «первака», а также, подал Степану синюю пятирублёвую купюру. Он сел у колодца, рядом с Тютей, наслаждаясь беседой с хорошими людьми, которые из вежливости к возрасту, сделав исключение, преподнесли деду стопку его же самогона. Старик выпил, сказав перед этим длинный тост, в котором осыпал тракториста Лопухина хвалебными речами:
- Вот, мужички, кажу вам честно, что я Стёпу знаю мало. Но уже много слыхал про его! Деревня, одним словом! Ну, так, вот… Коды я был ишо в дикой молодосте, то был такой жо – помогал всем односельчанам. Был таким жо отзывчивым и внимательным, а особенно, к старикам! – специально громко говорил Дед Корней, что бы все слышали его слова. – Я тожо работал на трахтуре после войны. Вот, гляжу на Стёпу и себя вижу в ём! Трахтурист-то он какой! От Бога! Вот щас окучит и можно до копки на участок не ходить. Да делать там будет нечёво! Ай-да, молодец, парень! Правду говорю, Стёпушко?
- Ладно, дед, совсем захвалил. Сглазишь ведь, - засмущался Лопухин. – Ты меня, конечно, извини, но вместо меня племянник проедет. А то я чего-то устал сегодня. Ты не против такого дала, дед?
- Ой, да буде… Буде тебе! У такого дядьки и племянник хорошой трахтурист! Это сразу видно… Только чой-то узкоглазенькой он какой-то… Не наших кровей, однако, будёт. Нагулянной чё ли? – стал пристально вглядываться в глаза Улугбека старик.
- Не-е-е, не нагулянный. Просто в Узбекистане они живут. Мой дед и его прадед были братьями родными… - начал с улыбкой объяснять осторожному и внимательному старику своё родство с парнишкой, Степан.
В это самое время Улугбек молча сидел рядом с дядей, делая вид, что внимательно слушает, улыбаясь в ответ, особенно в те моменты, когда слышал своё имя.
- Улугбек, окучь последний участок, и поедем домой, - показывая жестами племяннику, сказал Степан, чувствуя, что больше не надо пить, потому что ещё одна стопка будет для него лишней.
Парень, улыбнувшись в ответ, кивнул дяде и, встав, направился к работающему трактору. Хозяин участка – дед Корней, не присутствовал во время заезда трактора на его «картофельник», а продолжал сидеть у колодца, рассыпаясь в хвалебных речах перед Степаном.
- Вот и паренёк у тебя смышлёной, гляжу, хоть и не русской, - продолжал, охмелевший от самогона, дед.
- А мы плохих трактористов и не держим! – испытывая гордость за племянника, поддержал деда, Лопухин.
- Правильно, Степан Сергеич! – с твёрдостью в голосе, протягивая руку для рукопожатия, произнёс дед Корней.
В это самое время на дороге появился трактор.
- Во! Глядите! Едет! Ходкой больно уж на ногу твой племянник, Сергеич! Ай-да, чертяка! – тряс палкой над своей головой и, возводя хвалу Улугбеку, громко говорил дед. – Я думал, что он ешо окучивает, а он уж «в шубе рукав»! – с восхищением и благодарностью, за быстро проделанную работу, воскликнул в добавление к вышесказанному, старик.
Трактор остановился. Из его кабины с испуганным видом выскочил Улугбек.
- Что случилось? – плохо выговаривая слова и, тяжело поднимаясь, на уже порядком ослабевшие ноги, спросил Степан.
Вдруг, из ниоткуда, появился местный пастух Никола.
- Здорово, мужики! Как бизнес? Много денег заработали? – с непонятным ехидством и загадочной ухмылкой, спросил он.
- Чёво, «полковник», выпить захотел? Вот хрен тебе! Понял? – с нескрываемой злобой, показывая кукиш, ответил пастуху, сильно охмелевший дед Корней. – Знаем мы вас, халявшиков! Не твоё коровье дело, кто и сколько заработал! И вообше, пошёл ты отседова! «Полковник» с перегаром – корова без удоя! Слыхал? – отталкивая палкой Николу в сторону, возмущался старик.
- Слыхал, слыхал… - спокойно ответил пастух на агрессию деда. – Да вот только ты посылать участкового будешь, когды тот с допросами придёт.
- Какой участковой? Чёво-то не понял, – начал трезветь старик.
- А такой! – поняв уже своё превосходство над пьяным престарелым человеком, более уверенно, ответил пастух. – Этот вот паренёк столб снёс.
- Чёво? Какой столб? – уже и впрямь испуганным голосом заговорил дед.
- Какой, какой… Костяной, да мясной! Вот какой! – опять съязвил Никола. – Я коров гнал, а этот крендель ехал. Смотрю, кривули наворачивает. Ну, думаю, кучи коровьи объезжает. Пригляделся, а это какой-то новенькой на Стёпином тракторе! Ну, я ему махнул, а он вместо того, чтобы на тормоз нажать, мне так кажется, педали перепутал и нажал на газ. Представь, дед – прямо коровы мои и я, справа – канава, ну а слева – столб. Вот он как, Илья Муромец, дорогу-то и выбрал. Короче, столб он снёс «окучником», напрочь! Вот. Так что сворачивайте свою скатерть-самобранку, да растворяйтесь, кто куды, – закончил свой доклад пастух.
- Сергеич, не слухай ёво! Врёт он со злобы, что не наливаем ёму! – закричал дед Корней.
- А ты, старый, сильно-то не пыли в мою сторону, - на этот раз Никола адресовал свои слова деду. - Ты вообше, судя по всёму, без картошки зимовать будёшь! А ты, Стёпа, я не шуткую, иди, и столб ставь на место, коли твой трактор его своротил…
- Чёво городишь? – закричал на Николу старик. – Как это я зимовать без картошки буду?
- А иди, да глянь сам на свой картофельник. Этот вон тракторист – показал указательным пальцем в сторону, где стоял Улугбек, пастух. – Тебе картошку не окучил, а вспахал! Ха-ха-ха…
- Слышь, Сергеич, надо бы мне домой срочно… М-да-а-а-а… - заметался дед. – Спасибо за угощение и за картошку… Ладно, побёг я, – сорвался с места, как ошпаренный крутым кипятком, дед Корней, как будто, не пивший вообще. Только подтянул, подвязанные каким-то старым кушаком, штаны, сунув клюку под мышку, и резвой походкой засеменил домой.
- Какой столб? – не понимал, о чём говорил пастух, уточнял Степан.
- Какой? Какой? Электрический. Он свернул окучником столб, даже искры полетели. А столб-то световой…
Эти слова Николы, как током прошли через всё тело Лопухина. Он даже протрезвел.
- Ты что натворил, нерусь? – закричал на подростка дядя. – Ёлки зелёные! Вот тебе и приехали гости! То чуть дом не сожгли, теперь ещё и столб свернули! Ты слепой что ли?
- Да, - только и ответил Улугбек, не понимая, о чём говорит дядюшка.
Тютя, от шумных разговоров, мыча и выговаривая невнятным языком, нецензурные слова, цеплялся за угол колодца, и пытался встать, толком не осознавая своего местонахождения.
В этот вечер Надежда выходила на улицу с последней верой на окучку своего картофеля, она вглядывалась вдаль и прислушивалась к звукам работающего дизельного двигателя. Но с каждым разом разочаровывалась в своих ожиданиях и уходила обратно в дом.
Весь обратный маршрут до колхозных мастерских Степан и Улугбек ехали молча. За рулём трактора сидел сам Лопухин. Сделав по пути две остановки, дядя и племянник, наконец-то, добрались до тракторного «бокса». Улугбек помог закрыть гараж и быстрым шагом направился к дому. Степан, не спеша, следовал за ним. Проходя мимо Куропаткиных, живших через два дома от Лопухиных, он непроизвольно повернул свою отяжелевшую голову в сторону их огорода, где, к своей радости, на перспективу немного поболтать, увидел два расплывчатых силуэта – Николая и его жены Светланы. Он подошёл к забору, облокотившись на него, стал приветствовать хозяйку, которая стояла, согнувшись над одной из грядок:
- Здравствуй, Света! – проявляя уважение к соседке, произнёс Степан. – Чё молчишь-то? Привет, говорю! – поприветствовал он ещё раз женщину, после некоторой паузы, сопровождаемой полным молчанием со стороны соседей на его приветствие.
Удивляясь такому хамству, которое заключалось в полном игнорировании Лопухина не только как соседа, но и как личности, он достал последнюю, разорванную в четырёх местах, сигарету, закурил и продолжил свой диалог дальше, но уже с нескрываемой обидой в голосе:
- Да ты чё, в натуре, Светка, обиделась на меня, что ли? Коль уж не хочешь здороваться, тогда так и скажи, а то отвернулась и стоит, как мумиё египетское! Тьфу! – не скрывая своё недовольство, плюнул в сторону силуэтов, Степан.
Помолчав ещё несколько минут, докурив сигарету, плюнул на окурок, тем самым затушив его, он продолжил:
- Да я тебя теперь, Светка, больше знать не хочу! И больше, чтоб твоей ноги у меня в доме не было! Пошла ты, дура! Тьфу! А ты, Коля, чего стоишь и молчишь? Или у тебя в доме баба хозяином является? Не знал я, что ты «подкаблучник», сосед! Ох, не знал… Ладно, и ты тоже пошёл, куда подальше! Тьфу, на вас! – ещё раз сплюнул Степан, уже с нескрываемой обидой на соседей и направился к своей калитке.
В этот самый момент на крыльце своего дома давились от смеха сама Светлана и её муж. Пока Степан вёл разговор с чучелами, те сидели на крыльце и наблюдали за проходящим диалогом. О том, что в огороде были поставлены два чучела, одетых, как специально, одно – в одежду Светланы, а второе – имело облик мужчины, одетое в одежду Николая, Степан даже и подозревать не мог, потому что Куропаткины поставили их за пару часов до прихода Лопухина. Чучела являлись единственным способом для их семьи, чтобы оградить грядки от полчища огромных ворон.
Солнце быстро поднималось из-за крон деревьев. На траве лежала утренняя роса. Через марлю, вставленную во фрамуги окна и облепленную мошкой и комарами, раздавались разноголосое птичье пение. Природа радовалась теплу и солнечным лучам. Степан, традиционно, открыл глаза после вторых петухов. Состояние души и тела было прежним. В голове крутились вопрос: «Что было вчера?». Он встал с кровати и подошёл к холодильнику, достал из него простоквашу, которую он пил, крепко держа трёхлитровую банку дрожащими, «после вчерашнего», руками.
«Как-то странно – Надюхи нет дома…» - закралось какое-то подозрение в голову Степана. – «А-а-а, обиделась из-за картошки… Понятно…», - успокоил он сам себя. Но только он успел так подумать, как с улицы в дом зашла Надежда и как бы невзначай, мимоходом бросила:
- Вчера вечером ГАИ приезжало к Николе.
- Да? – не понял намёка Лопухин. – А зачем это? У него мотоцикла даже нет.
- Да, говорят, вчера он видел, как какой-то молодой парень на твоём тракторе картошку у них в деревне окучивал. Да так наокучивал, что у деда Корнея вместо окучки участок поперёк пропахал. К старику фельдшера медпункта Настю Матвееву на «Скорой» привозили. Ведь чуть было не помер, бедолага, когда участок свой с вывороченной картошкой увидал. А, главное – столб снёс, да так, что сгорело четыре телевизора и семь холодильников в деревне. Вот попал кто-то. Жалко. Но, непонятно одно – кто это был? А ведь ещё и угон трактора припишут. Одним словом, тюрьма парню будет, когда его найдут. Кстати, участковый уже с утра ездит на мотоцикле своём и показания собирает. К нам приезжал, тебя спрашивал. Я сказала, что спит пьяный. Он сказал, что заедет потом. Вот такая нехорошая картинка вырисовывается, Степан. Ну, да пусть отвечает тот, кто это сделал. Правда? Ладно, хоть ты ту не при чём…
Степана пробила дрожь. На лбу выступила не просто испарина, а появились крупные капли пота.
- И что говорят люди, Надюш? – с надеждой, что жена хоть как-то успокоит его, спросил он.
- А ничего. Ладно, хоть ещё Константин Егорович в командировку позавчера уехал на неделю. А тот, кто угнал у тебя трактор – пропал, однозначно!
Внимательно выслушав все ужасы своей супруги, Степан прошёл в комнату, включил телевизор, сел в кресло и просидел молча до самого позднего вечера, не сказав никому ни слова. Гости, понимающие, что что-то случилось, старались не подходить к нему, а тем более, ничего у него не спрашивать. Они считали, что, если нужно будет, он сам всё им расскажет. Надежда всё прекрасно знала – кто окучивал деду Корнею картофель, и кто сбил столб. Ей в подробностях всё рассказали сами свидетели – жители той самой деревни, где Степан провёл весь свой вчерашний вечер. Она знала и о том, что местные электрики, из-за уважения, непосредственно к самой Надежде, своими силами поставили столб и восстановили подачу электричества. Начальник местного энергетического участка сам позвонил Наде. Он сказал, что многие, не совсем порядочные жители деревни, свои старые сгоревшие телевизоры и холодильники решили списать на Степана. А так же добавил, что бы она не переживала по этому поводу, так как он уже договорился в районе с одним из опытных мастеров по электроприборам, который приедет и каждую единицу проверит на истинную причину поломки. На основании проведённой экспертизы, специально созданной комиссией, было признано, что всего по причине аварии, сгорело два холодильника и три телевизора, за ремонт которых помог рассчитаться председатель колхоза товарищ Александров. Что касалось конкретно ГАИ, то инспектора, действительно, приезжали, но, выяснив причину аварии, сказали, что это не дорожно-транспортное происшествие и поэтому это не их дела. Но что-то говорить мужу обнадёживающее Надя не хотела. Она посчитала, что правильным будет - молчать, чтобы Степан понял свою вину и прочувствовал её сам. Когда, через неделю после всего случившегося, начался разбор в кабинете Константина Егоровича, Лопухин взял всю вину на себя и про племянника не сказал ни слова. Хотя он и не был пьяницей, а имел, наоборот, репутацию ответственного работника, но всё же, после этого случая он не брал в рот ни грамма спиртного более трёх месяцев.
Тютя так и не понял, с кем был связан этот переполох, и, вообще ему некогда было вникать в это дело. Он постоянно пил портвейн, периодически запивая им, прописанные ему терапевтом, таблетки, а поэтому у него были более важные дела – поиск халтур, благодаря которым он имел отличную возможность покупать этот самый портвейн.
Дед Корней целый месяц пролежал дома. У него был сердечный приступ, который диагностировали, как предынфарктное состояние. Но в районную больницу он ехать отказался, поэтому весь курс лечения, по строгому предписанию районного терапевта, проводила фельдшер деревенского ФАП Анастасия Матвеева. Он пообещал оторвать племяннику Степана голову, когда прочно встанет на ноги.
Понимая всю сложность сложившейся ситуации и то, что своим пребыванием в гостях у своих родственников, семья Рашидовых нанесла огромный ущерб Лопухиным, Замира, посоветовавшись со своим мужем Жасуром, вечером за ужином, решила сама начать неприятный для неё самой, разговор, который рано или поздно, кто-то должен был начать.

