
Полная версия:
Сахарная империя. Пределы дозволенного
— Но ведь лорд Гренвиль сейчас в Петербурге. Может быть, стоит написать ему? Он знает там многих влиятельных людей, и если попросит ускорить дело…
— Я об этом думала и, вероятно, все-таки напишу. Только русские предлагают расплачиваться полосовым железом, а из него можно наковать сколько угодно подков, гвоздей или осей, но варочные котлы и литые детали машин из него не сделаешь. Мне нужен чугун и желательно сейчас, а не через полгода.
За нашими спинами кто-то деликатно кашлянул. Обернувшись, я увидела Хэрроу, который успел подойти вплотную и теперь переминался с ноги на ногу.
— Прошу прощения, миледи. Не мое, конечно, дело, только вы про чугун изволили говорить…
— Говорите, Хэрроу. Я вас слушаю.
— Так ведь корабли, миледи. После мира половину флота в резерв отправляют. Снимают мачты, свозят на берег пушки, порох сдают на склады. И балласт из трюмов тоже выгружают.
— Балласт? — переспросила я, не сразу поняв, к чему он клонит.
— Чугунный, миледи. Чушки такие, тяжелые. Мы их кентледжем зовем. На линейном корабле их тонн сто бывает, а то и поболее. В Чатеме сейчас этого добра целые горы лежат, сам видел перед отъездом. Под открытым небом, дождем поливает, ржавеют себе помаленьку. А Флотское управление и без того старые припасы с торгов распродает. Канаты, парусину, всякий лом с верфей. Так почему бы им и чугун не продать?
До сих пор я думала о металлургических заводах, о поставщиках из других графств, даже о возможности получить железо из России, но ни разу не вспомнила о том, сколько металла должно было скопиться на военных верфях после заключения мира.
— Хэрроу, — произнесла я, — а ведь это превосходная мысль!
— Да какая же тут мысль, миледи? — смутился боцман. — Это всякий моряк знает.
— Всякий моряк знает, а я, представьте себе, нет. — Я обернулась к Шарлотте, которая потянулась за тетрадью. — Сегодня же напишем Финчу. Пусть выяснит во Флотском управлении, кто распоряжается такими продажами и сколько они хотят за тонну. Сент-Винсент сейчас сокращает расходы всюду, куда только может дотянуться. Содержать склады недешево, а тут мы сами заплатим за металл, который без всякой пользы лежит под дождем.
— А если продавать откажутся? — спросила Шарлотта, раскрыв тетрадь на чистой странице.
— Тогда придется обратиться к его высочеству. Герцог Кларенс, полагаю, знает в Чатеме каждого второго кладовщика, а некоторых наверняка лично таскал за шиворот. Впрочем, надеюсь, до этого не дойдет. — Я улыбнулась, прикидывая, сколько железа мы могли бы получить с одного разоруженного корабля. — Подумайте только, Шарлотта, сто тонн чугуна! Если Хэрроу прав, одного такого груза нам хватит на добрую половину завода.
Боцман, до сих пор стоявший с шапкой в руках, поспешно натянул ее почти до бровей, однако покрасневшие уши все равно выдавали, насколько ему приятно было услышать мою похвалу.
Оставшуюся дорогу мы с Шарлоттой обсуждали, сколько чугуна потребуется для завода и во что может обойтись его перевозка из Чатема. Она тут же принялась делать расчеты в своей тетради, а я все больше убеждалась, что Хэрроу подсказал нам отличный выход из затруднения, над которым мы ломали голову со вчерашнего дня. Теперь оставалось выяснить, согласится ли Флотское управление расстаться со своими запасами и какую цену за них назначит.
За этим разговором мы дошли до места, где нас дожидался кучер, и отправились обратно в усадьбу, куда прибыли около пяти часов.
Коляски Артура во дворе я не увидела. Встретивший нас Фентон сообщил, что милорд еще не возвращался, а леди Уилкс дожидается меня в малой гостиной и успела дважды послать слуг посмотреть, не показались ли мы на аллее.
— Передайте леди Уилкс, что я спущусь через полчаса, — попросила я Фентона и направилась к лестнице.
После дороги хотелось умыться и сменить платье. За несколько часов на полях оно основательно пропылилось, а подол, еще за обедом совершенно приличный, теперь посерел на ладонь от края.
В галерее было тихо. Косые лучи предвечернего солнца проникали через западные окна, ложились длинными полосами на пол и золотили деревянные панели. А у того самого окна я снова заметила мальчишек. На этот раз они были настолько увлечены, что даже не услышали моих шагов.
Теперь трубой завладел Эдмунд. Он взобрался на подоконник коленями и, зажмурив один глаз, водил ею из стороны в сторону, а Уильям придерживал его за курточку и шепотом подсказывал, куда смотреть. Рыжий щенок сидел рядом, задрав морду, и с любопытством переводил взгляд с одного хозяина на другого.
— И что же вы там такое интересное разглядываете?
Эдмунд вздрогнул и едва не свалился с подоконника. Уильям успел подхватить его и покраснел до самых ушей.
— Миледи… Мы только…
— Позволите взглянуть? — Я протянула руку.
Эдмунд помедлил, очевидно решая, можно ли доверить мне столь важное занятие, но все-таки отдал трубу.
Поначалу я никак не могла понять, куда именно они смотрели. В трубе одна за другой проплыли верхушки садовых деревьев, огородная стена, угол кухонного двора с развешанным на веревке бельем. Лишь немного повернув ее, я разглядела за прачечной огороженный плетнем птичий двор, где куры деловито разгребали землю, а утки отдыхали в тени возле корыта.
Посреди двора стоял огромный рыжий петух с роскошным черным хвостом, отливавшим на солнце бутылочной зеленью. Он широко расставил лапы, чуть распустил крылья и наклонил голову к земле: ни дать ни взять задира, ждущий подходящего повода для драки.
Повод вскоре представился.
Калитка отворилась, пропуская посудомойку Нэнси, которая предусмотрительно выставила перед собой корзинку, а в другой руке держала метлу. Петух заметил ее едва ли не раньше, чем она успела закрыть калитку. Взмахнув крыльями, он вытянул шею и решительно бросился навстречу.
Нэнси отмахнулась метлой, заставив его отскочить, однако тот немедленно обежал ее сбоку и снова кинулся в атаку. Прикрывшись корзинкой, девушка попыталась оттеснить противника метлой и, пятясь, стала пробираться к курятнику, пока перепуганные куры разбегались у нее из-под ног.
Я прикусила губу, стараясь сохранить серьезное выражение лица, но, когда петух в очередной раз обошел метлу и устремился к ногам Нэнси, все-таки не выдержала и рассмеялась.
Этого оказалось достаточно, чтобы мальчики перестали опасаться выговора. Эдмунд тут же придвинулся ко мне поближе и доверительно сообщил:
— Это Бонапарт.
— Кто?
— Петух. Мы его так назвали. А она Нельсон.
Я отняла трубу от глаза и посмотрела на него.
— Почему же Нельсон?
— Потому что она с ним все время воюет! — Эдмунд хихикнул и поспешно прикрыл рот ладошкой. — Два раза в день, утром и вечером, когда приходит за яйцами. Мистер Хэрроу говорит, что Нельсон всегда побеждает французов. Только вчера Бонапарт победил Нельсона!
— Клюнул ее в ногу, — мрачно пояснил Уильям. — Прямо над башмаком. Она уронила корзинку, и два яйца разбились.
— А мы теперь спорим, кто победит сегодня, — продолжил Эдмунд. — Я за Бонапарта, а Уильям за Нельсона.
— Нельсон англичанин, — напомнил Уильям.
— А Бонапарт чаще побеждает! — немедленно возразил Эдмунд.
Я снова поднесла трубу к глазу. Нэнси к этому времени благополучно добралась до курятника и скрылась за дверью, а ее рыжий противник занял позицию у самого входа. Вытянув шею, он терпеливо поджидал, когда осажденный гарнизон решится на новую вылазку.
— Боюсь, сегодня придется объявить ничью, — заметила я, возвращая трубу Эдмунду. — Но советую вам не рассказывать мистеру Эймсу, что в этом доме кто-то ставит на Бонапарта. Он большой патриот и едва ли одобрит подобное занятие.
— Мы только на пуговицы спорим, — признался Эдмунд.
— Тем более. Пегги заметит пропажу пуговиц с твоих курточек гораздо раньше, чем мистер Эймс узнает о ваших политических пристрастиях.
Эдмунд машинально опустил взгляд на свою курточку, где как раз недоставало одной пуговицы, и поспешно придвинулся к Уильяму, стараясь скрыть прореху от моих глаз.
Я сделала вид, что ничего не заметила, и отправилась дальше, оставив мальчишек продолжать наблюдение.
Уже возле двери спальни до меня донесся взволнованный шепот Эдмунда, объявившего, что Нельсон отступает к калитке. Уильям тут же возразил, что это вовсе не отступление, а военный маневр.
Глава 8
Леди Уилкс я застала в малой гостиной у окна. На ее коленях лежал свежий номер «Морнинг кроникл», доставленный утренней почтой из Нориджа, а на столике рядом стояла чашка чая.
— Наконец-то, дорогая, — сказала она, не поднимая глаз от газеты. — Я начала думать, что новости в этом доме интересны только мне. Артур уехал, мисс Фрейзер с вами, доктор Моррис в своем лечебном доме, а Фентон выслушивает все так, будто знал об этом еще в прошлом месяце.
Я с улыбкой опустилась в кресло напротив.
— И что же произошло за время моего отсутствия?
— Ничего такого, что нельзя было бы предвидеть. — Леди Уилкс поправила газету. — В Мерчант-Тейлорс-холле давали обед в честь дня рождения мистера Питта. Речи, тосты, и мистер Каннинг сочинил к случаю песню. «Кормчий, что выдержал бурю».
— Питту?
— Кому же еще. Мистер Питт больше года как оставил министерство, а песни пишут ему. Мистеру Аддингтону остаются его собственные речи, а это, согласитесь, утешение слабое. — Она хлопнула сложенным веером по газете. — Мой покойный Уилкс сказал бы, что мистеру Аддингтону пора заказывать гроб для своего министерства, а мистеру Питту — новый парадный сюртук.
— Вы полагаете, он вернется?
— Мистер Питт всегда возвращается. Он лишь ждет, чтобы его попросили. Предпочтительно на коленях.
Она перевернула страницу, пробежала взглядом несколько строк и посмотрела на меня.
— А это, думаю, заинтересует вас больше. Сэр Роберт Пиль внес в парламент билль о детях, которых отдают на фабрики из приходских работных домов. Не более двенадцати часов в день, никакой ночной работы, грамота и счет, а помещения белить известью дважды в год.
— Двенадцать часов? — Я выпрямилась в кресле. — Для детей?
— Сейчас они стоят у станков по пятнадцать, а то и дольше. Так что сэр Роберт, можно сказать, проявил мягкосердечие. У него самого фабрики в Ланкашире. Говорят, он сперва навел порядок у себя, а потом рассудил, что соседям это тоже не повредит. Соседи, полагаю, рассудили иначе.
Я вспомнила Эдмунда с Уильямом, прилипших к окну в галерее. А в то же время где-то в Ланкашире дети ненамного старше них стояли у прядильных машин, и двенадцатичасовой рабочий день показался бы им настоящим облегчением.
Мне хотелось бы, чтобы ни одному ребенку не приходилось работать на фабрике, но я прекрасно понимала, что одного желания мало. В этом веке детский заработок нередко был единственным, что спасало семью от голода, и запрет оставил бы такую семью без куска хлеба. Поэтому пока я могла лишь позаботиться о том, чтобы на моих предприятиях дети работали меньше и учились грамоте.
— У меня на заводе детей младше десяти не будет. А те, кто постарше, полдня будут работать, а полдня учиться. И билль для этого не понадобится.
— Знаю, дорогая. Потому и прочла. Боюсь только, родители не разделят вашего мнения. Пока ребенок учится, он не приносит в дом ни пенни. — Леди Уилкс снова взялась за газету. — Из Франции тоже есть новости. Бонапарт учредил орден, Почетного легиона, и будет награждать им и военных, и гражданских.
— Почти как король.
— Почти. И, кажется, намерен спросить французов, не угодно ли им видеть его первым консулом до конца жизни. — Она поджала губы. — Французы, разумеется, ответят «да». Они всегда отвечают «да», когда их спрашивает человек с армией.
Слушая о первом консуле, я невольно подумала о другом Бонапарте, рыжем и куда более воинственном, и не сдержала улыбки.
— Эдмунд и Уильям назвали Бонапартом петуха на нашем птичьем дворе.
— Вчера Нэнси жаловалась миссис Бакстон, что этот негодник клюнул ее в ногу.
— Они каждый день наблюдают за его сражениями с Нэнси. Ее назначили адмиралом Нельсоном, а Эдмунд ставит на Бонапарта собственные пуговицы.
— Будем надеяться, что первый консул не узнает о своем стороннике в Норфолке. Он может решить, что у него здесь партия. — Леди Уилкс отпила остывшего чаю, поморщилась и отставила чашку. — Впрочем, выбор удачный. Оба невелики ростом, горласты и убеждены, что весь двор принадлежит им.
Я рассмеялась, представив рыжего забияку, караулившего Нэнси у дверей курятника.
— Что еще пишут?
Леди Уилкс собиралась перевернуть страницу, но задержала взгляд на небольшой заметке.
— Еще одно известие из Франции, — произнесла она уже без насмешки. — Принят закон о сохранении рабства в колониях, возвращенных Франции по Амьенскому договору. Там останутся порядки, существовавшие до тысяча семьсот восемьдесят девятого года.
— Жаль. Хотя от человека, который собирается править пожизненно, странно ожидать другого.
Я знала, что рабство однажды отменят и в британских колониях, и во Франции, а в Америке из-за него разразится война. Но до этого оставались десятилетия, и за это время на плантациях успеет умереть еще не одно поколение. Мне хотелось верить, что свекловичный сахар поможет изменить положение хотя бы отчасти, однако я понимала, что пройдут годы, прежде чем он сможет составить серьезную конкуренцию тростниковому.
— Довольно о Бонапарте, — произнесла леди Уилкс, прерывая мои мысли. — Расскажите лучше, как ваши поля.
— Свекла взошла дружно. Шарлотта довольна, а Хэрроу, кажется, нашел способ решить хотя бы часть наших затруднений с железом.
Я рассказала ей о чугунном балласте с военных кораблей и о том, что после заключения мира у Адмиралтейства вполне могли оказаться запасы, которые оно согласилось бы продать. Леди Уилкс слушала, не перебивая, а когда я закончила, одобрительно кивнула.
— Моряк в доме всегда пригодится. Мой покойный Уилкс однажды нанял отставного лейтенанта присматривать за починкой крыши. Крышу так и не починили, зато лейтенант обучил моего мужа таким выражениям, что викарий перестал принимать наши приглашения к обеду.
Я рассмеялась.
— Даже если с чугуном все получится, это лишь половина дела. Мне нужны мастера: литейщики, котельщики, медники, каменщики, умеющие класть своды. Работников найти нетрудно, но хорошие мастера давно при деле, и хозяева едва ли захотят с ними расстаться.
— Дайте объявления в газеты. В Норидже, в Лондоне, в Бирмингеме. Пообещайте хорошее жалованье и жилье, и желающие найдутся.
— Найдутся. Половина окажется пьяницами, а четверть — лентяями, которые только и умеют, что рассказывать о своем мастерстве.
— Значит, прежде чем нанимать, их нужно хорошенько расспросить. Мистер Радд отличит дельного человека от болтуна. А мисс Фрейзер займется остальным: после беседы с ней человек выкладывает о себе все, вплоть до имени первой любви.
— У Радда дел больше, чем часов в сутках. Сегодня он собирался объехать деревни и узнать, сколько заготовок для кресел там успели сделать, а вместо этого отправился с Артуром на пустошь. Завтра опять найдется что-нибудь срочное, и его снова сорвут с места. У Шарлотты свекла, письма, счета и десяток поручений, которые я сама ей надавала.
— А у вас, дорогая? — Леди Уилкс покачала головой. — Завод, канал, дорога, поля, Саутуорк, Адмиралтейство, русские, принц Уэльский, мальчики. Теперь еще и город. Вы перечисляете чужие обязанности так, будто собственных у вас нет. Вам нужен помощник, иначе однажды вы свалитесь, и все это остановится вместе с вами.
— У меня есть вы.
Леди Уилкс приподняла брови.
— Я?
— Кому еще я могу доверить первые дома для работников? Нужно решить, сколько в них будет комнат, где поставить печь, куда должны выходить окна, как расположить колодцы и сколько земли оставить под огороды. Радд построит что угодно, но кто-то должен объяснить ему, что нужно людям, которые будут там жить.
Леди Уилкс отвела взгляд к окну, но я успела заметить, как у нее заблестели глаза.
— Вы действительно хотите поручить это мне?
— Я не знаю никого, кто справился бы лучше.
— В таком случае завтра я поговорю с мистером Раддом. А потом съезжу в Хоу-Энд и посмотрю, как там живут. Только дам им сперва протрезветь. Пьяный человек охотно рассказывает о своем доме, но редко помнит, где у него печь.
Я улыбнулась: в том, что леди Уилкс получит ответы на все свои вопросы, сомневаться не приходилось.
В этот момент дверь отворилась, и на пороге появился Фентон.
— Миледи, милорд вернулся. С ним мистер Радд, мистер Хьюитт, мистер Гриншоу и мистер Фэйрбразер.
— Распорядитесь подавать ужин и поставьте еще три прибора. Сегодня они ужинают с нами.
— Слушаю, миледи.
Фентон поклонился и вышел так же невозмутимо, как вошел. За полгода моей жизни в этом доме он, кажется, окончательно разучился удивляться. Даже если бы я велела накрыть стол посреди конюшни, он поклонился бы точно так же и отправился исполнять распоряжение.
Ужин подали в семь. Механики появились в столовой так, будто их пригласили не к столу, а на прием к судье. Мистер Хьюитт успел сменить рубашку и пригладить водой седые бакенбарды, но огромные руки, отмытые до красноты, держал перед собой, не зная, куда их деть. Гриншоу облачился в чужой сюртук, тесный ему в плечах. Фэйрбразер начистил сапоги до блеска и держался прямее остальных. Радд, уже не раз ужинавший за нашим столом, вошел последним и привычно устроился с краю, поближе к двери.
Когда лакеи разлили суп, Хьюитт взял ложку, но, заметив рядом еще одну, поменьше, замер в нерешительности. Гриншоу украдкой поглядывал на леди Уилкс, стараясь разобраться, какой ложкой воспользуется она, а Фэйрбразер предпочел пока вовсе ничего не трогать и сидел, положив руки на колени.
Артур, успевший заметить их затруднения, отпил вина и заговорил, ни к кому в отдельности не обращаясь:
— Когда я служил, у каждого из нас имелась одна ложка. Ею ели суп, кашу и даже мясо, если оно нам доставалось. Потеряешь — придется обходиться руками, и жаловаться бесполезно. — Он взял свою ложку и невозмутимо продолжил: — Поэтому считайте, джентльмены, что вы на войне. Я, например, с тех пор как графиня поселилась в Норфолке, живу как на пороховом погребе.
Леди Уилкс не удержалась и прыснула в салфетку. Хьюитт неуверенно улыбнулся, а Фэйрбразер взял ближайшую ложку и решительно принялся за суп.
— Милорд преувеличивает, — заметила я.
— Ни в малейшей степени. — Артур тоже принялся за еду. — С тех пор как графиня здесь, у меня в доме завелся ватерклозет, которым я горжусь больше, чем всеми своими предками. Канал, где полвека плавали одни утки, снова судоходен, а на полях вместо приличной пшеницы растет свекла. Вчера графиня задумала целый город, сегодня раздобыла где-то сто тонн чугуна. Что она устроит завтра, я пока не знаю, но ожидаю с большим интересом.
Хьюитт тут же забыл о супе и опустил ложку.
— Сто тонн, миледи?
— Пока только возможность их получить, мистер Хьюитт. Хэрроу рассказал мне о чугунном балласте, который используют на военных кораблях. После заключения мира часть кораблей выводят в резерв, и, возможно, Флотское управление согласится продать излишки. Тогда у нас появится материал для котлов и валов.
— Корабельный кентледж, — произнес Хьюитт. — Чугун там, конечно, неважный. Льют его грубо, лишь бы вес набирал, так что и шлака хватает, и раковин. Но если переплавить в вагранке на хорошем коксе, для варочных котлов вполне сгодится. А вот для валов я бы каждую чушку сперва разбил и посмотрел на излом.
— Вот и посмотрите, когда привезем, — ответила я.
— А для рам и опор он и без того подойдет, — вступил в разговор Фэйрбразер. — Там главное, чтобы нагрузку выдерживал.
Гриншоу покраснел, но все же решился спросить:
— А как же вы собираетесь его доставить, миледи? Ведь сто тонн из Чатема перевезти — дело непростое.
— Морем до Линна, — ответил за меня Артур. — Оттуда вверх по Узу, а дальше нашим каналом, тем же путем, которым пойдет уголь мистера Грантэма. Вы сегодня сами видели место, где мы собираемся строить завод. Канал проходит совсем близко от пустоши, поэтому устроим причал. А если мистер Радд не передумает, то и подъемный кран, устройство которого он подробно объяснял мне всю обратную дорогу, хотя я, замечу, ни о чем подобном его не спрашивал.
— Вы спросили, сколько весит котел, милорд, — возразил Радд.
— Исключительно из вежливости.
— А я ответил из уважения.
Леди Уилкс снова поспешила спрятать улыбку за салфеткой.
После этого механики заметно осмелели. Поначалу они еще говорили по очереди, но вскоре так увлеклись обсуждением, что принялись перебивать друг друга, совершенно забыв, где находятся. Хьюитт настаивал, что литейную следует поставить с северной стороны, чтобы ветер относил дым подальше от будущих домов. Фэйрбразер возражал: тогда уголь придется возить слишком далеко от причала, а он не для того ушел от мистера Брамы, чтобы теперь наблюдать, как люди таскают тяжести на собственных спинах. Гриншоу тем временем принялся чертить план прямо на скатерти черенком вилки, и Фентон, стоявший у буфета, провожал каждую новую линию страдальческим взглядом. Радд выслушивал их доводы, кивал и изредка вставлял несколько слов, после которых все трое ненадолго прекращали спор, обдумывали услышанное и принимались обсуждать уже что-нибудь другое.
Когда подали жаркое, гости окончательно перестали заботиться о том, каким прибором следует пользоваться, и брали тот, что оказывался под рукой. Леди Уилкс деликатно старалась этого не замечать, зато Артур наблюдал за нашими гостями с нескрываемым удовольствием.
Наконец спор о расположении литейной немного утих. Гриншоу, спохватившись, попытался прикрыть свой чертеж хлебной коркой, чем, кажется, причинил Фентону еще больше страданий, а Хьюитт, отложив нож, вздохнул.
— Только бы мир продержался, пока мы все построим. А то Бонапарт опять зашевелится, и весь чугун снова пойдет на пушки.
— Сейчас ему, кажется, не до пушек, — заметила леди Уилкс. — Он занят раздачей орденов и намерен сделаться консулом пожизненно. Впрочем, у нас здесь имеется свой Бонапарт. И в отличие от первого консула, он воюет каждый день.
Артур оторвался от тарелки.
— В моем доме? Фентон, отчего мне об этом не доложили?
— Более того, у нас есть и собственный Нельсон, — подхватила я. — И сражения между ними происходят регулярно, утром и вечером.
Пришлось рассказать о птичьем дворе, о петухе, возомнившем себя хозяином всего поместья, о Нэнси, вооруженной корзинкой и метлой, и о двух мальчишках, которые с величайшей серьезностью следили за ходом военных действий, вели их летопись и заключали пари на пуговицы.
Первым не выдержал Гриншоу. Он расхохотался так громко и заразительно, что тут же закашлялся, пытаясь справиться со смехом. Фэйрбразер несколько раз отрывисто хмыкнул, а Хьюитт трясся всем своим грузным телом и то и дело промокал глаза краем салфетки.
— У меня дома, миледи, старшая дочь точно так же с гусем воевала, — рассказал он, отдышавшись. — Тот каждое утро поджидал ее у крыльца и проходу не давал, до слез доводил. А потом она взяла хворостину, и все переменилось. Теперь гусь ее стороной обходит, а она его — нет.
— Может быть, и Нэнси следует дать хворостину? — предположила леди Уилкс.
— У нее есть метла, — напомнила я.
— Метлой несподручно, — возразил Фэйрбразер. — Длинная, рычаг велик. Пока замахнешься, петух уже сбоку зайдет. А хворостина короче, легче, и удар получается быстрее.
— Мистер Фэйрбразер, — произнес Артур, — вы, кажется, только что произвели инженерный расчет петуха.
— Я все рассчитываю, милорд. Мистер Брама не раз говорил, что это мой главный недостаток.
— И что же вы ему ответили?
— Что его главный недостаток в том, что он рассчитывает не все.
Артур расхохотался в голос, и леди Уилкс даже повернулась к нему от неожиданности.
— Так кто же победил вчера? — спросил он, когда наконец отсмеялся. — Если я правильно понял, Бонапарт?

