Развод в 55. Ты меня больше не любишь

— А мне никто про нее не говорил.

— Он на таблетках сидел, — шипит мне в лицо. — И ты хочешь сказать, что ты этого не знала?

— Нет.

Он резко отступает от меня, как от прокаженной, и смотрит на меня с таким разочарованием, которое не должна познать ни одна мать.

И глупо отрицать свою вину. Действительно, как я могла проворонить то, что Владимир глотал таблетки и готовился к операции?

Я же чуткая, внимательная жена, которая по одному выдоху раньше могла заподозрить, что Владимиру нездоровится.

— Тогда я не понимаю… — Юра окидывает меня растерянным взглядом, и его глаза становятся ледяными, — какого черта ты так верещала из-за его измен? Чему ты удивлялась, мама?! — повышает голос. — И для чего ты устроила всю эту вакханалию?! Чтобы оказаться на помойке? Гордая и независимая?

Глава 17. Причина жить

— Милый, я рядом, — слышу тихий голос Зои будто через плотную тяжелую подушку.

Чувствую ее ладонь на моей ладони.

Она мягко сжимает мои пальцы:

— Любимый…

Меня будто накрывает теплое одеяло. Она рядом, и уже не так страшно отдать богу душу.

— Я так испугалась… — шепчет Зоя. — Вова… не смей умирать…

— Не пла…нирую… — хрипло и сдавленно отвечаю я.

Каждый слог отдается слабостью и болью во всем теле, но я разрешаю себе усмехнуться.

Когда на обочине дороги я осел на холодный гравий под ударом боли, которая затем сжала мое сердце в ледяных когтях смерти, я до конца верил, что Лариса не оставит меня.

Даже когда она села в машину, я верил, что моя жена все же одумается.

И даже перед тем, как нырнуть во тьму, я верил, что она вернется, ведь кроме ревности, злости, обиды в ней есть то, во что я однажды влюбился с первого взгляда.

Милосердие.

Можно сказать, что этот приступ мог стать для меня тем переломным моментом, когда я бы вновь мог почувствовать к Ларисе теплую искру восхищения, но увы.

Я окончательно разочаровался.

Милая добрая девочка, которая бесстрашно лезла в воду спасать агрессивного кота, осталась в прошлом.

При смерти я вновь хотел увидеть то женское сострадание, которое останавливает жестокость и насилие и которое бьет по мужской душе четко и прицельно.

Увы и еще раз увы.

Лариса стала обычной истеричной бабой, с которой ни один мужик в здравом уме не останется.

Для таких мразей ты только должен, должен и должен. Но должен за что именно? За крики? За претензии? За вечное недовольство? Или за кривую рожу, когда целуешь в щеку?

И дети ей тоже должны. При любых обстоятельствах они должны срываться и бежать ее поддерживать в наших спорах, потому что я априори всегда не прав.

Я даже вспомнить не могу, когда мы скандалили один на один, и каждый раз выставляла себя жертвой, которую несправедливо обидели.

— Как она могла так поступить? — сипит Зоя.

Будь в ней та любовь, о которой она так истерично кричала, то она бы не уехала, и я, наконец, убедился в том, что в этой женщине больше нечего ценить и уважать.

Лживая дрянь, которая будет до конца всем лгать о своей любви, лишь быть жертвенной овцой.

Ну, что же. Я позволю ей побыть настоящей жертвой обстоятельств, и пусть увидит, что ее трагедия не тронет никого, потому что люди чувствуют фальш.

А Лариса стала фальшивкой, которая продолжает и продолжает пускать слезы, верещать и играть оскорбленную овцу.

Реальная жизнь научит ее смирению.

— Я не…хочу говорит сейчас о ней, — закрываю глаза.

Мужчине нельзя разочаровываться в женщине, которую когда-то любил, потому что за разочарование следует черная агрессия.

До обочины меня сдерживали теплые светлые воспоминания из прошлого, но теперь все это перечеркнула высокомерная ухмылка Ларисы в тот момент, когда она выбросила таблетки.

Она наслаждалась моментом, и теперь образ расцарапанной девочки с орущим котам на руках поблек.

Осталась только мерзкая крикливая бабища, от которой тошнит и раздирает лютое раздражение на грани ненависти.

Да, я ее возненавидел в тот момент, когда она уехала.

Не потому, что я мог умереть. Нет.

Я возненавидел ее за то, кем она стала за эти годы. Если честно, если бы стоял выбор, то я предпочел смерть, против которой бы выступила Лариса, а не спасение незнакомой женщиной на стареньком хэтчбеке.

Ведь тогда бы эти долгие двацдать лет, в которых я убеждал себя, что я несу ответственность перед Ларисой, как перед женой, имели бы смысл.

Тогда бы я не был идиотом.

— Прости, — Зоя крепче сжимает мои пальцы. — Знаешь… А у тебя нет вариантов кроме как жить.

— Да?

— Да, — шепчет на ухо, — у тебя есть серьезная причина жить, — касается губами моего уха и выдыхает, — я беременна, любимый.

Глава 18. Проклинаю

— Ладно, — Юра прикрывает лоб рукой и медленно выдыхает, — тебе надо залечь на дно.

После он проходит к одному из столов и садится на стул:

— Подождать, когда пап немного остынет.

— И что дальше? — охаю я. — Я приползу к нему на коленях?

Юра поднимает на меня взгляд и тихо говорит:

— Мам, ты собираешься взять себя в руки? Сколько можно, а? — встает и подходит ко мне резким и быстрым шагом. — Тебе же на него насрать. Ты вообще не в курсе о его жизни.

— Не смей со мной в таком тоне говорить…

— Не будь дурой! — Юра повышает на меня голос. — Прекращай наматывать сопли на кулак. Ты его преспокойно кинула умирать и не надо прикрываться его любовнице, которой ты, черт тебя дери, отлично подыграла. Он тебя просил успокоиться, но ты… нет! Тебя надо сцену устроить, скандал! Вызвонить меня, Сашу и Златку, чтобы и мы поучаствовали в твоем скандале!

А мне не оспорить слова сына. Его претензии справедливые. Будь у меня мозгов побольше, то все было бы иначе. Не стояла бы я сейчас босыми ногами на полу.

— И я тебе сейчас говорю, чтобы ты затихла на некоторое время, — рычит мне в лицо. — Ты меня слышишь, мама? Ему светит несколько операций. Серьезных операций.

— Да пусть подохнет.

Юра с рыком отворачивается от меня и прижимает кулаки ко лбу. Дышит тяжело и сдавленно:

— Мама, я тебя, Христом Богом прошу, заткнуться и выслушать меня, — оглядывается и рявкает на меня, — ты облажалась! Сильно облажалась! И чего ты добиваешься сейчас, я не понимаю! Тебе не пятнадцать лет, чтобы ты так истерила и не думала наперед!

Прячу лицо в руках в попытке унять озноб и дрожь. Сын прав, я должна успокоиться, но меня накрывает еще большей злобой и ненавистью в Владимиру.

Он меня оскорбил. Унизил.

— Саша вызвонил из Штатов одного из лучших кардиохирургов, — Юра старается говорить спокойно, — он со своей командой уже вылетел к нам. Я повторяю. Будет несколько операций, мам, и ты в это время затихнешь. Ясно?

Я могла всю ситуацию повернуть в своих интересах, но во мне нет хитрости. Во мне только тупая бабья ярость и уязвленное эго.

Во мне даже тоски нет и как таковой обиды, только злоба, и Юра сейчас ее чувствует, а злобных теток моего возраста никогда никто не пожалеет, ни приголубить и не защитит.

Будь во мне хоть капля сожаления, то мой старший сын был бы со мной помягче, но, как я уже сказала, я разъяренная тетка, а мужики разъяренных теток быстро ставят на место.

— Переждешь бурю…

— Пока ты папочке нацеловываешь его задницу, да?

— Ты и правда дура, — усмехается Юра. — И да, надо было отцу разводится с тобой еще лет двадцать назад, потому что в мои пятнадцать ты себя точно так же вела. До сих пор помню твои крики, когда ты нашла у меня сигареты в кармане, — усмехается, — королева драмы.

— А, может, ты вспомнишь, что было до этого? Как ты избил одноклассника, как с головы учительницы сорвал парик и поджег? — возмущенно и быстро говорю я.

— И все эти разы ты устраивала цирк, и тебя мог сдержать только отец. — Юра вглядывается в глаза. — Сейчас ты опять разводишь драму, истерику лишь, чтобы привлечь к себе внимание. Даже отец от всего этого устал.

Да откуда мужику знать, каково быть матерью трех сложных детей. Один учительские парики поджигает, второй на биологии пытается однокласснику силком скормить живую лягушку, а третья отрезает косички своим подружкам.

И претензии о том, что наши дети - садисты и будущие уголовники, предъявляли не папе, потому что его все боялись, а мне, ведь я всего лишь женщина. На мне можно отыграться.

— Он — мой отец, — наклоняется ко мне, — и нет, я не хочу его хоронить сейчас. Да, мне начхать, что у него другая женщина, потому что во мне ноль осуждения. Зоя — это твоя вина, мама. Ты сама допустила ее появление в жизни отца, а теперь тебе придется жить в новых реалиях. Ты больше не жена, которую готовы терпеть. Уясни это уже и включи мозги.

— Ты такой же предатель, как и твой папаша, — смеюсь я.

Закрывает глаза на несколько секунд, справляясь с гневом. Удивительно, как он похож на отца.

— Ладно, — он лезет в карман брюк и вытаскивает кошелек.

Пытается сунуть мне деньги со словами, что мне сейчас они мне потребуется, но я отмахиваюсь от его рук и отталкиваю:

— Ни копейки у вас не возьму!

Часть меня осуждает эту глупую истерику. Сейчас мне и правда надо найти спокойствие, осторожность и терпение, но… я же королева драмы, и так быстро отказаться от криков я не могу.

— С тобой сейчас диалог совершенно невозможен! — гаркает на меня Юра. — Истеричка!

Я знаю, что я сейчас должна пустить слезу и тихим голоском попросить у сына помощи и защиты, ведь только к слабым и покорным женщинам мужчины нашей семьи снисходительны.

— Ты стоишь своего отца!

С этим громкими словами я выхожу из кафетерия, плетусь по коридору. В пятку впился мелкий камушек.

— Проклинаю, — слышу хриплый голос моей свекрови.

Оглядываюсь.

Стоит укутанная в плед в дверях комнаты отдыха персонала, и ее пытается затянуть обратно молоденькая медсестра:

— Ваш сын просил проследить, чтобы вы немного поспали. И надо еще раз давление померить.

— Проклинаю, — повторяет Нонна Витальевна не спуская с меня черных и злых глаз. Вот уж точно старая ведьма. — Мразь такая. Твоя мать сейчас в гробу переворачивается.

Плюет в мою сторону. Что же. Она имеет право на материнский гнев. Владимир и в пятьдесят пять будет для нее мальчиком.

— Твоя мать была добрая душа, а ты калечная у нее уродилась.

А после торопливо семенит ко мне, прихрамывая правую ногу. Я не ухожу. Мне даже любопытно, что будет дальше, а дальше старая грымза срывает с моей шеи золотой крестик и шипит в лицо:

— В тебе нет бога. Зря я тогда сказала ему, что он должен вспомнить, за что полюбил тебя.

Глафа 19. В душе - тьма

— Ваш сын та еще живучая тварь, — цежу я сквозь зубы старой морщинистой свекрови.

Во мне действительно нет Бога. Я впустила в свою душу Дьявола, поддавшись ненависти и обиде, и Дьявол затянет меня в Ад.

Я пытаюсь отобрать крестик у противной старухи, которую терпела столько лет в качестве вечно недовольной свекрови.

Этот крестик — мамин, и я его себе верну.

Я дергаю руку Нонны Витальевны, а после резко отпускаю в попытке разжать ее крепкий кулак.

— Прекратите! — кричит медсестра.

Вырываю крестик, а Нонна Витальевна открывает рот, хватая ртом воздух, и падает.

Я отступаю.

Медсестра не успевает добежать. Нонна Витальевна падает. Я слышу глухой стук. Старческий затылок бьется о кафель.

— Твою мать! — кричит Юра. — Бабушка!

Меня тащат прочь, а я роняю мамин крестик.

Бог покинул меня. Я отвернулась от него в тото момент, когда выкинула таблетка Владимира, а он учит милосердию, терпению и доброте.

Нонна Витальевна дергается в конвульсии. Мимо бегут медсестры и врач в белом халате.

Мой сын сидит на полу рядом с Нонной Витальевной и в ужасе прижимает ладони к лицу.

Я отказалась от Бога, когда ухмыльнулась в бледное лицо Владимира, приняв дар от Дьявола — сладкую жестокость.

— Бабуля, — Юра дрожащими пальцами касается морщинистой кожи, что походит на пятнистый тонкий пергамент.

Нонна Витальевна замирает на полу. Глаза — стеклянные. Рот приоткрыт.

Я чувствую кожей, как ликует Дьявол. В слабой женщине, которая в прошлом спасала вшивых котов, помогала пьяным бомжам и требовала от мужа жертвовать большие суммы для лечения больных деток, потухла последняя божья искра.

Одна из медсестер касается пальцами дряблой шеи, поднимает взгляд на высокого седого врача и качает головой.

Мертва.

Дьявол любит оправдания, и он сейчас нашептывает мне, что я не виновата. Я была в стрессе, я потеряла брак, это Вова меня довел, это он виноват, что его мамуля отдала Богу душу. Да и сама мамуля его тоже хороша: оскорбила, прокляла и крестик хотела отнять.

Нет, Ларочка, ты не виновата.

Это Божья терпила бы кинулась спасать Владимира, а ты у нас не такая. Нет. Ты у нас гордая и непримиримая львица.

Да и стара ты для терпения, милосердия и жалости. Можешь позволить себе побыть немного истеричкой.

И есть шанс того, что сейчас твой муженек все узнает и точно копыта откинет, а если нет…

Ну, тогда ты знала, чем рискуешь.

Своей душой.

Сколько вас таких глупых и наивных куриц, которые решают, что имеют право на жестокость, когда их посмели обидеть.

— Отцу не говорите. Не сейчас…— Юра поднимает лицо к врачам и медсестрам. — Я беру это на себя. После операций… — переводит на меня взгляд и я вижу в его глазах лишь отчуждение и растерянность.

— Но мы обязаны вызвать полицию, — неуверенно говорит седой врач.

Мама говорила, что всегда важно оставаться человеком. Такая одновременно простая и сложная мудрость, которую понять можно лишь тогда, когда ничего уже не исправить.

Лишь тогда, когда коварный Дьявол отпускает твою руку и отступает в сторону, чтобы ты посмотрела на результат своей ненависти и упрямства. Нравится? Зато вовремя не закрыла пасть, не выдохнула и не перетерпела.

Теперь этот самый Дьявол хлестнет хвостом по кафелю, на котором искрой вспыхивает золотой крестик, и посетит Владимира.

Намечается увлекательная игра с человеческими судьбами.

— О, господи… — раздается испуганный шепот Зои. — Нет… Господи… нет…

Бежит мимо, расталкивает медсестер и врача.

— Нет… — тянет дрожащие руки к мертвой старухе, а после в ярости смотрит на медсестру, которая вышла вместе с Нонной Витальевной, — вы же должны были… как вы это допустили…

— Все так быстро произошло… я же не думала, что она ее толкнет…

Зоя оглядывается на меня:

— Ты что наделала?! — переходит на крик. Из глаз брызжут слезы. — Что ты за чудовище?!

Глава 20. Годами

— Вызывайте полицию, — Врач обращается к одной из шокированных медсестер, — эта ночь будет очень длинной.

Он отходит к белой секции стульев у стены и медленно садится, потирая переносицу.

— Господи… — причитает Зоя,касаясь лица Нонны Витальевны, — очнитесь… Вы так сейчас нужны Вове… Очнитесь… — сипит, — мы же с вами даже не успели подружиться… я вас хотела обрадовать, чтобы вы так не злились на меня…

Обрадовать чем?

Женская чуйка понимает, что причитает сейчас Зоя со слезами о том, чего лишил меня климакс.

О беременности.

Она ждет от моего мужа ребенка.

Пусть я и родила троих детей, но от меня сейчас будто на живую срезают куски кожи.

— Ты еще и залетела от него… Потаскуха…

Хочу вырваться из рук охранников, которые не понимаю, что теперь делать со мной. Они понимают, что это они недосмотрели за мной и что им тоже может прилететь от Владимира.

Я осязаю не только замешательство, но и страх, и от него скручивает кишки, сдавливает сердце и сжимает желудок.

Меня сейчас вырвет.

— Очнитесь… — Зоя игнорирует мои оскорбления и поглаживает лицо Нонный Витальевны, — умоляю, очнитесь…

Юра проводит ладонью по щеке и шее, а я будто на все это сборище и на себя в том числе смотрю со стороны и понимаю одну жестокую истину, которая и стала для меня тем самым Дьяволом.

Женщина, которая бы любила изменщика-мужа, не бросила бы его умирать на обочине дороги и не позволила бы вырваться агрессии в сторону старой немощной старушенции.

Когда предают любовь, женщина чувствует обиду, жалость к себе, ревность и боль в сердце, и ее запятнанная любовь все равно верит в лучшее. Под обидой бьется искорка надежды, а под моим гневом нет ничего светлого.

Потому что Владимир посмел ударить не по моей любви, а по моему терпению, с которым я жила с ним последние годы.

Да, именно та женщина, которая остается мужчиной не по любви, а по обстоятельствам, после его измен и предательства, звереет.

Я ведь столько лет Владимиру отдала. Столько лет несла бремя его жены. Столько лет играла на публику и для себя роль любящей счастливой жены. Столько лет ложилась с ним в постель и столько лет позволяла пользоваться моим телом.

Столько лет я думала, что я должна задавить себе недовольство тем, как он дышит, как он пьет кофе и как он похрапывает во сне мне в ухо.

Столько лет я не позволяла себе даже мысли о другом мужчине. Столько лет я отказывалась от фантазий о новой любви и радости вне семьи. Столько лет…

А он… он решил, что имеет право на любовь.

На красивые страстные вечера.

На сладкую близость и томные стоны.

Он вздумал, что имеет право вновь почувствовать живым, когда я приняла решение умереть рядом с ним.

Вот та истина, что породила во мне Дьявола и отвернула от Бога и его простых, но таких невозможных для женщины, которая разлюбила, но осталась.

Осталась ради детей, ради общества, ради статуса, ради родственников, которые все эти годы завидовали нашей красивой семье, ради глупых стереотипов, что если женщина не сохранила брак, то она неудачница.

Осталась и сама себя убедила в том, что все это по любви.

Но любви давно не было.

Женщина без любви в сердце — чудовище, потому что любовь — это наша суть. Мы приходим в этот мир, чтобы любить, чтобы согревать, чтобы этим мягким светом вытравливать из мужей и детей черный эгоизм.

Но любви во мне давно не было, а я смалодушничала и осталась, ведь Владимир был хорошим стабильным мужчиной. Такими не разбрасываются, верно? Я же не дура. Я перетерплю. Я это раздражение, когда он меня целует в плечо, задавлю в себе, а к его похрапываниям, которые раньше казались милыми, вновь привыкну.

Во мне давно нет любви, и я бы прожила в этой нелюбви до самого конца, но Владимир посмел отказаться от моей жертвенности и меня.

Он пнул мое эго, а не сердце с душой. Вот и все.

Любовь к Владимиру не позволила бы всему этому случиться.

— Вова! Милый! — я слышу свой громкий голос.

— Заткните ее! — рявкает Зоя и кидается ко мне.

— Твоя мать мертва! Слышишь?! Мертва! — успеваю крикнуть я во все горло прежде чем мне затыкают рот и скручивают в три погибели.

Надеюсь, он услышал. Надеюсь, что он сейчас дергается в конвульсии. Надеюсь, что он отправится вслед за мамочкой.

Я. Ненавижу. Его. Годами.

— Она не в себе, — Юра встает на ноги.

И все наши дети рождены от его проклятого семени. Все они несут в себе его кровь. Все они — его продолжение, но не мое.

— Успокоительное тащите, — Юра оглядывается на медсестер. И гаркает. — В темпе, мать вашу! В темпе!

А после он обхватывает мое лицо и приподнимает его к себе:

— Мам, я тебя очень прошу, успокойся.

Я вижу в нем его отца, и плюю в лицо сына. Он отступает, вытирает со скулы мой плевок с медленным терпеливым выдохом и говорит:

— Надо тебя, похоже, в дурку на время закрыть, — щурится, — и молись, чтобы он поверил в твой психоз.

Но у меня не психоз. Из меня просто вырвалось разочарование, что копилось в душе долгими адскими годами.

— Он стабилен, — к нам из-за угла выглядывает медсестра. — И…

Я чувствую холодный сквозняк, что ползет по босым ногам.

— Он в сознании… И сказал… — переводит на меня испуганный и загнанный взгляд, — что слышал вас…

Глава 21. Что ты ему скажешь?

— Стерпится-слюбится, — хмыкаю я, — так-то он мужик… неплохой, — смотрю на молчаливую Юлию Ивановну, — обеспеченный, стабильный, при деньгах, статусный, не пьет, не курит, и даже заботливый. Хороший мужик же, да?

Делаю паузу, и усмехаюсь:

— Знаешь, Юль, нет ничего хуже бабы, которая разлюбила. Она и на других мужиков начинает трезво смотреть, — смеюсь, — если Владимир меня разочаровал, то у других вообще нет шансов, и требования-то у меня стали ого-го-го какие.

Что-то чиркает в блокноте и вновь внимательно смотрит на меня.

— И мне не хотелось опять все это чувствовать, чтобы потом видеть в мужике того, от кого тошнит. Опять это проживать и ради чего? Ради сомнительных рисков? — пожимаю плечами. — И я отказалась от этой идеи. Я приняла свою судьбу.

— Но не Владимир.

— Верно, — клоню голову на бок, — он полюбил, у него появились радостные вечера, сладкая близость, волнение в груди.

— Он предлагал все оставить, как есть. Статус, деньги, стабильность…

— Я бы согласилась, если бы у него это были простые перепихоны, — я обнажаю зубы в улыбке. — Просто баба, в которую он сливает, но… он влюбился, Юль. На этих фотографиях он смотрел на эту суку с любовью.

Возможно, Юля меня осуждает, но она никак этого не показывает. Хорошо играет роль внимательного психиатра.

— Если бы мне прислали фотографии, где он просто натягивает разных эскортниц, то я бы эти фотографии просто сожгла, — хмыкаю. — У нас все равно нет близости больше года. Заразу бы не подцепила.

— Допустим, но почему бы не согласится на развод, о котором ты сама кричала и требовала?

— Не было бы звонка от Зои, то, может, быть доехали бы в целости и сохранности, — откидываюсь на спинку стула. — Она у него даже записана, как любимая.

— Это вас стригерило?

— Я бы его сейчас еще бы и переехала.

— Вы себе не помогаете.

— Это правда. Он мог бы себе запретить любить в таком возрасте. У него дети, внуки, жена и больное сердце. Запрети и доживи уже эту поганую жизнь, как принято у обычных людей.

— Запретить ради вас? — Юля вскидывает бровь.

Я окидываю скучающим взглядом небольшой, но уютный кабинет Юли, а после смотрю в сторону окна, за которым установлены решетки.

Нет, сбегать я не планирую. Догонят, и опять вколят какую-нибудь дрянь, после которой я сплю сутками.

Хотя… я бы, наверное, не отказалась сейчас отключится от реальности.

— Ради вас? — повторяет вопрос Юля.

— Он все обесценил, — поглаживаю щеку, — я терпела зря. Я заставляла себя улыбаться ему зря. Я заставляла себя думать о нашем будущем зря. Зря. Понимаешь, Юля, зря.

Зря, потому что в итоге привела себя к тому, что я в пятьдесят пять лет оказалась в психиатрической клинике, в которой по ночам раздаются крики буйных шизофреников.

— Твою жертву никто не оценил?

— Нет, — вновь смотрю в сторону окна, — и ведь мы оба терпели друг друга. Это была взаимная неприязнь, взаимное раздражение, а потом он просто разрешил себе полюбить другую, — перевожу злой взгляд на Юлю, — он нарушил правила нашего брака. Никто из нас не имел права любить других, если мы остались в нашем браке.

Неделю назад похоронили мою свекровь, и в тот же день на сердце Владимира провели главную основную операцию.

Пусть его сердце все же остановится. При новом ударе сожмется и остановится. Думаю, что я это почувствую.

И боюсь я не того, что он встанет с койки и придет ко мне. Нет.

Я боюсь, что он не придет. Я боюсь, что его любимая Зоя уговорит его оставить меня в психушке и забыть, ведь она родит ему ребенка. Ведь его ждет новая жизнь с кусочком счастья.

К черту эту психованную идиотку. Пусть лежит себе под успокоительными, беседы ведет с психиатром и о никчемной жизни своей думает.

И если он решит, что, да, я даже гнева его не заслуживаю, то я окончательно проиграла.

Его холодное равнодушие — вот истинное наказание для дуры, которая сначала терпела его, потом оставила умирать, а затем ждет его. Пусть и со страхом, злобой, черной обидой, но ждет.

Либо пусть сдохнет на операции, либо пусть придет и утопит меня в ярости. Закрываю глаза.

Если мы не любим друг друга, то должны ненавидеть отчаянно и до желания уничтожить, стереть в порошок, искалечить.

Но его может сдержать и успокоить любимая женщина.

— Если ваш бывший муж придет, то что ты ему скажешь? — Юля перелистывает свой блокнот и щелкает ручкой. — Ты ведь явно его ждешь.

— Он может не прийти, — щурюсь на голубя, — Зое сейчас это совершенно невыгодно.

— Мне теперь самой любопытно, чем все это закончится, — Юля позволяет рассмеяться, но после моей тяжелого взгляда вздыхает, — в любом случае, я пообещала твоему старшему сыну привести тебя немного в порядок до этой возможной встречи.