Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Света тем временем с тихим и натужным пыхтением тащит очередную коробку. Когда замечает мой разъяренный взгляд, она сипит:

— Это ваш фотоархив.

— Фотографии заберешь с собой. Это ты у нас любишь сидеть часами рассматривать фотографии и печально вздыхать.

Забирает у Светы коробку, а я и пошевелиться не могу. Смотрю перед собой и чувствую себя жалкой дурой, которая не раз приставала к мужу с фотографиями, а ему все это было в тягость.

Я его раздражала, и особенно я его выводила из себя в последний год, когда у него появилась другая, с которой он мог меня сравнивать.

Не такая молодая.

Не такая ласковая.

Не такая отзывчивая.

Ловлю себя на мысли, что я из-за своей истерики и гордыни, по сути, отдала моего мужа молодой и зубастой акуле.

Я позволю Владимиру воссоединиться со своей любовью и жить в нежности и уюте, когда я буду куковать в летнем доме в слезах и соплях.

Я его освободила.

Я его избавила от унылых вечеров, в которых ему было некомфортно и напряженно.

Я подарила ему развод. Я открыла ему двери в светлое будущее, где он расцветет мужской энергией и яркой страстью.

А я, правда, дура.

Я же могла согласиться на его условия и испоганить ему жизнь еще на лет десять или двадцать, а теперь новый семейный фотоархив начнется со снимков его новой любимой женщины.

Но я же гордая и глупая.

— Садись в машину, — грозно приказывает Владимир, пытаясь засунуть коробку в багажник к остальным. — На переднее. Задние места все забиты.

На крыльцо выходит Юра. Прячет руки в карманы и хмурится. Наблюдает и, наверное, примеряет наши с Владимиром роли на себя и свою жену, но у меня сейчас нет к нему сочувствия, потому что я вижу в нем тень молодого Владимира.

Я вижу в нем мужчину, которому надоел брак и жена. Надоели сложности, будто женщинам в семье легко и просто.

Будто мы всегда просыпаемся по утрам на подъеме и с восторгом бежим подтирать детские сопли, делать уроки и скандалить с подростками, от истерик и криков которых можно свихнуться.

Это несправедливо.

Почему именно мужики после пятидесяти начинают бунтовать против жен и своего возраста? Что это за общая программа в их головах, которая требует новых женщин в объятиях?

И почему вместе с этим жены становятся для них врагами? Столько претензий к женщинам, с которыми они жили десятилетиями!

Распустила себя. Постарела. Не даешь. Пилишь мозги. Много кричишь, скандалишь и далее по бесконечному списку, который не особо отличается у каждого из этих смелых и решительных мачо.

— Мой брак с тобой был ошибкой, — блекло и обессиленно отвечаю я.

Владимир игнорирует мой трагический пассаж о нашем браке. Он закрывает багажник, обходит машину и открывает передо мной переднюю боковую дверцу:

— Вперед, Лара.

Любить другую и жить с законной супругой — для мужика это настоящее наказание, и Владимир в силу своего характера и упрямства принял бы его. Он же однажды решил, что останется в браке со мной и что несет за меня ответственность, как муж, но я сняла с него эти оковы.

Теперь он свободный мужик при бабках и при статусе. И не такой уж старый.

— Мы ничего не забыли? — оглядывается на Свету.

— Нет.

— Тебе так важно отвезти меня самом в летний дом? — горько интересуюсь я.

— Однажды я привез тебя в этот дом, — он вновь обращает на меня свой холодный и равнодушный взор, — а теперь и увезу.

Глава 12. Я соскучилась

Когда я успела стать женщиной-привычкой, и почему я этого не заметила? Медленно поворачиваю лицо к Владимиру, который лениво посматривает на светофор и постукивает пальцами по баранке руля.

Расслабленный и спокойный.

— Даже дышится легче, — заявляет он и поглаживает щеку.

Он реально ловит, как сказал бы наш старший внук, кайф оттого, что, наконец, избавился от старой и опостылевшей жены.

Я его таким умиротворенным давно не видела. Он всегда в каком-то постоянном напряжении, раздражении и с какой-то перекошенной рожей в кривую ухмылку. Я пыталась его отправить на расслабляющий массаж и подсовывала книжки о том, что важно себе разрешить отдых и релакс, а он огрызался на меня, чтобы я не лезла к нему со своими глупостями.

— И даже все равно, что ты сорвала мне торги, — низко смеется.

— Какая же ты сволочь, Вова, — сдавленно отзываюсь я, — нельзя так с женщиной, с которой прожил столько лет и которая тебе детей родила.

— Да любую схвати, — усмехается, — нарожает, — кидает на меня самодовольный взгляд, — не у тебя одной рожалка выросла, Лара.

Медленно поворачивает руль вправо, меланхолично посматривая по сторонам:

— Я не понимаю, почему каждая из женщин решила, что она особенная? Что только она может рожать?

Мне нечего ответить на его вопросы, потому что логически он прав. Он бы мог жениться на другой девчонке, и она бы тоже родила от него детей. Да, рожалка не только у меня выросла, и надо сказать, что она какая-то бракованная оказалась, раз мои дети не встали на мою защиту.

Это так грустно.

— Когда я выходила за тебя замуж, то не думала, что ты меня однажды вот так отправишь на выселки, — горько усмехаюсь.

— Что было, то прошло, — тихо и отстраненно отвечает Владимир.

И опять он прав. Какой толк сейчас говорить о прошлом и о своих ожиданиях, когда я и Владимир за эти годы сильно изменились.

Я была воздушной, романтичной девочкой, а прожитые годы придавили меня, и я очень давно не чувствовала того восторга, который искрил в моей молодости, а последние пять лет я почти разучилась смеяться.

Я оправдала все это смертью мамы. Меня тогда сильно ударило по голове, и я потеряла всякую связь с реальностью. Все заботы о похоронах взял на себя Владимир, ведь он сам за год до этого потерял отца.

Смахиваю слезы и крепко зажмуриваюсь в попытке прогнать из головы образ мамы, которая почти перед самой смертью сказала:

— Тебе повезло с Володенькой. Береги его, Ларочка. Вот прям иди и сейчас поцелуй.

И я не помню, поцеловала ли я Владимира или нет. Разговор с мамой о том, какой он замечательный и прекрасный, я помню в деталях, а что было после — нет. Наверное, потому что ей резко поплохело, и из палаты к Владимиру меня вывели уже медсестры.

Смотрит ли сейчас моя мама с облаков на нас и до сих пор ли она считает, что Володенька — хороший мужик? Или уже поменяла свое мнение?

Хотя что-то мне подсказывает, она бы сейчас дала бы мне такой совет:

— Дай мужу в стороне отдохнуть, побыть в одиночестве, а когда вернется к тебе, то прими. Устал мужик, не видишь, что ли?

Образ мамы настолько реален, что мне кажется, что я ее ласково поучающий голос даже слышу, словно она сидит на заднем сидении.

Смартфон в держателе справа от руля вибрирует, и на экране высвечивается “Любимая” и фотография Зои: черноволосая красавица с тонким аристократичным носом шлет воздушный поцелуй в камеру, прикрыв веки с длинными пушистыми ресничками.

Какая же она красивая.

Мне даже обида и уязвленное женское эго не позволяет сказать, что она шмара страшная. Нет. Она красивая. Таких женщин снимают в кино, целуют руки при встрече и восхищенно вздыхают вслед.

Владимир хмурится на смартфон.

— А как я у тебя записана? — спрашиваю я.

— Жена, — равнодушно отвечает Владимир. — После развода переименую.

— И как же?

— Бывшая жена, — ровным тоном говорит Владимир.

Он тянет руку к телефону, но я его опережаю. Я принимаю звонок, но я хотела же сбросить, а после, вообще, перевожу на громкую связь, будто моей рукой кто-то другой завладел.

— Вова, — раздается мелодичный женский голос, — прости, я знаю, что ты сейчас дома и с женой, но… я соскучилась.

Глава 13. Гори в аду

— Вова? — обеспокоенно мурлыкает Зоя. — Алло?

— Я тут, — отвечает он и вздыхает, — и да я с женой.

Голос у Зоеньки — тихий ласковый и теплый. Ей бы работать в “секс по телефону”: уверена, что у нее было бы полно клиентов.

— Здравствуй, Зоя, — хмыкаю я холодно и надменно, а у самой слезы застряли в глотке, — не скажу, что рада тебя слышать…

— Я тебе перезвоню, — говорит Владимир на грани строгой нежности и сбрасывает звонок, а после мрачно замолкает.

Его нижняя челюсть выдвигается немного вперед, и это явный признак того, что Владимир в бешенстве.

Он зол на меня за мою наглость.

Я не должна была принимать звонок и вступать в диалог с его любовницей без его одобрения.

— Ты меня утомила, Лара, — наконец, говорит он, — ты вообще способна слушать и слышать меня?

Он крепко сжимает руль и мне кажется, что если я сейчас посмею ему еще хоть что-то сказать, то он вырвет этот самый руль и разнесет весь салон машины.

Теперь я вижу, что я его раздражаю настолько сильно, что ему неприятно рядом со мной сидеть.

Это унизительно.

Закрываю лицо холодными руками в попытке прийти в себя и немного протрезветь от женской растерянности.

— Когда ты успокоишься и будешь готова к адекватному диалогу без криков и слез, — Владимир смотрит на дорогу темным и злым взглядом, — будет встреча с адвокатами.

— Хватит меня называть истеричкой, — шепчу я.

В груди поднимается дикая ярость. Как же он со мной несправедлив сейчас. Я могу принять, что, возможно, он разлюбил, но почему он не хочет понимать, что у меня сейчас вся жизнь обратилась в руины.

Почему он не дает мне возможности выплеснуть свои эмоции и возмутиться тому, что он у меня украл лучшие годы жизни.

Терпел он!

Бессердечное чудовище.

Смотрю на него и чувствую, что у меня к нему не осталось ничего кроме ярости. Ни с одной женщиной так нельзя.

И не хочу я того, чтобы он после моих унижений обрел счастье, любовь и уютное гнездышко с прекрасной и очаровательной Зоей.

Он этого не заслуживает.

— Я ненавижу тебя, — цежу сквозь зубы, и в следующую секунду, не контролируя гнев, кидаюсь на Владимира с кулаками.

И мне все равно что он за рулем, и что я и своей шкурой рискую.

— Мать твою, Лара! — Гаркает Владимир, который в первую секунду чуть не теряет управление, но резко поворачивает руль и съезжает с шоссе на обочину.

Визг шин, и через несколько секунд он уже выволакивает меня из машины с рыком:

— Стерва ты такая!

А затем я получаю пощечину, после которой меня встряхивают а плечи:

— Успокоилась!

Я вырываюсь. Толкаю его и пячусь, тяжело дыша, как раненый зверь, которого которого жестокий садист-охотник никак не добьет:

— Гори в аду…

Мимо проносятся машины, и мое проклятие шумом трассы почти не расслышать. Ветер треплет волосы.

Я верила в общую красивую старость. Я мечтала, как я и Владимир, старенькие и седые, путешествуем по миру, а на нас мечтательно смотрят молодые туристы и убеждаются, что и в девяносто есть место любви и романтики.

А мой муж меня этого лишил.

Владимир неожиданно бледнеет, отступает к машине и ныряет рукой под пиджак. Кривится, и его ведет в сторону, а глаза стекленеет.

Он хватает ртом воздух, вытаскивает из внутреннего кармана белую пластиковую баночку, которую роняет.

Хрипло матерится, пытается нагнуться, но у него выходит. Приваливается с хриплым выдохом к высокому капоту внедорожника и прижимает с рыком ладонь к груди.

Что происходит?

Он смотрит на меня исподлобья и бледнеет сильнее.

Он, что, словил сердечный приступ?

Делаю несколько шагов, поднимаю баночку, но этикетка и название мне ничего не говорит.

Я перевожу взгляд на Владимира.

— Это от сердца?

Он не отвечает, и лицо походит на восковую маску ярости и боли. Он оседает на гравий:

— Проклятье, — а затем падает.

Я должна вызвать скорую или накормить его таблетками, но я этого не делаю. Меня трясет.

Выкидываю бутылек с таблетками в траву, а Владимир так и смотрит на меня, привалившись к колесы машины. Сколько ненависти в его глазах.

Я выбираю быть вдовой.

— Вот же… гадина…

Он понимает, что я не помогу ему. И сквозь боль с угрозой ухмыляется. Я обхожу машину и сажусь за руль. Пристегиваюсь.

Выкидываю на асфальт телефон Владимира, и уезжаю. Кидаю беглый взгляд в зеркало заднего вида: Владимир падает на спину и замирает. У него троюродный брат полгода назад в сорок пять умер от раннего сердечного приступа, поэтому я не удивляюсь произошедшему.

Смертность мужчин после пятидесяти возрастает с каждым годом в геометрической прогрессии.

— Гори в аду, — повторяю я, и по моим щекам катятся едкие соленые слезы.

Глава 14. Есть дела поважнее

Когда я приехала на место моей ссылки, меня уже ждал водитель, который отправился первым с большей частью моих пожитков, что запихали во вторую нашу семейную машину.

Он скромно поинтересовался, где мой муж, и я ответила, что мы поссорились, а после скрылась в доме, а дальше…

Что было дальше?

Я не помню и могу лишь логически предположить, что водитель, занес мои вещи в дом, а я, судя по всему, кое-как разобрала все эти коробки и пару больших чемоданов, пребывая в холодном шоке.

Вот очухиваюсь я в небольшой кухне в зловещих сумерках от тихой вибрации телефона на столе позади меня. В руках — фарфоровый чайник. Пустой.

Я не смогу ответить, какой сейчас год и день, но знаю одно — я оставила мужа умирать на обочине дороги.

Вибрация будто нарастает в гнетущей тишине, и я роняю чайник, который разлетается на белые осколки.

Я опять отключаюсь от реальности, и возвращаюсь в нее, когда слышу в трубке голос нашего второго сына Саши:

— Мам, папа в больнице.

Живой?

У меня во рту все мигом пересыхает. Я совсем не рада тому, что слышу. Я испугана.

— Мам, ты меня слышишь?

Я должна бежать. Я вспоминаю его взгляд, когда он осел на гравий, и понимаю, что если он выйдет из больницы, я пожалею, что родилась на этот свет.

— Мам, он в реанимации, — продолжает Саша. — И… мам… какого черта?!

Он боится сказать вслух о том, что я бросила его отца умирать. Какой ребенок это примет? Поймет?

— Его готовят к операции, если тебе интересно, но… вряд ли, — зло проговаривает Саша. — Как ты могла?

— Мы поссорились, — тихо отвечаю я, не в силах даже моргнуть.

— Дай трубку, — слышу старшенького Юру, — мам, ты в своем уме? Ты что натворила?! Ты его оставила умирать?

Сглатываю. Мне кажется, что кухня размывается в черно-белые пятна, а позади будто притаилась тень Владимира, которая хрипло шепчет мне в область шеи:

— Я разочарован. Ты влипла, крошка.

Я была для него крошкой в юности, и когда он так меня называл, то я знала, что он не в духе.

Холодок по спине, будто Владимир действительно стоит за моей спиной и буравит взглядом мой затылок.

Я бросила его умирать, и он этого не простит.

— Приезжай в больницу немедленно, — цедит каждое слово по слогам мой сын, и я слышу в его голосе тембр его отца. — Ты должна быть рядом, когда он очнется.

нет.

Не хочу я его видеть.

Меня начинает трясти, а пальцы стискивают телефон так сильно, что суставы болят от перенапряжения.

— Мама, — Юра медленно выдыхает и повторяет, — ты сейчас должна быть в больнице. Ты ведь это сама понимаешь.

Понимаю.

Я должна быть рядом с Владимиром, если он очнется, в знак своего подчинения и ожидания его милости, но…

— Пусть рядом с ним будет его шлюха, — заявляю я и все никак не могу моргнуть. — Его любимая шлюха, а мне надо тут немного прибраться.

— Я от тебя такого не ожидал, — в голосе Юры сквозит ледяное разочарование. — У меня просто слов нет.

Я не виновата, что у Владимира проявилась семейная наследственность с сердечными проблемами, а то, что я уехали и бросила его, то… я не жалею. Ни капельки. Он меня унизил, он предал меня после стольких лет брака, а я его жалеть должна.

Он меня не пожалел.

И не пожалеет, если придет в себя после операции. Он меня уничтожит. В животе от страха скручиваются кишки, когда мне кажется, что тень Владимира усмехается.

— Ма, ты должна приехать, — Юрий пытается быть со мной терпеливым, — ты себе этого не простишь, если…

— Я себя уже простила, — заявляю я и сбрасываю звонок.

Если я и пожалею, то лишь в случае, когда Владимир откроет глаза. Телефон в ладони вновь вибрирует, и я его швыряю в стену с криком отчаяния.

Что я наделала?

— Я, если что, вернулся, Лариса,— слышу голос водителя из глубины дома. — Вас отвезти в больницу?

Я все прекрасно понимаю. Я должна поехать в больницу, потому что это на данный момент единственно правильное решение, которое может хоть немного сгладить гнев Владимира.

Я смогу оправдаться, что вспылила, что он меня сильно обидел и что ч просто неуравновешенная старая дура, с которой спрос-то небольшой, но я отвечаю водителю:

— Нет. У меня тут есть дела поважнее.

Глава 15. Он же мог умереть

Ближе к рассвету, когда я, наконец, засыпаю, в дом врываются молчаливые мужики, в которых я узнаю ребят из охраны Владимира. Они не реагируют на мои крики и буквально вытаскивают из кровати в одной ночнушке.

Владимир выжил.

Черные молитвы о его смерти не были услышаны, и очнулся мой муж в праведном гневе.

— Дайте мне хотя бы халат надеть!

Через несколько секунд мне в лицо швыряют мой халат из легкого струящегося шелка, который надушен цветочным парфюмом.

Тапочки я не успеваю найти и надеть, поэтому привозят меня в больницу к Владимиру босой. И лохматой. Мой воспаленный разум пропускает поездку и очухивается уже в пустом больничном коридоре.

Пол — холодный.

— Сюда, — заталкивают в палату и закрывают дверь.

Я вжимаюсь в стену и запахиваю халат. На высокой больничной койкой в проводах и тонких трубках от капельниц лежит бледный Владимир с закрытыми глазами.

Дышит.

Я вижу, как медленно поднимается и опускается его грудь.

Какой он жуткий. Вроде должен быть слабым и жалким, но ничего подобного. Я чую его ярость. Чую его разочарование.

— Я, все же, надеялся, что ты не настолько дура, Лара, — говорит он тихо и хрипло. Глаз не открывает, — но я ошибался.

— Оставь меня в покое.

— Оставлю, — он усмехается и с трудом размыкает веки.

Его взгляд припечатывает меня к стене:

— Оставлю и покажу, что ты ничего не стоишь. Я хотел с тобой по-хорошему, Лара, — его интонация не меняется. — Я все пытался вновь увидеть в тебе ту женщину, которую любил, но безуспешно.

Меня начинает трясти.

— Решила, что имеешь право решать, жить мне или нет? — опять слабая ухмылка. — Решила, что потянешь такую ответственность и последствия?

Я должна покаяться.

Должна попросить прощение, пока непоздно, но я молчу. Язык присох к небу.

— Напомни мне, — он не отводит взгляда и не моргает, — что было в твоей сумки, когда я забрал тебя от твоей нищей матери, которая перебиралась с зарплаты на зарплату поломойки? Пара платьев, какая-то заношенная блузка, несколько трусов, одна пара туфель… Что еще?

— Ты не посмеешь…

— Все то, что я планировал оставить тебе после развода, а перепишу на ту женщину, которая спасла меня, — так и не моргает. — Не тебе. Нет. Ты вернешься в ту уродливую комнату в коммуналке с тараканами и клопами. Твой летний дом больше не твой. Твоя машина больше не твоя. Твои шмотки больше не твои. Твои украшения больше не твои. Твои шубы больше не твои.

— По закону…

— По закону ты у меня сядешь и не выйдешь, — он улыбается, растягивая синюшные губы. — Если я на очередной операции не выживу, то ты у меня сгниешь за решеткой.

Вот теперь я вижу настоящего Владимира, который был десятилетиями от меня скрыт. Ту тень, которую жены не должны видеть в своих успешных богатых мужьях, больше не прячут и не сдерживают.

Я — враг.

Я больше не жена и даже не мать его детей. Я бросила его умирать, и ко мне больше не осталось ни искорки сочувствия или уважения.

— Столько лет прожить с такой гнидой, — жестоко усмехается он, — которая ничего дальше своего носа не видит.

Меня тошнит, и голова кружится.

Мне не хватает воздуха. Нарастает озноб. Я не должна была его бросать, и теперь он покажет мне небо “в алмазах”.

Я на несколько секунд теряю связь с реальностью под вспышкой холодного ужаса, и меня выволакивают в коридор сильные руки, игнорируя мои попытки вырваться.

— Пустите… — шепчу я. — Пустите…

— Ты… — слышу тихий женский голос. — Как ты могла… Он же мог умереть…

Туман перед глазами расступается, больничный коридор вновь принимает четкие очертания, и в нескольких шагах от меня стоит заплаканная Зоя.

Даже в простых джинсах, футболке и кроссовках она — красавица. Испуганная и рассерженная красавица, у которой дрожат руки.

Она сжимает кулаки:

— Он же готовился к операции, — шипит она, — а ты… ты… слепая дура… ты его чуть не убила…

Несколько быстрых шагов, и Зоя одаривает меня яростной пощечиной:

— Наконец, с ним будет та, которая его любит! А тебе бог - судья!

— Но вряд ли вам теперь удастся скоро покувыркаться, — поднимаю на нее взгляд. — Еще подохнет на тебе с таким слабым сердечком.

— Он встанет на ноги, — всматривается в мои глаза с ненавистью, — потому что с ним буду я. Столько лет потратил на тебя…

— Зоя, — в коридор выходит угрюмый Юра, — иди к отцу. Ты должна быть с ним.

Глава 16. Не понимаю

— Если он… — Зоя у двери палаты Владимира оглядывается, — если он умрет… ты пожалеешь… клянусь.

— Мам, идем, — Юра подхватывает меня под локоть и тянет за собой.

А я почти не соображаю, будто у меня мозг омертвел и извилины сгнили. В голове — пусто, и я не в силах отвести взгляда от Зои, которая на носочках заходит в палату к Владимиру и ласково шепчет:

— Я рядом. Я вернулась.

Я не слышу ответа Владимира. Зоя с тихим щелчком замочного языка закрывает дверь, и Юра мягко дергает меня за собой:

— Идем.

Я чувствую под босыми грязными стопами холодный кафельный пол. Мимо проходит испуганная медсестра, потупив глаза в пол.

— Я же говорил, что ты должна приехать, — рычит Юра и чуть ли не затаскивает меня в больничный кафетерий у лестницы.

Встряхивает меня за плечи и заглядывает в глаза:

— Ты понимаешь, что ты натворила? Ты довольна?

Я не знаю. Я не в состоянии сейчас ответить на вопрос сына, довольна ли я. Я изнутри от угроз Владимира обледенела, и, кажется, даже сердце не бьется.

— Здрасьте, — слышу тихий женский голос. — Я могу идти?

Я оборачиваюсь. За дальним столиком в углу сидит женщина лет сорока в потертой джинсовке и ярко-красным платком на голове, который завязан банданой.

— Юра, я не хочу видеть вашего отца, — говорит она. — Я просто выполнила свой человеческий долг.

— Это ты его спасла, — шепчу я. — Ты…

Женщина в замешательстве прячет руки под столом и неловко улыбается. На бледном лице четко проступают темные веснушки.

— Ему повезло, — Юра опять меня встряхивает и всматривается в мое лицо. — Он жив благодаря Инге, которая остановилась и помогла ему.

— У моего отца тоже были проблемы с сердцем…

Я вновь оборачиваюсь, и меня опять начинает трясти от гнева и отчаяния, как лихорадке. Она спасла моего палача.

В кафетерий заходят те самые мрачные охранники, которые притащили меня, и также молча выводят испуганную Ингу в коридор.

— Я не понимаю… — сипит она, — я сделала что-то противозаконное? Что-то плохое? Слушайте, меня дома дочка ждет, кошка беременная, бабушка старенькая… Отпустите вы уже меня.

Вот кто теперь будет носить мои украшения и шубы. А еще машина и мой летний дом, который я месяцами выбирала вместе с риелтором. Солнечный, теплый и уютный дом, в котором и зимой было бы комфортно жить.

— Что он тебе сказал? — Юра вновь разворачивает меня к себе и наклоняется. — Мама, хватит быть тупой клушей, у которой мозгов хватает только на истерики и обиды.

Увы, мой сын прав.

Мои истерики, обиды и крики привели к тому, что я останусь ни с чем и к тому, что я, вновь вернусь в ту жуткую нищету, из которой мне повезло вырваться.

А я уже забыла о том безденежье и дырявых носках. Неужели опять придется натягивать пятки на лампочки и штопать дыры?

Будь я умнее и сдержаннее, то сейчас бы спала в своей кровати. Ну, разошлись бы с Владимиром по разным спальням и что с того?

— Он все у меня заберет, — тихо отвечаю я, и меня опять начинает мутить от страха, — и вновь вернет туда, откуда меня взял.

Юра молчит и выдыхает через нос, а после тихо спрашивает:

— Ты была в курсе того, что у него должна быть плановая операция?

— Нет, — я с трудом выдерживаю взгляд сына, в котором я чувствую все больше и больше разочарования во мне, как в матери.

— Как так? — зло удивляется Юра.