Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Глава 22. Так нельзя

— Зой, это и в твоих интересах, чтобы он оставил мою мать в покое, — говорю я. — И только ты можешь сейчас его убедить, что пора остановится.

Зоя вздыхает и проводит пальцем по краю кружки с травяным чаем.

— Сейчас ей нервишки подлечат, — продолжаю я, — приведут в порядок…после мы поможем ей даже переехать из города. Будет жить потихоньку, и вам не мешать.

— Что же ты так за нее впрягаешься? — Зоя немного клонит голову на бок и щурится. — Она же никого из вас не любила и не любит.

— Она моя мать, — сдавленно отвечаю я.

— Мать, да, но не мама, — Зоя печально вздыхает.

А мне нечего возразить, потому что у нас все очень сложно, и ни у кого из нас, троих детей, не повернется язык сказать, что наша мать была мамочкой, мамулей, мамуськой, и тем теплым солнышком, у которого мы могли греться.

Между нами было постоянное напряжение, которое нарастало с каждым годом нашего взросления.

Малышами нас тискали, целовали, баловали, а потом… хрупкая связь истончалась, и вместо ласковых слов мы чаще слышали от матери:

— Что вы опять натворили в школе?

— Да сколько можно? Я устала от звонков директора. Вова! Ты опять скажешь, что это всего лишь шалости?

— Пусть папа разбирается! Мне надоело краснеть и извиняться перед всеми!

— Ну, конечно, это мама плохая, а папа у нас молодец! Вот и идите к папе!

Накрываю лицо рукой. Да, это все началось после моих пятнадцати лет. Медленно, но верно мы будто стали для матери нежеланными детьми, а наказанием и врагами, от которых надо бежать то многочасовые занятия йогой, то к косметологу, то выпить кофе, то на массаж.

— Знаешь, Юр, — Зоя хмурится, — у меня с мамой очень непростые отношения, но у вас… это просто, извини, за выражение просто жопа.

Она нуждалась нас лишь в ссорах с отцом. Мы должны были безоговорочно вставать на ее сторону и вместе с ней обижаться на отца. Обижаться и наказывать, например, молчанием.

Может быть, она так искала нашей любви, но… это вызывала у нас растерянность, недоумение, а потом с каждой новой ее попыткой втянуть нас в конфликт, мы чувствовали раздражение и глухой гнев.

В итоге она обижалась на отца и на нас за то, что в очередной раз показали ей “как мы ни во что не ставят мать”.

Папа множество раз просил не втягивать нас, требовал, но увы, поэтому в какой-то момент папа просто перестал реагировать на женскую агрессию матери и сводил ее претензии к тому, что со всем соглашался.

— Это больно видеть, к чему приводит нелюбовь матери, — Зоя делает глоток чая.

Но ведь были и хорошие моменты. Просветы.

Наверное, в эти дни, когда она была улыбчивой, ласковой и подбивала отца на совместные поездки, прогулки или походы, она пыталась все исправить, пыталась сыграть то, что мы все потеряли в нашей семье. Сыграть любовь.

Но мы все знали, что реальность, в которой она опять отстранится и в которой будет избегать нашего общества, вернется.

И у нас вновь останется только мрачный отец, но он хотя бы не пытался вызвать в нас обиду на мать и гнев за то, что в прошлой ссоре она разбила все тарелки в доме. Или из-за того, что требовала заткнуться.

Ах да, были еще няни, но они у нас часто менялись. Никого особо не запомнил. Конвейер из нянь, слуг.

Зато для друзей, родственников, партнеров по бизнесу, знакомых и незнакомых мы были красивой счастливой семьей. Какую фотографию ни возьми, так мы будто с какой-то социальной рекламы о важности семьи вышли.

Одно удовольствие разглядывать.

Вот мама и разглядывала. Может быть, даже в эти моменты она верила всем этим улыбкам и объятиям на фотографиях.

Но теперь я знаю одно.

Они оба друг друга разлюбили. И, наверное, это произошло примерно в одно и то же время. Когда мне было пятнадцать лет.

Синхронизировались, так сказать.

— Кто-то должен сейчас остановиться, — говорю я Зое.

— Твой папа не смог быть на похоронах родной матери.

— Ты хочешь семьи с ним? — я не отвожу взгляда. — Ты же должна понимать, что его ненависть и желание наказать мою мать за то, что она оставила его умирать и за то, что он не смог попрощаться с мамой, которую сильно любил, отнимет его у тебя и ребенка. Он, наконец, может быть с тобой. Меня он не послушает сейчас, а ты… в силах успокоить его гнев.

— Знаешь, я бы ее могла понять, но ровно до того момента, когда крикнула о смерти его мамы, — сжимает кружку с чаем в руках. — Она действительно желала ему смерти. Так нельзя.

И я не могу утверждать, что моя мать будет способна на сожаление и раскаяние. Она с нелюбовью к отцу и к нам охладела, потому что мы — его дети, а во мне она так вообще видит прямое продолжение его крови.

Она не раз говорила, что я копия отца.

— Слушай, — Зоя отставляет кружку с чаем, — ты говоришь правильные вещи, — поднимает взгляд, — Да, Володя должен быть в любви, а не в ненависти. У него есть шанс на другую жизнь. На любовь, на счастье, на уют.

— Значит, ты поняла меня? — смотрю в большие карие глаза прямо и твердо.

— Да, — кивает, — и я с тобой согласна. После операций, после реанимации, после всей реабилитации он должен быть со мной, а твоя мама пусть доживает свой век.

Глава 23. Не любит

— Какие у вас отношения с матерью? — спрашивает психиатр мамы Юлия Ивановна.

Я аж издаю нервный смешок, а затем цыкаю, что высказать свое отношение к этому глупому и возмутительному вопросу.

— Злата, это важно.

— Давайте я проиллюстрирую вам наши отношения с мамой одним эпизодом, — усмехаюсь. — Вы же, мозгоправы любите, именно в ситуациях копаться, да?

— Возможно.

— Моей дочке было около двух месяцев, — не отвожу взгляда от Юлии Ивановны. — Я сдуру сказала маме, что очень устала и что не справляюсь. Что мне страшно, что мне одиноко и хочется спать.

— Так.

— Я даже расплакалась, — усмехаюсь. — Я так хотела, чтобы она приехала ко мне, чтобы она она обняла меня, успокоила, побыла рядом… а она послала ко мне няньку. Не спорю, нянька была замечательной женщиной, но мне была нужна тогда мама. Но… увы.

Замолкаю.

— Это вас обидело?

— А не должно было? Знаете, если моя дочь позвонит мне в слезах, то я приеду, а не чужого человека отправлю, чтобы отвязаться от родной дочери.

— Хорошо, а после что было?

— Она утром позвонила, проконтролировала няню. Спросила, как я и все. Потом папа приехал, как узнал, что это я ей звонила. Она ему ничего про мой вечерний звонок не сказала, а утром он ее спалил на кухне с телефоном, и приехал. Мороженое мое любимое привез.

— Вы потом сказали маме, что хотели, чтобы она осталась с вами?

— Я поняла, что это бессмысленно, — пожимаю плечами. — У меня тоже гордость есть, но самое смешное… Мы все должны бежать к ней по первому зову, а то потом очень обижается. Не разговаривает. Звонки сбрасывает.

— То есть у вас с мамой все сложно?

— Определенно, — соглашаюсь я. — И очень давно у нас с ней все сложно. Не знаю, может, она для вас играет супер-мамочку…

— Нет, — Юлия Ивановна качает головой, — не играет. В том-то и дело. Я поняла, какие отношения у не с вашим отцом, а вот насчет детей… насчет вас… все сложно, — усмехается. — Она на вопросах о вас замолкает.

— Конечно, ей нечего сказать, кроме того, что мы предатели, — кривлю губы. — Знаете, моя дочка отказывается оставаться с ней.

— Лариса ее обижает?

— Нет, — кусаю губы, — просто… Катя просто не хочет быть рядом с ней. Я пыталась расспросить дочку, а она говорит… скучно, неинтересно, холодно. Холодно. Ребенку четыре года, а он говорит, что ей с бабушкой холодно. А с другой бабушкой все хорошо, к другой бабушке рвутся и радуются. И когда она оставалась у моих родителей, то с ней всегда в основном возился папа. И я только ради папы оставляла дочку в этом доме…

У меня все же схватывает глотку ком слез и обиды. Я судорожно выдыхаю и отвожу взгляд в сторону окна..

— Вы на маму сейчас похожи.

— Прекратите.

— Она также в окно смотрит.

— Я пришла сюда не для того, чтобы вы мне в мозгах ковырялись! — вскрикиваю я и из глаз брызжут слезы. Вскакиваю на ноги. — Вы должны вставить моей маме мозги!

— Что это значит?

— Я не знаю!

Меня накрывает рыданиями, которые я прячу в ладони. Я падаю в кресло. Я очень давно не плакала. Наверное, с того самого звонка, после которого ко мне мама прислала няню на помощь.

— Когда я вам звонила, то думала, что вы откажетесь приехать, — Юлия Ивановна дожидается когда мои внезапные слезы стихают.

— Я не хотела ехать, — зло вытираю слезы.

— Почему приехали?

— Ну, это же мама! — рявкаю я. — Что за вопросы?!

— Вы не хотите с ней встретиться?

— Нет.

— Скажете ей, что она была тогда вам очень нужна, а она вас не поняла.

— Нет.

— Скажете ей, что ее внучке рядом с ней холодно.

— Нет, — меня начинает трясти, — зачем? Чтобы она в очередной раз назвала меня предательницей? И чтобы плюнула в меня, как плюнула в Юру? Чтобы опять услышать, какая я неблагодарная тварь? Что я отвратительная дочь? И что мы — ее наказание? Спасибо, но я этого дерьма уже наслушалась в свое время.

— Ей нужна эта правда.

— Зачем?

— У меня встречный вопрос, — Юлия Ивановна немного прищуривается, — мама вас любит?

Меня этот вопрос бьет под дых, и я аж пропускаю несколько вдохов. У меня ладони начинают трястись и я просовываю их под бедра. В детстве меня это успокаивало.

— Думаю… — сглатываю, приподнимаю подбородок и говорюсамые страшные слова в жизни любой дочери, — мама меня не любит.

После я подхватываю сумку с полу и буквально сбегаю из кабинета Юлии Ивановны. Зря я приехала. Я же знала, что не стоит ждать от этой встречи ничего хорошего. ничего светлого.

Я шагаю по коридору мимо больших окон, которые выходят во внутренний дворик больницы. Краем глаза цепляюсь за знакомую фигуру.

Я не должна останавливаться. Я должна идти дальше, но я замедляю шаг и поворачиваю лицо к окну.

На лавочке в тени ясеня сидит мама ко мне спиной, но она будто чувствует мой взгляд и оборачивается.

Смотрит. Просто смотрит. Не улыбается, не поднимает руку в приветственном жесте. Просто смотрит, а у меня слезы ручьями текут.

Не любит.

Я громко всхлипываю и убегаю.

— Злата, — окликает меня голос Юлии Ивановны.

— Чего вам?! — оглядываюсь в какой-то звериной ярости, и дое молодых санитаров в стороне напрягаются.

— Я записала наш разговор, — Юлия Ивановна выхватывает из кармана халата смартфон и с мягкой улыбкой показывает его мне. — Спасибо, что приехали. Я тоже в каком-то смысле оперирую сердце вашей матери, и мне надо было поострее заточить свой скальпель. Она должна услышать то, что вы сказали. Она услышит каждое ваше слово. Мне ваш брат платит не за то, чтобы я ее тут просто пичкала галоперидолом.

— Юра часто ей потакал…

— Он помнит, что ваша мать была другой, — Юлия Ивановна щурится. — Ты самая младшая.

— Не повезло, — насиешливо цыкаю я и выхожу на крыльцо под промозглый порыв ветра.

Я имею полное право угрожать Юлии Ивановне судом и полицией. Она записала частный приватный разговор, и за это она может серьезно встрять, но…

Смахиваю слезы.

Пусть мама послушает.

— Пусть, — шмыгаю и торопливо спускаюсь по ступенькам.

Глава 24. Ничего

Зоя забирает из моих рук стакан воды, и я слабо касаюсь ее мизинца в знак благодарности. Опускаю руку и закрываю глаза.

Слабость дикая, и каждый вдох и выдох мне дается с трудом. Грудь сдавили плотные бинты.

Я жив. Сердце бьется.

До сих пор не могу поверить, что моя мать мертва. Ее спрятали под землей, а меня даже на похоронах не было.

И не я отдал ей сыновний долг в организации ее последнего пути, а ее внуки.

Я не держал ее холодную руку и не поцеловал в лоб со словами: я люблю тебя, мама.

И Лара прекрасно знала, что я люблю маму и что ее ехидный крик о ее смерти накроет меня страхом и отчаянием. Моя мама, которая учила делать свистульки из осоки, умерла, и я с ней не попрощался.

И за что она так к моей матери, которая не обижала ее, никогда не была против нашего брака и никогда слова плохого о ней не говорила?

Я растерян.

Если во мне за выкинутые таблетки и за то, что она бросила меня, вспыхнула ненависть и ярость, то ее слова о смерти моей матери и ее злорадство потушили во мне мой гнев и желание что-то доказать этой женщине.

У меня даже пульс не участился, а в голове все затихло.

Полный штиль и тишина.

В какой-то момент мне показалось, что я сам помер, но слабый удар сердца напомнил: жив.

Моя мама тесно сдружилась с мамой Лары. Именно она после знакомства с тихой милой девчушкой и ее скромной матерью настояла, что надо Раису забирать из коммуналки и поселить ее в нормальную квартиру. Это же так унизительно для женщины жить там, где один туалет на несколько семей.

Она сразу приняла Лару в качестве моей невесты. Отец бурчал, но мама успокоила его и сказала, что любовь дороже всего на свете.

И именно мама ходила со мной и выбирала сколько на предложение…

Делаю глубокий вдох.

Я согласен был с ненавистью к себе, но не к матери, которая всегда была на ее стороне.

У меня больше нет ничего к Ларе.

Ни раздражения, ни злости, ни возмущения, ни ненависти.

Моя мать умерла на ее глазах, а она решила использовать ее ради насмешки надо мной.

— Вова, ты заснул, что ли? — Зоя мягко касается моей щеки.

Я слабо улыбаюсь.

Мою холодную тишину в голове нарушает мягкая вспышка тепла.

— Нет, не сплю, — голос у меня хриплый и слабый. — Зоя… ты тут со мной целыми сутками. Тебе надо отдохнуть от больницы.

— Прогоняешь?

— Нет, — приоткрываю глаза.

Лицо Зои размыто, но ее большие карие глаза я вижу четко. Она обхватывает мою ладонь и крепко ее сжимает с улыбкой.

Я виноват перед ней.

Сколько раз я ее обижал словами, что жену не оставлю и что наш брак, пусть не о любви, но о моей ответственности.

Сколько раз я ее обижал, когда уходил к Ларе, чтобы лечь с ней в одну кровать.

Сколько раз я ее обижал, когда не отвечал на ее сообщения, ведь я был в этот момент с Ларой.

С Ларой, которая порадовалась смерти моей матери.

С Ларой, которая знала, что мне будет больно от того, что я не смогу попрощаться с мамой.

С мамой, которая выбирала с ней свадебное платье и плакала на нашей свадьбе от счастья.

С мамой, которая была с ней рядом, когда она рожала каждого из наших детей.

— Вова, — Зоя прижимает щекой к моей ладони, ласково вглядываясь в глаза, — у меня есть одна мечта.

— Стать моей женой? — хмыкаю я.

— Я вся твоя и без кольца, — улыбается, — я хочу уехать с тобой далеко-далеко. Ты, я и кое-кто еще, — хитро щурится, — маленький и крикливый. Слышишь?

— Слышу.

— Я знаю, ты злишься, — она хмурится. — Злишься на Лару…

— Уже нет, — взгляда не отвожу.

— Я говорила с Юрой, — вздыхает. — Он просил поговорить с тобой. Он волнуется, что ты…

— Это ожидаемо, — пытаюсь пожать плечами, но зря. Боль растекается по всему торсу. — Она же его мать

— Да он так и сказал, — кивает. — Они хотят взять ее под опеку.

— Это их право. Мне все равно, — я опять закрываю глаза. — Меня она больше не касается.

— Мне так жаль, Вова, — шепчет Зоя. — Я не должна была звонить тогда. Это я виновата. Прости меня… Я же не знала, — утыкается в мою ладонь лицом, и я чувствую ее теплые слезы, — я не хотела… Мне так страшно потерять тебя, Вова.

— Тише… Мне же нельзя нервничать, ты забыла?

— Прости, — целует мою ладонь со всхлипом, — хочешь я тебе почитаю? У тебя сейчас время для чтения.

— Хочу, — киваю. — Но я могу заснуть. Я целых пятнадцать минут не спал, — усмехаюсь. — Кстати, я не стал громче храпеть?

— Нет, — смеется, подается ко мне и легко целует в губы, — к тебе возвращается твое чувство юмора. Я, конечно, не доктор, но… положительная динамика точно наблюдается.

Глава 25. Все равно

— Хороший денек, — сбоку останавливается крепенький дедок, который подтаскивает к себе капельницу. Щурится на солнце. — Благодать.

Я сижу в инвалидном кресле и едва голову держу. Зря я решил подышать свежим воздухом.

— Это у тебя семейная драма? — косится на меня. — Медсестры-болтушки все шушукаются о каком-то мужике, которого жена бросила умирать, а потом еще его мать прибила. Из-за любовницы? Развода?

— Я не настроен сейчас на диалог.

— В который раз убеждают, что моему сыну с женой-то повезло, — дед хмыкает. — Тоже разводятся, но… не думал, что это скажу… цивильно, оказывается, разводятся. Я как подумаю, что будь я твоим отцом, то меня бы твоя стервозина прибила первым.

Я перевожу взгляд на старика, и тот скалится в улыбке:

— Или мой сын просто поумнее тебя, — улыбается шире, — правильно выбрал жену. Это же самое главное.

— Гуляй, дед, — тихо говорю я.

— Ты ее накажешь? — прищуривается.

— Кого?

— Жену.

— Зачем?

Дед хмурится, вглядываясь в мои глаза, и вновь смотрит на солнце почесывая щеку:

— Понял, все глухо. Да, — кивает, — мать, все-такие, святое. Плюнуть и забыть, — отмахивается, — моя невестка меня терпит. Сквозь зубы, но терпит. Да, как начинаешь смотреть на жизнь под иным углом, когда знаешь, как оно бывает у других, а у других… — разворачивается ко мне и наклоняется, — мандец полный.

Щурится и опять улыбается:

— Но, может, просто для порядка жену-то щелкнуть по носу?

— Зачем?

— Показать, кто главный?

— Неинтересно.

— Но она же охамела.

— Еще силы на нее тратить? И она больше не моя забота. Если дети хотят, то пусть с ней возятся, а я… пас. Я уже не мальчик, что-то кому-то доказывать, — медленно моргаю. — Мою маму она не убивала. Дело не в приступе, а в ее словах и… отношении. Наказывают тех, от кого хочется услышать “прости”.

— Да ты философ, — дедок пусть смеется мягко и добродушно, но я чувствую в нем, что он из тех старых хищников, которые в свое время пугали остальных одним лишь взглядом. Переходит на серьезный тон, — но я соглашусь с твоими словами. Если нам не хочется видеть слез, страха и слышать “прости”, то человек для нас мертв. Только от мертвецов такие, как мы, ничего не ждут.

— Теперь ты от меня отвяжешься?

— Нет, в очередной раз порадуюсь за моего сына, что свою жену-то хочет наказывать и в хвост, и в гриву, но, стерва, повода не дает. Хитрая.

— Мне-то это знать зачем?

— Убежать же ты не можешь.

Распрямляется и разминает шею. Позади нас раздается тихий голос Златки:

— Пап?

Затем она обходит меня со спины, встает перед моим “троном на колесах” и неловко улыбается:

— Привет.

Глаза опухли и покраснели. Плакала.

— Почему зареванная?

Косится на дедка, который цыкает и ковыляет прочь по дорожке к крыльцу клиники.

— Я у мамы была. С психиатром ее поболтала, — кусает губы, — а потом я ее саму видела.

Молчу и смотрю поверх кустов, над которыми танцуют две белые бабочки. Мама говорила, что такие бабочки — это добрые духи, которые хотят сказать, что все будет хорошо. Хотят приободрить. Хотят передать от ангелов привет.

Златка сглатывает и садится рядом с моим инвалидной коляской прямо на траву и обхватывает колени:

— Пап…

— Что?

— Вы должны были развестись намного раньше.

— Должны были, — соглашаюсь я, — но прошлого мне не изменить.

— Я знаю.

Молчим около минуты, и Златка шепчет:

— И ты не спросишь, как она?

Ничего не шевелится. Все равно. Да, только от мертвецов мы ничего не ждем. Это забавно. Мать физически мертва, но жива в моих мыслях.

Лара жива физически, но мертва в мыслях.

Какой парадокс.

— Нет, не спрошу, — продолжаю наблюдать за бабочками. — Мне скоро должны уменшить количество обезболивающих. Голова будет пояснее, и я вызову юристов с документами на развод.

— Ясно, — тихо отзывается Златка. — Пап… Смерть бабушки…

— Мне предоставили видео и заключение патологоанатома, Злата, — отзываюсь я. — Приступ случился до удара головой. Я знаю.

Приступ случился до удара, да, но само видео с этой отвратительной потасовкой, в которой Лара остервенело дергает мою мать за ее худую слабую руку… навсегда в моей памяти. Не стереть.

И ведь якобы боролась с моей немощной матерью из-за крестика, а о крестике потом забыла.

Крестик этот лежит в кармане моего больничного халата.

— Ясно… — обнимает себя за колени. — Я с бабушкой от тебя попрощалась.

— Спасибо, Злата.

Злата плачет, а я пытаюсь дотянуться до ее голову, но рука не слушается из-за дикой слабости.

— Пап, — она утыкается в мои колени, и я, наконец, могу накрыть ее затылок ладонью, — я не смогла… я убежала… но, может, ты сможешь с ней поговорить…

Глава 26. Помню

— Из всех вас троих только ты осмелился ко мне прийти, — спрашиваю я Сашу, который в ответ медленно приподнимает брови.

У него черты мягче Юриных, но все равно я вижу тень Володи и в среднем сыне.

Мы сидим в гостевой комнате южного крыла клиники.

За дверью дежурят два медбрата на всякий случай.

— Миленько тут у тебя, — Саша оглядывает гостевую комнату. — Больше на санаторий похоже, чем на психушку.

Это он вызвонил лучших хирургов из Америки для отца. Не поленился. Хороший сын. Клейма негде ставить.

— Все насмехаешься? — спрашиваю я.

— Над чем? — откидывается на спинку стула.

— Что меня заперли тут. Что у тебя мать в психушку упекли.

Он не женат. Наверное, это к счастью. У него же есть все шансы, как у отца, испортить жизнь женщине.

— Ну, учитывая, что ты устроила, то тебе стоит побыть тут, — Саша не отводит взгляда. — Отдохнуть.

— Что я устроила?

— Да.

— Ты даже на мой звонок не ответил тогда. Когда ты был мне нужен…

У меня выступают слезы на глазах, и я начинаю тяжело дышать в попытке сдержать в себе обиду.

— Я был занят, мам.

— Чем же?

— Один урод сбил бездомную собаку, и я был занят ею, — Саша пожимает плечами. — Телефон был на беззвучном. У собаки, кстати, ампутировали одну заднюю лапу, и удалил правый глаз из-за инфекции. Теперь у меня собака-пират. Так и назвал пират.

— Что?

Я обескураженно моргаю. Какая к черту собака? У него мать в психиатрической больнице, а он мне про бездомную собаку говорит.

Слезы высыхают. В груди поднимается гнев.

— Ты мне сюда про собаку пришел рассказывать?

— О чем-то же нам надо говорить, — Саша усмехается. — Могу о папе рассказать. Наблюдается положительная динамика, сердце стабилизировали… Угрюмый, как обычно.

Меня начинает трясти. Живой, и не собирается помирать. Он же упрямый. Он просто так не откажется от этой жизни и не отправится в Ад к чертям.

— Или, может, я лучше тебе покажу Пирата?

Через несколько секунд Саша сует мне под нос смартфона. На экране фотография одноглазой рыжей собаки. Сидит, сутулая и печальная в кресле и напряженно смотрит в камеру. Веки удаленного глаза сшиты и залиты зеленкой.

Жалкое и беспомощное существо. Что-то в груди неприятно дергается. Я поджимаю губы, сглатываю и все затихает.

— Да, я Пирата забрал, — Саша прячет смартфон в карман пиджака, — жалко стало. Никому не нужен.

— Твоя мать никому не нужна, — тихо говорю я. — Запрятали меня к шизофреникам и рады?

Саша подпирает лицо ладонью и молча смотрит на меня. Как-то утомленно и отстраненно. Без вины, стыда и сожалений.

Он тоже уверен в том, что здесь мне и место. В стенах дурки с шизофрениками и другими безумцами.

Обидно до слез.

Вот этого я достойна?

— И твоя сестра на днях тут была, — горько усмехаюсь, — только она со мной не встретилась. Вероятно, жаловалась на меня, какая я плохая у вас и какой папа хороший.

Саша опять вздыхает и медленно моргает, и я понимаю, что совсем его не чувствую. да, передо мной сидит мой сын, но между нами стена холода.

Осознаю я это слишком резко и неожиданно, будто кто-то невидимый щелкнул пальцами у виска и прогнал морок.

Я теряюсь, и меня даже дергает назад к спинке стула.

Мой сын, которого я рожала и кормила грудью, но и не мой. Тридцатилетний дядька с тяжелым взглядом, и я сейчас даже Владимира в нем не вижу.

— Что, мам?

Я встаю и медленно отхожу к окну, будто пугаюсь Сашу, который напряженно наблюдает за мной.

Саше тридцать. Он уже мужчина, с которым у меня нет ничего, кроме общей фамилии. Когда я его обнимала?

Когда он меня обнимал?

И когда в последний раз делился со мной о своей жизни?

Сегодня. Вот только что он рассказал про одноглазую собаку, а я перевела тему на себя. Так легко, так ловко, так привычно