Развод в 55. Ты меня больше не любишь

— Ты разве любишь собак? — неуверенно спрашиваю я, замирая у окна.

А потом, когда Саша вскидывает бровь, вспоминаю, как няни жаловались мне, что “Сашуля опять лез к бездомным блохастым псам”, “Сашуле не дали поцеловать ротвейлера и он раскричался”, а потом всплывают в памяти восторженный тихий голосок грязного мальчика:

— Вот така шабака, ма, во такая, — руки в стороны, — бойшая… злая-презлая…

Потом моя мама со свекровью его ловили у соседей, к которым он прокрался в желании подружиться с истеричной мелкой чихуашкой. И это недоразумение покусало Сашу, но тот был в диком восторге.

— Уходи, — отворачиваюсь к окну и тяжело дышу. — Я устала.

Стискиваю зубы. Крепко-крепко. Я будто начинаю задыхаться. Хочу сбежать, спрятаться, исчезнуть.

— Меня предупредили, что ты так скажешь, — тихо отзывается Саша.

В голове всплывают все новые и новые воспоминания, в которых Саша дурачится, убегает от меня, обнимет, плачет, смеется. Он становится старше в этом калейдоскопе вспышек, и отдаляется. Его шалости становятся серьезнее, агрессивнее, а в памяти все больше усталости, раздражения и желания сбежать. От детей, от Володи. Не видеть их, потому что… липко, противно, гадко и одиноко.

— Мам.

— Уходи!

Моя семья перестала быть моей. Я потерялась в ней без любви к Володе, но предприняла попытки жить иначе, ведь… Семья это не только любовь к мужчине, но в моем случае с Владимиром я позволила потерять и ниточки, что связывали меня с детьми.

И вместе с моей растерянностью, отвращением к Вове в моих детях росло упрямство и сопротивление. Бесились, нервы мотали, требовали внимания и напоминали о себе уже не лаской и любовью, а гневом и жестокими выходками.

— Мам.

— Уходи! — разворачиваюсь я и реву медведицей. — Видеть тебя не хочу.

Саша встает и кладет на стол бумажную фотографию, пристально глядя на меня:

— Без понятия, что творит твой психиатр, — цыкает, — но мне все это кажется ерундой.

Приглаживает волосы и выходит из гостевой комнаты. Стою несколько минут. Шагаю к столу медленно в напряженной дрожи, будто фотография — ядовитая змея.

Останавливаюсь перед столом, опускаю взгляд и задерживаю дыхание.

Это фотография из семейного архива. Лето, цветущий сад и вся наша семья в беседке.

Двухлетняя Златка — у меня на руках.

Четырехлетний Саша — на коленях Владимира.

Важный девятилетний Юра гордо стоит между нами. Улыбаемся, в глазах горит любовь и летняя беззаботность.

Мы тут счастливы. Это не те вылизанные фотографии от профессиональных фотографов, которые выдают идеальную картинку и отретушированные лица.

Нас фотографировала моя свекровь.

Я издаю какой-то низкий нечеловеческий клекот, на меня наваливается слабость и я опираюсь рукой о стол.

Я не хочу возвращаться в прошлое. В то прошлое, которое мы потеряли. То, прошлое, которое теперь кажется лишь красивым сном.

— Лара, как вы? — в гостевую комнату заходит моя жестокая истязательница. — Как сын?

— Зачем все это? — хрипло спрашиваю я. — Хватит… Напичкайте меня успокоительными… пусть я буду овощем…

— У меня другие методы, — Юлия Ивановна мягко улыбается. — Красивая фотография, — опускает взгляд на снимок и вновь внимательно смотрит на меня, — вы помните этот день?

— Помню, — цежу сквозь зубы.

— Помните, как держали Злату на руках? — Юлия Ивановна отодвигает стул, садится за стол и кладет на стол смартфон.

— Помню.

Юлия Ивановна касается экрана смартфона, и я слышу заплаканный хриплый голос Златы:

— Думаю, мама… меня не любит.

Глава 27. Метаморфозы души

— О! — восклицаю я на грани яростной истерики. — Я понимаю, к чему все это! У убедить, что я плохая мать? Что мои дети так страдали от моей нелюбви и поэтому выросли такими говнюками и подонками?!

Мне самой не нравится мой истеричный голос.

Мои интонации, в которых много капризной стервозности и злобы.

Но… я не могу остановится. Я будто бегу по склону вниз, и если сейчас остановлюсь или позволю психиатру меня притормозить и осознать признание Златы, то я кубарем полечу в пропасть.

— Вот за что тебе платить мой сын?! За то, чтобы меня рожей тыкали? Чтобы насмехались! Чтобы унижали?!

Юлия сидит и молча смотрит на меня.

— Что ты молчишь?! Ты тоже считаешь меня мразью, да, как и мои детки?

Лучше буду громкой истеричкой, чем впущу в душу признание Златы. Лучше буду всех ненавидеть, всех обвинять, во всех видеть врагов, чем загляну внутрь себя.

Я до этого годами не позволяла себя копаться в мыслях, душе и задавать себе многие вопросы, и сейчас не буду.

— Не люблю? Эгоистка! Я своих детей вырастила! — рявкаю на Юлю. — В жизнь их выпустила и ничего я им не обязана! Она сама принимала решение рожать! Я ей прислала няню, а я имела полное право остаться дома и смотреть мой любимый сериал! Ишь ты, какая она у меня чувствительная выросла!

Юля лезет в карман халата, продолжая на меня бесстрастно смотреть.

— Я опять плохая, а папа у нас — любимое чудо?! Да?! Свет в окошке?! Вот и пусть будут с ним! А я… А что я? Не приехала к дочери? Вот уж трагедия! Внучка не хочет быть со мной? — я уже кричу. — Да пусть на глаза не показывается мне! Только время у меня отнимает! Она мне не нужна!

Я резко замолкаю, будто кто-то, не выдержав моих отвратительных признаний, хватает меня за горло.

Потому что слушать это невозможно.

Может быть, сейчас вмешался мой ангел хранитель, о котором мне рассказывала мама, а, может, это сама мама сейчас не позволяет мне изрыгать из себя ненависть на четырехлетнюю внучку.

Юлия выкладывает рядом с фотографией, что принес Саша, еще одну. Молча и также равнодушно. Я не чувствую в ней ни осуждения, ни поддержки. Она — не судья.

На снимке я.

Юная. Красивая и с темными царапинами на щеке и шее. С царапинами от когтей кота, которого я по дурости полезла спасать из пруда.

Сейчас бы я никуда за котом не полезла. Зачем рисковать собой?

А тогда… тогда без страха, сомнения и с горящим сердцем кинулась на помощь тонущему существу.

Сколько в моих глазах юного восторга… и сколько света. Исцарапанная я сияю.

— Что бы вы тогдашняя, — Юлия касается моей фотографии, — сказали бы себе сейчас?

Я вся аж дергаюсь, будто от пощечины.

Смотрю на себя юную, а затем на фотографию, на которой запечатлены я, Владимир и наши дети, и я вновь мотаю головой.

Ненавидеть — легко, и ненависть — для слабых.

Если я сейчас не позволю той расцарапанной девочки сказать свое слово, то в моей жизни останется только злоба и обида.

Но если я дам этой искре из прошлого вспыхнуть, то… будет больно. Так больно, что я могу не выдержать всего этого.

Может, лучше плевать в лица детей, обвинять их, оскорблять, обижаться, отталкивать… ведь мне уже пятьдесят пять, а у моих детей уже свои семьи…

Уже поздно для меня.

— Хватит, — сиплю я.

Я крепко зажмуриваюсь.

Я хочу спрятаться. Я хочу, чтобы меня мама обняла, но она умерла. Хочу услышать ее голос и слова о том, что все будет хорошо и что она рядом.

И этого хотела моя дочь в тот вечер, и ее мама была жива. Она позвонила живой матери в слезах и попросила побыть с ней, а живая мать на эту просьбу отправила чужого человека.

Потому что… смотрела сериал с глиняной вонючей маской на лице.

Я помню эти поганые мысли “маску смывать, переодеваться, будить водителя или просить Владимира отвевезти…”

Я лучше отправлю Злате няню, раз она не справляется с ребенком, а я своих вырастила… Только вот плакала моя дочь не о том, что она устала и не о том, что я должна менять памперсы.

Она плакала о том, о чем плачу я сейчас.

Об одиночестве и о страхе, а мне было лень смывать маску с лица.

— Хватит… — шепчу я и оседаю на пол, прижав кулаки к вискам. — Я не смогу… просто не смогу…

Сердце в груди словно трескается кровавыми трещинами. Я впустила в душу не девочку из прошлого, а маму, которая меня не обнимет и не вздохнёт рядышком.

Я сама вновь стала дочерью, и как дочь я содрогаюсь в ужасе от слов: мама меня не любит.

— Злата… — скулю я в ладони.

Тогда меня поздним вечером ждали, а сейчас уже не ждут и не будут ждать. Никто не будет ждать.

Была мамой, а стала… теткой, которая родила. Сколько нас таких? И сколько из нас осмелилось оглянуться на взрослых детей, на свою жизнь и на принятые решения? Оглянуться через боль, отчаяние, страх?

Дьявола можно вырвать из себя лишь с кровью. С ошметками души, с криками и через агонию, а иначе…

Иначе метаморфоза моей души в в нечто черной и склизкое будет завершена.

— Я рядом, Лариса, — руки Юли обнимают меня, и я слышу в ее голосе тихий шепот мамы, — ты не одна.

Глава 28. Подумай о себе

— За хирурга спасибо, — благодарю Сашу, который медленно шагает со мной, пытаясь подстроиться под мою скорость с ходунками, которые я еле передвигаю перед собой. — Ты мне их за одну ночь организовал.

— Есть свои связи, — бурчит Саша.

Он не особо любит, когда кто-то признает его старания и результаты, однако он действительно каким-то удивительным образом смог в короткие сроки уговорить кардиохирурга с мировым именем и его команду бросить все и прилететь в Россию.

— Только мама не особо рада тому, что я тебе так быстро и скоро организовал хирурга, — хмыкает.

Я пожимаю плечами, а Саша тайком смотрит на меня несколько раз, ожидая другой реакции, а не моего молчания.

Только мне сказать нечего.

— Да, я был у нее около недели назад…

— Мне неинтересно, — аккуратно и медленно сворачиваю налево в коридор, который ведет к выходу во внутренний двор клиники.

Конечно, дети остаются детьми, и сейчас им важно хоть как-то ситуацию склеить, но склеивать нечего.

Я если честно сам удивлен тому, как живо и ярко отреагировал на то, что Лара меня кинула.

Сейчас бы я отнесся иначе.

Не было бы приказа ее притащить в больницу, не было бы никаких угроз и попыток разбудить в ее душе страх за свою шкуру, ведь я так хотел от нее эмоций.

Усмехаюсь.

В тот момент, когда ее притащили босую, лохматую и бледную, то я даже под обезболивающими нафантазировал себе момент, как я прихожу к ней на своих нога, а она трясется и молит о прощении.

Сейчас я этого не хочу.

Без смерти матери и этой отвратительной драки под камерами, я бы потребовал всю информацию о том, где она, что она, как она, а сейчас… ничего не хочу знать.

— Пап…

Я останавливаюсь и дышу. Физическая боль и слабость еще со мной, и она останется еще надолго. Может, на годы.

— Послушай, — перевожу взгляд на Сашу, — я уже это говорил Злате, то теперь и тебе скажу, — смотрю прямо и спокойно, — жизнь вашей матери меня больше не касается. А моя жизнь больше не касается ее…

— Она, конечно, не должна была бросать тебя…

— Хотите возится с ней, — продолжаю я, — ваше право. Отчитываться передо мной за ваши встречи не надо. Она ваша мать.

— Я приезжаю на могилу бабушки каждый день, — Саша тоже не отводит взгляда. — Я знаю, ты с ней не попрощался…

— Если такая же положительная динамика сохранится, то я сам побуду на могиле мамы, — киваю, — но с вашей мамой, Саш, я не буду встречаться. Зачем? Чтобы она съехидничала насчет смерти твоей бабушки? И попытается опять убить? — хмыкаю.

— Ну, ты к ней с охраной сходи, — Саша пытается улыбнуться.

— Зачем?

— Простить и отпустить друг друга.

— Что за бред? — вскидываю бровь. — Ты сходил к матери. Ну, легче стало? Простил, отпустил, понял?

Саша хмурится. Не стало ему легче после встречи с Ларой, которая, вероятно, опять выпустила из себя оскорбления и агрессию. Сейчас же она свято уверовала, что она — жертва со всех сторон.

— Я ее прощаю и отпускаю, — поглаживаю небритую щеку. Щетина острая и колется.

Надо привести себя в порядок.

Надо подравнять заросли на лице, постричься.

— Ты сначала ее посреди ночи к себе тащишь, а теперь…

— Теперь не вижу смысла, — вновь смотрю на сына. — Саш, ты уже не мальчик, который будет хныкать из-за развода родителей и тебе не надо выбирать, с кем жить. Не надо слушать чухню о том, что мама и папа тебя все также любят, но они решили не быть вместе.

— Да лучше бы я тогда похныкал, чем сейчас видеть тебя с ходунками, а маму навещать в психушке, — мрачно отвечает Саша. — Вы живая иллюстрация того, что брак прекрасен лишь первые десять-пятнадцать лет, — замолкает, массирует переносицу и поднимает на меня взгляд. — Здорово, что ты передумал кошмарить маму, но думаю ты должен сам принести документы на развод.

— Зачем?

— Затем, что ты сам сделал ей однажды предложение, — Саша всматривается в мои глаза, — сам однажды поставил подпись на заявлении о регистрации брака. Не твои юристы, а ты сам, — подается в мою сторону и переходит на шепот, — и как бабушка говорила однажды нашему соседу, у которого я пытался в детстве собаку украсть… вместе женились, то вместе и разводитесь. Это не мои слова, а бабушки.

Похлопывает меня по плечу и шагает прочь, и из-за угла ко мне выходит Зоя со свитером который накидывает мне на плечи:

— Тебе сейчас надо о себе подумать, Вов. Все эти лишние встречи… не пойдут на пользу.

Глава 29. Терпела

— Если говорить о дееспособности Ларисы, — Юлия Ивановна не спускает с меня цепкого и внимательного взгляда, — то… она дееспособна. Нервный срыв.

Я не хочу находиться здесь, но зачем-то пришел после того, как навестил могилу матери с ее любимыми белыми флоксами.

Постоял, помолчал под тяжелыми тучами и похромал обратно среди могил к воротам, за которыми меня ждала машина с напряженным и тихим водителем. С его помощью забрался в салон и заявил, что заедем и к Ларисе.

Зачем?

Сижу перед ее психиатром и недоумеваю.

— Нервный срыв и депрессия.

Я хмыкаю, а Юлия Ивановна вскидывает бровь.

— Я сказала что-то смешное?

— Какая к черту депрессия? — отвечаю я и до боли в суставах сжимаю набалдашник трости, которая заменила мне позорные ходунки.

— Затяжная депрессия последний год, которая вышла реактивную стадию после вашего разговора о любовнице и разводе, — я не могу уловить в голосе Юлии Ивановны никаких эмоциональных интонаций.

Ни одобрения, ни осуждения. В голосе нет ничего.

— И это не психоз, — она качает головой. — Психоз подразумевает галлюцинации, а их у вашей жены их не было.

— Депрессия? Сейчас у женщин модно впадать в депрессию, — усмехаюсь я. — И депрессиями мы оправдаем все, что угодно.

Бедная и несчастная Ларочка. Как обычно, все кругом виноваты, но не она. Теперь вот можно прикрыться депрессией.

— Ваша жена проходит медикаментозное лечение не из-за прихоти или капризов, — Юлия Ивановна пожимает плечами.

— То есть таблетки она глотает, но вы продолжаете говорить о ее дееспособности?

— Депрессия — это не потеря дееспособности.

Воцаряется молчание, которое я нарушаю насмешливыми словами:

— А депрессия у Лары, потому что я такой нехороший довел ее, милую и очаровательную женщину?

— Она годами ложилась в постель с тем, кого она не любила, — Юлия Ивановна продолжает говорить тихим и ровным голосом, — с тем, к кому она испытывала отвращение.

Я приподнимаю бровь. Не любила? Очень любопытное заявление, потому что Лара так часто говорила о своей любви ко мне, что это иногда даже раздражало.

— Я люблю тебя, — когда провожала меня из дома.

— Я люблю тебя, — когда встречала.

— Я люблю тебя, — когда выключали свет в спальне.

— Люблю тебя, — когда она убегала по своим тупым женским делам.

О своей любви она заливала и нашим детям на семейных праздниках, и все ее тосты всегда были о любви и семейном счастье.

Она, что, так себя убеждала? Уговаривала?

— Годами она терпела вас, Владимир, за деньги, — Юлия Ивановна все так же смотрит на меня без эмоций. — Это ее слова. Она не любила вас, но любила ваши деньги. Ваш статус. Ваш круг общения. Она любила то уважение, которое было к вашей семье. Она была годами вашей узаконенной проституткой.

Я поднимаю бровь выше.

Интересно, а сама Лара согласна со словами ее чудаковатой и жутковатой психиаторши, которая позволяет себе говорить слишком откровенные вещи о нашем браке.

— Это вас возмущает? — спрашивает она.

— Что именно?

Она прищуривается, будто пытается угадать мои мысли, но, если честно, я особо ничего не скрываю.

Если бы я сейчас был разъярен словами Юлии Ивановны, то прямо сказал бы ей, что она зарывается и что ей стоит заткнуться, но… сердце бьется тихо и ровно, а из эмоций у меня только слабое удивление.

— Вас не возмущает, что ваша жена лишь играла роль любящей жены ради денег? — Юлия Ивановна немного клонит голову набок.

— Ваш вопрос имел бы смысл, если бы я был вашим пациентом, Юля, — я тоже не отвожу взгляда. — Но ваш пациент — Лара с ее тараканами.

— Верно, — соглашается Юлия Ивановна. — Вернемся к Ларе, — кивает. — Для такой чувствительной женщины, как Лара, годы нелюбви и непринятия мужчины рядом… может даже физические проявиться в серьезные болячки.

Мне все же удается заметить в глазах Юли нетерпеливую искру любопытства. Ей хочется залезть и ко мне в голову, чтобы препарировать нашу семью на мелкие кусочки, но профессиональная этика не позволяет этого.

Я не ее пациент, и она не имеет никакого права задавать мне личные вопросы, но ведь она эти же вопросы задает Ларе, которая делится тем, что лучше замалчивать перед чужим человеком.

А Лара не замалчивает. Лара сливает интимные подробности нашей жизни и ноет, как она страдала, когда раздвигала ноги.

И интересно, она, страдалица такая, поделилась с психиатром, что она сама часто проявляла инициативу, чтобы я, весь такой злобный злодей, “насиловал” ее. Это тоже из разряда “отмучится поскорее и не ждать со страхом и отвращением приставаний мужа”?

Типа сама пристану, выдою, скажу “люблю тебя” и быстренько либо спать, либо на ноготочки?

Или же это был очередной самообман: если мужик с пустыми бубенцами, то все в порядке? Статус замужней тетки в безопасности?

Медленно выдыхаю. И ведь была права.

Сжимаю набалдашник трости крепче и стискиваю зубы.

Новый вдох. Медленный и глубокий.

Это все в прошлом, и мне от этой женщины ничего не надо. Ни ее фальши, ни ее лживых проявлений ласки, ни пустых слов о любви.

Мне нужен развод. Мне нужна ее подпись. И та подпись, которую потом в суде не оспорить по причине того, что она была невменяема и больна.

— Я здесь по вопросу нашего развода, — смотрю на Юлию Ивановну исподлобья. — Мне придется через суд запрашивать о дееспособности Лары? Или вы сейчас предоставите мне заключение о ее состоянии?

— Могу и сейчас, — Юлия Ивановна кивает. — Могу составить заключение и сразу направить его вашим адвокатам.

Киваю. Опираясь на трость, я тяжело встаю со стула и медленно распрямляю плечи. Юлия Ивановна поднимает взгляд и продолжает улыбаться отстраненно и спокойно.

— Если она не валяется овощем под успокоительными, — говорю я, — я должен ее увидеть.

Глава 30. Я их боль

Мама меня не любит.

Мне бы хотелось возразить этим словам, кричать, что Злата не права и ошибается, но… я действительно невероятно далека от нее.

Во мне никогда не было материнской гордости за ее достижения. Я, конечно, ходила на все ее выступления в школьном театре, но по большей части лишь терпела эти глупые и наивные постановки, в которых моя дочь слишком переигрывала и мне было сложно сделать красивое фото для семейного архива.

Владимир же был всегда в восторге от тупости сказочных сценариев, что меня раздражало до скрежета зубов. Особенно эти обсуждения со Златой незамысловатого сюжета и роли персонажа нашей дочери в истории.

Это же неинтересно, и я бы предпочла ехать домой в тишине, а не в громкой и взволнованной болтовне, в которой я была вынуждена участвовать.

Я говорила ей, что она большая молодец, когда приносила пятерки, но я совершенно не вникала в ее рассказы, в чем именно она отличилась. Я кивала, охала, обнимала и в награду целовала, но яркой радости за хорошие оценки у меня не было.

У наших нянь и водителя было больше гордости за Злату, чем у меня.

Но… зато когда Злата, Юра или Саша шкодили в школе, я испытывала яркое и горячее возмущение и злость.

Позорят.

Заставляют краснеть.

Мне приходится выслушивать претензии директора, тупых учителей и крики других родителей, а Вова не поддерживал мой гнев и говорил, что мне надо успокоиться, ведь он все решит со школой и с детьми переговорит.

И чем сильнее злилась, тем злее становились выходки моих “ангелочков”.

Когда все это началось?

Когда я перестала нуждаться в их объятиях и поцелуях в щеку?

Я могу лишь вспомнить то разочарование, когда семилетняя Златка начала капризничать перед сном и заявила, что пусть папа придет почитает ей сказку на ночь, а с Вовой я уже начала чувствовать себя неуютно.

Да, после того вечера со сказками, мое внимание начало выхватывать из нашей жизни все больше и больше моментов, когда дети тянулись не ко мне, а к Володе, на которого с каждым днем мне было сложнее и сложнее смотреть.

Я отдалялась от мужа, а мои дети будто назло наоборот начали выбирать именно его, а не меня. Они не отдалялись, папа их не раздражал своим смехом и шутками, папа был классный и интересный.

Но не для меня.

Всему виной моя материнская ревность к Вове, с которым я связала жизнь, возможно, из-за желания вырваться из нищеты и из-за страха навсегда застрять в грязной унылой коммуналке?

Это все так отвратительно, а таблетки не дают мне нырнуть в разрушительные эмоции и забыться в криках, ярости, обиде и ненависти, поэтому мой мозг сейчас рационально холоден и спрашивает:

— А была ли вообще любовь к Вове?

Или это был лишь юный восторг бедной девочки, на которую обратил внимание красивый, статный и непростительно богатый мальчик? Самый настоящий принц из сказок, которые я так любила.

Любила и мечтала, что кто-то спасет меня из бедности с дырявыми колготками, старыми многолетним трусиками и сапогами, которые мне отдала соседка по коммуналке тетя Катя.

И вот в руках беснуется бешеный кот, и на него решительно накидывает модный пиджачок энергичный красавчик, в котором я сразу почувствовала ту уверенность, которая бывает только у обеспеченных людей.

— Ты вся в крови, — говорит этот красавчик и тащит меня к хищному черному спорткару, — вот же дура. Нахрена тебе этот кот?

А я молчу и глаз не могу отвести от принца, чью вихрастую голову подсвечивают лучи солнца, что пробивается через кроны тополей.

Даже кот успокаивается под пиджаком, от которого веет чем-то пряным и терпким.

Я влюбилась в образ принца, который должен был меня спасти.

И он меня спас, но хватило моего восторга, моего девичьего удивления, влюбленности и восхищения на пятнадцать лет брака.

Затем я больше я не видела принца.

Вова, наконец, по прошествию пятнадцати лет стал для меня мужем и просто человеком, который из-за привычки потерял свой ореол “спасателя”, а влюбилась-то я именно в эту роль.

Рядом со мной оказался не принц, а мужик со своими проблемами, сложными сделками, усталостью и разговорами, которые мне были неинтересны.

Сначала разговоры потеряли ценность, а потом я начала и его прикосновения терпеть. После уже и запах его тела начал отдавать чем-то неприятным.

И затем я начала обращать внимание на то, что наши дети слишком любят папочку. Как же меня злили эти крики:

— Папа приехал!

Закрываю глаза, подставляя лицо под лучи солнца.

Наши чувства друг к другу угасли одновременно, ведь я тоже для Вовы потеряла ту роль, которая его впечатлила.

Роль смелой доброй девочки, которую так хочется обнять и защитить от жестокого и несправедливого мира. Видимо, в тот момент, когда я меркантильно и трезво выбрала в Вове деньги и его статус без розовых очков юности, он это учуял и начал сам терять ко мне тепло и уважение.

Долбанные таблетки.

Я даже поплакать не могу.

Не могу разозлиться, не могу нырнуть в ужас и отчаяние.

Мне остается только перебирать мою жизнь, как дешевую грязную гречку с рынка в поиске ценности моих прожитых лет в нелюбви.

И я понимаю, что мне уже ничего не исправить. Не стать той близкой и теплой мамой, под крылышко которой так хочется вернуться.

Я могу попросить прощение. Могу осознать, что потеряла годы детской любви. Могу принять горечь моих детей и признать ее, но… той мамой, в которой есть всегда нужда, мне не быть и не стать.

Мои дети не нуждаются во мне.

Им больно на меня смотреть, больно думать о прошлом, больно говорить обо мне, но никто из них больше не позвонит и не попросит срочно приехать.