Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Возможно, позвонят узнать, как я и что я, но на помощь не позовут. Не позовут побыть рядом.

Я — их боль, обида, растерянность, но не любовь и уверенность, что я всегда буду рядом.

А еще я теперь их ответственность и долг.

У меня нет вопроса, как все исправить, потому что это невозможно.

У меня теперь стоит вопрос, как мне теперь жить без ледяного панциря отстраненности, раздражения, высокомерия и веры в свою непогрешимость?

Как?

Я хочу быть обратно обманутой и всеми преданной женщиной, потому что эта роль понятна и проста. Она оправдывает и жестокость, и плевки в лицо, и крики о предателях и истерики, что меня никто не любит и не уважает. Что кругом одни звери и мрази.

Эта роль возвышает.

А женщина с пустым взглядом, вялым сердцем в груди и недоумением в голове вызывает лишь брезгливую жалость.

Вот и жить мне теперь с этой брезгливой жалостью.

А все могло быть иначе.

Если бы в моей груди вспыхнуло милосердие на обочине дороги, когда я схватила таблетки Вовы, то это повело бы нашу историю к другому итогу. К итогу с живыми душами и надеждой.

Сейчас надежды нет.

Есть только принятие прошлого, в котором я вижу девочку с котом и прекрасного принца на черном хищном спорткаре.

Как же меня тогда удивил кожаный салон с красной стильной подсветкой.

— Лариса, — ко мне наклоняется одна из медсестер и закрывает собой теплое солнце, — к вам посетитель.

— Кто? — размыкаю веки и удивляюсь небесно-голубой радужке глаз немолодой медсестры.

— Ваш муж. Вы согласны на эту встречу?

Глава 31. Он здесь

Хочу ли я на встречу с тем, кого бросила умирать?

Кому отчаянно желала смерти? С тем, кому кричала о смерти его матери и буквально глумилась над тем, что он не попрощается с ней?

Нет, не хочу.

Дело не в страхе перед Владимиром.

Я не хочу смотреть в его глаза, потому что в этих же глазах я видела его смерть и радовалась ей.

Насмехалась над ужасом умирающего человека.

Отголоски этой радости все еще во мне, и противно.

Липко. Холодно. И тошнит.

А еще я помню глаза свекрови в тот момент, когда она начала заваливаться назад. Удивление, боль, страх, а после я смеюсь.

Я смотрю перед собой и не моргаю. Я будто вновь слышу хриплые вдохи Владимира и его мамы.

Это все останется со мной. Во мне. Это и есть я.

Во мне бурлил гнев, а теперь после ярости и ненависти остался лишь гной в душе. Мои легки и сердце сочатся им, отравляют и поднимаются волной тошноты к глотке.

Нет, не хочу видеть Владимира.

Он посмотрит на меня, усмехнется, а я вспомню его маму, с которой дружила моя мама.

Не хочу видеть в глазах опять то разочарование, которое вспыхнуло в его зрачках при приступе в том момент, когда я выкинула таблетки.

Он ждал, что я помогу ему.

Ждал и верил, что во мне есть милосердие, в которое он однажды влюбился.

— Лариса, — повторяет Медсестра и опять удивленно смотрю в ее красивыве голубые глаза. — Вы меня слышали?

Зачем нам эта встреча?

У него есть надежда. У него есть любимая женщина, и она ждет ребенка, которому я тоже желала смерти.

Я помню это желание пнуть Зою в живот за ее пощечину, и я бы тогда пнула, будь у меня возможность.

А еще я не хочу этой встречи, потому что не желаю, чтобы и он смотрел в мои глаза и видел в них скорбь по моей жизни, по моей молодости и по тому, что мы так и не пришли с ним к любви, о которой я так много говорила, но не знала, что это такое.

Радость от влюбленности знала.

Удовольствие от сытой жизни знала.

Восторг от подарков знала.

Волнение от свиданий с ним знала, но не любовь.

Ту глубокую любовь, которая созревает через годы жизни. Ту любовь, которая связывает сердца и души крепкой нитью. Ту любовь, которая становится твоим естеством, твоим нутром, твоим дыханием и твоей уверенностью в мире.

У нас ее не было.

Ярко влюбились, но важной метаморфозы наших душ не прожили. Наша любовь не созрела, и вот результат:

Я сижу на лавочке во внутреннем дворике психиатрической больницы и принимаю солнечные ванны в ожидании полдника.

— К вам пришел ваш муж, Лариса.

Все еще муж.

И пришел. Значит, не на инвалидном кресле привезли. Упрямый, и не хочет просто так упускать свою возможность воссоединиться с любимой беременной женщиной.

Или это будет наша последняя встреча, чтобы окончательно разойтись в разные стороны и больше не вспоминать друг друга, как страшный сон длиною в двадцать лет?

И особенно страшный был этот последний год.

Ни прикосновений, ни откровенных разговоров, ни поцелуев. Только мое острое желание съехать из этого дома, в котором больше не было счастья и любви.

Только не дом был виноват.

Радости не было во мне, но я яростно это отрицала.

Последний наш год стал для меня приговором, а для Владимира ознаменовался надеждой и новой любовью.

Ну, что же. Пусть попрощается со мной. Усмехнется на прощание, и я его ухмылку сохраню в памяти вместе с его взглядом смерти.

Я встаю, поправляю на плечах кардиган, который мне в больницу передала Злата, и плетусь по узкой дорожке к крыльцу. Под ногами шуршит белая галька.

Замираю, когда за стеклом входной двери внутреннего крыльца вижу знакомую фигуру.

Похоже, Владимир решил не ждать, когда я все же решусь подняться в гостевую комнату для встреч под надзором молчаливых санитаров.

Он никогда не любил ждать.

Ожидание его раздражает. Лучше пойти в наступление, рискнуть, рвануть, чем ждать, будто нет власти над этой глупой жизнью.

Я не могу пошевелиться, когда наши взгляды встречаются через прозрачное стекло двери, которую сегодня утром усердно намывала милая улыбчивая уборщица.

Мой муж Владимир, которого я кинула со смехом на обочине дороги умирать, здесь.

Он здесь.

И в его черных угольных глазах я больше не вижу смерть или боль.

Я вижу отрешенность, от которой у меня озноб пробегает по задней стороне шеи.

— Вы в порядке? — ко мне подплывает медсестра и заглядывает в лицо. — Я могу побыть с вами или позвать Юлию Ивановну?

Глава 32. Здравствуй, Лара

Дверь медленно открывается, а я не могу пошевелится, будто ко мне в гости заявился не Владимир, а сам дьявол из Преисподней с моим личным приговором.

Он для меня действительно сейчас не изменщик-муж, а тот, кто вернулся с того света, а смерть, пусть и кратковременная, все же меняет человека, и мне страшно, потому что через глаза Владимира будут смотреть моя мама, свекровь и другие призраки из прош