
Полная версия:
Когда гаснут софиты
— Поняла, тренер, — ответила Лоран. И на этот раз не отвела взгляд.
Глава 4. Железный ошейник лейбла
К полудню Нолан не смог даже щёлкнуть зажигалкой. Правая кисть распухла и пульсировала болью.
Он сидел на краю нерасправленной кровати в своём номере отеля Chateau Marmont, в одних черных джинсах, с обнаженным, исчерченным татуировками торсом, и с мрачным раздражением смотрел на собственный правый кулак.
Вчера он промахнулся по голове Джакса Рейна на считаные сантиметры. Стене досталось больше, чем продюсеру, но костяшки теперь напоминали о том, насколько близко Нолан подошёл к черте.
Он зажал незажженную сигарету в углу рта, перехватил тяжёлый серебряный Zippo левой рукой, высек огонь и глубоко затянулся, глядя сквозь сизую струйку дыма на залитый калифорнийским солнцем бульвар Сансет за террасой.
Голова после трёх часов рваного сна и полбутылки односолодового виски гудела как трансформаторная будка.
Но странное дело: стоило ему ночью закрыть глаза, и в памяти всплывала вовсе не вчерашняя грызня с Джаксом, который перед выходом Нолана на сцену оскаровского афтепати снова попытался навязать ему контрактный выход под ручку с топ-моделью Бьянкой Лоуренс.
Вместо этого перед глазами стояла грязная железная ступенька пожарной лестницы.
И женщина в белом кутюрном шелке.
Босая. С бриллиантовой змеей за два миллиона долларов, зажатой в побелевшем кулаке, с растрепанными темными локонами и такими огромными, полными немого животного ужаса глазами, что у Нолана — человека, который за десять лет на вершине рок-индустрии видел все виды человеческого распада и фальши, — до сих пор неприятно тянуло где-то под ребрами.
Лоран Вейл.
Вчера в зале, когда она поднялась на сцену за своим «Оскаром», он смотрел на нее из ложи вполуха, лениво цедя виски: очередная золотая принцесса Беверли-Хиллз, выращенная в инкубаторе знаменитых родителей, с безупречной осанкой и заученной улыбкой.
А через полчаса эта принцесса сидела перед ним на бетоне в его кожаной куртке, задыхалась так, будто ей на грудь положили гранитную плиту, пила воду из его рук и, придя в себя, первым делом попыталась отчитать его за разбитые костяшки и сигаретный дым.
«Поздравляю, Вейл. Кажется, мы оба сегодня отлично провели вечер».
Нолан криво усмехнулся, стряхивая пепел в пустой стакан из-под бурбона на тумбочке.
Её запах — какие-то безумно дорогие белые цветы, перемешавшиеся с солью слёз и холодным ночным воздухом, — до сих пор въелся в подкладку его любимой байкерской куртки, висевшей на спинке стула. Утром он зачем-то провел пальцами по этому кожаному воротнику, прежде чем пойти в душ, и тут же мысленно послал себя к черту за сентиментальность.
В дверь номера требовательно постучали — три коротких удара, за которыми без всякого ожидания ответа последовал щелчок открываемого электронной ключ-картой замка.
В спальню, неся в одной руке крафтовый пакет из деликатесной лавки, а в другой — картонный поднос со стаканами чёрного кофе, ввалился Маркус Торн.
Двухметровый барабанщик в серой футболке без рукавов, открывавшей забитые татуировками плечи, и тёмных очках окинул взглядом затянутую дымом комнату, пустую бутылку и полуголого друга на кровати:
— Живой. А я уж надеялся забрать твой винтажный «Гибсон» пятьдесят девятого года по праву наследования.
— Размечтался, — хрипло отозвался Нолан, забирая у него стакан с двойным американо. — Откуда у тебя ключ от моего номера, Торн?
— Улыбнулся горничной на этаже, — Маркус бросил пакет с сэндвичами ему на колени, стянул очки и внимательно уставился на правую руку Нолана. Ухмылка мгновенно сошла с его лица. — Блядь, Нолан. Ты её вообще спиртом заливал после вчерашнего или решил дождаться гангрены, чтобы не играть весенний тур?
— Заживет. Кость цела.
— Это мы проверим у травматолога через два часа, — отрезал Маркус, падая в глубокое велюровое кресло напротив кровати и закидывая длинные ноги в армейских ботинках на журнальный столик. — А через сорок минут у нас с тобой сольный концерт в логове Джакса. Он оборвал мне телефон с восьми утра. Грозится подать на тебя в арбитраж лейбла за вчерашний срыв промо-протокола на банкете.
Нолан сделал глоток обжигающего кофе и поморщился:
— Пусть подает. Я ему вчера популярно объяснил: я музыкант, а не эскорт-услуга для его рекламных контрактов с Бьянкой.
Маркус посмотрел на него поверх стакана с понимающим прищуром:
— Кстати о вчерашнем вечере. Та девчонка на пожарной лестнице, которую забрала грозная брюнетка со шрамом... Это же была Лоран Вейл, да?
Нолан медленно поднял взгляд на друга:
— Допустим. И что?
— То, что ты просидел с ней на ступеньках сорок минут, отдал свою куртку и вернулся в номер с таким лицом, будто тебе по башке дали пыльным мешком, — хмыкнул Маркус, но уже через секунду его тон стал серьёзным. Он вытащил из кармана джинсов смартфон и бросил на одеяло рядом с бедром Нолана. — Ты с утра в сеть ещё не заходил? Полюбуйся, что с ней сделали ваши общие друзья из светской хроники.
Нолан нахмурился, отложил сигарету и взял телефон друга.
С экрана на него смотрел зацикленный одиннадцатисекундный видеоролик, снятый кем-то из-за колонны в банкетном зале театра «Долби».
Нолан узнал каждую деталь мгновенно.
Белое платье с открытой спиной. Та самая затравленная, судорожная попытка вырвать своё запястье из рук светловолосой девицы в золотом, которая удерживала её под прицелом камеры с фальшиво-заботливым лицом. Резкий шаг к черному выходу — ровно за минуту до того, как Лоран вывалилась на его пожарную лестницу, сдирая с шеи бриллиантовое колье, чтобы не задохнуться.
А под видео — миллионы просмотров и бесконечно обновляющаяся лента комментариев под жирной черной плашкой тренда #NepoWhore.
«Обдолбалась коксом в туалете и устроила истерику на глазах у всех!»
«Когда папочка купил тебе Оскар, а играть приличного человека в обществе не научил!»
«Посмотрите на её бешеные глаза, по ней психушка плачет! Вышвырнуть из профессии!»
Нолан смотрел на экран секунд десять.
В комнате стало очень тихо. Маркус видел, как под кожей на скулах друга медленно, тяжело перекатились желваки, а пальцы левой руки сжали корпус смартфона с такой силой, что защитное стекло едва не дало трещину.
Он вспомнил, как она вчера дрожала на холодном ветру. Как зажимала рот ладонью, чтобы никто не услышал её рваных, мучительных вдохов. Как беззащитно и прямо посмотрела на него снизу вверх, когда дыхание наконец выровнялось.
У нее была тяжелейшая паническая атака в том проклятом зале.
А эта стая гиен в смокингах сняла чужую боль исподтишка и теперь сладострастно рвала её на куски на весь мир.
— Кто слил ролик первым? — спросил Нолан, возвращая телефон Маркусу.
— Какой-то желтый паблик из сетки медиахолдинга, который спонсирует наш лейбл, — ответил Торн, внимательно наблюдая за лицом друга. — И, брат... я знаю этот твой взгляд. Не вздумай сейчас звонить редакторам или писать опровержения со своего аккаунта. Если ты впишешься за нее публично и скажешь, что был с ней ночью на лестнице — таблоиды смешают её с дерьмом ещё сильнее, решат, что она сбежала из-зала трахаться с тобой.
Нолан ничего не ответил.
Он поднялся с кровати, подошел к стулу, взял чистую чёрную рубашку и начал натягивать её на плечи, с трудом продевая распухшую правую кисть в рукав.
— Едем к Джаксу, — коротко бросил он. — Не хочу заставлять нашего дорогого продюсера нервничать в одиночестве.
Штаб-квартира Apex Records занимала четыре верхних этажа стеклянного небоскреба на бульваре Сенчури-парк и пахла деньгами, страхом и дорогим кофе на миндальном молоке.
Когда Нолан и Маркус вышли из скоростного лифта на последнем этаже и пошли по длинному коридору к главному конференц-залу, сотрудники в дизайнерских очках буквально вжимались в стены, провожая их взглядами.
Вдоль стеклянных перегородок висели золотые и платиновые диски в рамках под подсветкой.
Половина этой стены была заработана кровью, потом и сорванными на стадионах связками Нолана Кросса и группы Маркуса за последние семь лет. Именно их туры оплачивали эти панорамные окна, кожаные кресла и бонусы совета директоров — и тем не менее каждый раз, попадая сюда, Нолан чувствовал себя не хозяином положения, а породистым зверем, которого привели взвешивать на скотобойню.
Он толкнул массивную стеклянную дверь переговорной, не утруждая себя стуком.
За длинным овальным столом из белого мрамора уже сидели трое.
Во главе стола, в безупречном синем костюме-тройке и с золотыми часами Rolex на запястье, восседал сорокалетний глава лейбла и личный продюсер Нолана — Джакс Рейн. На его гладком, холеном лице с вечным калифорнийским загаром застыла маска холодного раздражения.
Слева от него сидела директор по глобальному маркетингу Клэр, справа — главный корпоративный юрист холдинга с разложенной папкой контрактов.
А у панорамного окна, закинув бесконечную загорелую ногу на ногу в коротком белом платье от Chanel и откровенно скучая в экране своего телефона, сидела Бьянка Лоуренс.
Увидев входящего Нолана в расстегнутой на груди черной рубашке, тёмных очках и с распухшим, сбитым в кровь правым кулаком без всякой повязки, Бьянка приподняла идеальную бровь и чуть заметно усмехнулась ему уголком губ — без злобы, как товарищ по несчастью.
— Ты опоздал на пятнадцать минут, Нолан, — ледяным тоном начал Джакс, даже не предлагая им сесть. — И я вижу, что твои манеры со вчерашнего вечера лучше не стали.
Нолан небрежно выдвинул кожаное кресло напротив продюсера, упал в него, закинув ногу на колено, и снял тёмные очки, бросив их на стол. Маркус устроился рядом, скрестив татуированные руки на груди.
— Будем считать, что эти пятнадцать минут ты потратил на молитву о том, чтобы я сегодня промахнулся так же, как вчера в гримёрке, Джакс, — спокойно ответил Нолан. — Переходи к делу. У меня в два часа студия.
На щеках Рейна проступили красные пятна при воспоминании о том, как вчера ночью кулак Нолана пробил стену в сантиметре от его виска, но при юристе и Бьянке он сдержался, только сжал пальцы на столешнице:
— В студию ты сегодня не поедешь, пока мы не закроем два вопроса. Первый — твой новый альбом. Три демо-трека, которые вы с Торном прислали на прошлой неделе, не годятся для заглавного сингла. Они слишком мрачные, слишком перегруженные и абсолютно не подходят под летнюю рекламную кампанию сотового оператора, с которым мы подписали спонсорский контракт на десять миллионов.
— Я пишу рок-альбом, Джакс, а не джинглы для продажи тарифов домохозяйкам, — процедил Нолан. — Музыка останется такой, какой я её написал. Не нравится — ищи другого клоуна.
— Твоя музыка, Нолан, по контракту двадцать первого года должна приносить прибыль акционерам лейбла! — вмешался юрист, поправляя очки и открывая папку с закладками. — У компании есть право вето на финальный трек-лист, если материал признан коммерчески нецелесообразным.
Нолан медленно повернул голову к юристу, и тот невольно замолчал под этим тяжёлым, тёмным взглядом.
Затем заговорил снова Джакс, нажимая кнопку пульта.
На огромном экране позади него высветился медиаплан на ближайший месяц и совместные фотографии Нолана и Бьянки с прошлогоднего фестиваля в Коачелле.
— И это подводит нас ко второму, главному вопросу, — жестко отчеканил продюсер. — Твой имидж. После твоих прошлогодних выходок с разгромом отеля и посыланием журналистов в прямом эфире спонсоры тура требуют стабильности. Им нужна красивая, глянцевая история о том, что бунтарь Нолан Кросс остепенился рядом с супермоделью мирового уровня.
Бьянка у окна тихо вздохнула, закатив глаза к потолку:
— Джакс, мы с Ноланом расстались полтора года назад, и даже моя мама уже не верит в эти статьи.
— Мне плевать, во что верит твоя мама, Бьянка, пока агентству за это платят! — рявкнул на нее Рейн и снова повернулся к Нолану. — Вчера на банкете «Оскара» ты должен был выйти к прессе с Бьянкой. Вместо этого ты устроил мне сцену в гримёрке, разбил кулак и исчез на час неизвестно куда!
При словах «исчез на час» Джакс внимательно, прищурившись, посмотрел на лицо Нолана — пока он явно ничего не знал про пожарную лестницу и Лоран Вейл, но чутье падальщика подсказывало ему, что артист выходит из-под контроля.
— Так вот, — Джакс ударил ладонью по столу. — В этот четверг вечером в Музее искусств LACMA проходит главный благотворительный гала-ужин и аукцион сезона. Там будут все ключевые инвесторы нашего холдинга, включая Джулиана Карпера, который рассматривает покупку пакета акций Apex Records. Ты приедешь туда в смокинге. Под руку с Бьянкой. Вы проведете весь вечер за одним столом, поулыбаетесь камерам, а на следующей неделе мы запустим слух о вашей скорой помолвке перед стартом продаж билетов на тур!
В переговорной повисла тяжёлая тишина.
Нолан сидел неподвижно, глядя на экран, где красовалось его собственное отретушированное фото рядом с Бьянкой.
Всю свою жизнь в этом бизнесе он шел на мелкие уступки ради главного — возможности выходить на сцену и играть свою музыку. Сначала соглашался на интервью, от которых его тошнило. Потом — на постановочные фотографии с Бьянкой, с которой у них полтора года назад действительно была пара недель ни к чему не обязывающего секса, прежде чем лейбл превратил это в бесконечный сериал.
И с каждым таким шагом железный ошейник на его шее затягивался на одно деление туже.
А вчера ночью на грязной пожарной лестнице он видел, что происходит с человеком, который позволяет надеть на себя этот ошейник до конца. Видел, как красивая, талантливая женщина с золотой статуэткой у ног задыхается от ужаса и одиночества просто потому, что вся её жизнь принадлежит чужим людям и чужим контрактам.
Нолан медленно перевёл взгляд с экрана на лицо Джакса Рейна.
— В четверг в музей LACMA я приеду, — сказал он. — Потому что обещал организаторам поддержать детский фонд. И для одного кадра на входе с Бьянкой я, так и быть, постою рядом — только чтобы ты отстал от нее со своими штрафами.
Бьянка у окна благодарно кивнула ему.
— Но слушай меня внимательно, Джакс, — Нолан подался вперед, положив обе руки на белый мрамор стола, и с его разбитой правой костяшки на глянцевый камень упала капля сукровицы. — На этом цирк заканчивается. Никаких ужинов в обнимку. Никаких баек про помолвку. Если твоя пиар-служба выпустит хоть одну строчку о моей личной жизни без моей подписи или ты попытаешься зарезать хоть одну песню из моего нового альбома — я в тот же день созываю пресс-конференцию и в прямом эфире рассказываю, через какие панамские помойки ты крутишь бюджеты наших туров.
Лицо Джакса Рейна пошло багровыми пятнами, а сидевший рядом юрист нервно заерзал на стуле:
— Нолан, это прямой шантаж и нарушение корпоративной этики! По условиям твоего эксклюзивного контракта мы можем заблокировать выпуск твоего альбома на три года и выставить неустойку в двадцать миллионов долларов! У тебя все права на новую музыку завязаны на Apex Records!
— Попробуйте, — Нолан поднялся из кресла во весь рост, надевая тёмные очки, и посмотрел на продюсера сверху вниз с холодной, хищной усмешкой. — Посмотрим, сколько продержатся акции твоего лейбла, когда твой главный хедлайнер пошлет тебя на хрен со сцены перед стадионом. До четверга, господа.
Маркус поднялся следом, с громким стуком задвинул кресло и, подмигнув Бьянке, вышел вслед за другом, оставляя Джакса Рейна шипеть от бессильного бешенства над каплей крови на мраморном столе.
Внизу, на подземном паркинге небоскреба, они остановились у чёрного внедорожника Маркуса.
Торн привалился плечом к капоту, достал бутылку минеральной воды и протянул другу:
— Ты же понимаешь, брат, что ты только что объявил этому шакалу открытую войну? Джакс тебе этого разговора не простит. Он начнет копать под наши счета и искать любой повод посадить тебя на цепь через суд.
Нолан открутил крышку здоровой рукой, сделал большой глоток воды и посмотрел на свой разбитый кулак.
Странное дело: впервые за много месяцев внутри не было той вязкой, тошнотворной скуки, с которой он просыпался каждое утро в номерах отелей. Наоборот — по венам бежал чистый, злой, бодрящий ток предстоящей схватки.
— Пусть копает, Торн, — спокойно ответил он. — Позвони сегодня вечером тому старому адвокату по авторскому праву, про которого ты говорил в прошлом месяце. Артуру Моррисону. Пусть поднимет наш контракт двадцать первого года и найдет способ вытащить нас из этой помойки раз и навсегда. Мне надоело ходить на поводке.
Маркус внимательно посмотрел на него и медленно, одобрительно улыбнулся:
— Давно пора. А сейчас — живо в клинику зашивать твою лапу, а потом в студию.
Они сели в машину и выехали из прохладного чрева паркинга на ослепительное солнце бульвара.
На перекрестке у Беверли-драйв, пока внедорожник стоял на красном свете светофора, взгляд Нолана случайно зацепился за огромный цифровой билборд на фасаде торгового центра.
Там крутился анонс вечернего выпуска светских новостей: крупный стоп-кадр вчерашнего видео с Лоран Вейл из банкетного зала, её бледное, искаженное болью и страхом лицо и жирная бегущая строка внизу: «СКАНДАЛ НА ОСКАРЕ: ЛОРАН ВЕЙЛ ТЕРЯЕТ КОНТРОЛЬ? ЭКСПЕРТЫ ОБСУЖДАЮТ ПОВЕДЕНИЕ АКТРИСЫ НА ГАЛА-УЖИНЕ LACMA В ЭТОТ ЧЕТВЕРГ».
Нолан смотрел на этот экран до тех пор, пока сзади не засигналили машины.
Значит, в четверг вечером она тоже будет в музее LACMA.
Под прицелом всех этих стервятников, которые уже точат зубы в ожидании её следующего падения.
Нолан опустил взгляд на свои сбитые костяшки, вспомнил тихий, срывающийся голос в темноте пожарной лестницы — «Пожалуйста, не уходите две минуты» — и вдруг с абсолютной, необъяснимой четкостью понял, что четверга он ждет совсем не ради детского фонда и не ради войны с Джаксом Рейном.
Он хотел снова увидеть её. И узнать, получится ли у Лоран дышать так же ровно под светом софитов, как тогда, в темноте пожарной лестницы.
Глава 5. Фамильная виселица
В доме Вейлов никогда не пахло ужином. Здесь подавали блюда, но не собирались за столом ради разговора.
В детстве Лоран однажды ночевала у одноклассницы и с изумлением обнаружила: за кухонным столом можно смеяться, спорить и есть хлеб прямо со сковороды. Никто не называл это дурным тоном.
В доме её родителей запахи кухни уничтожались промышленными вытяжками задолго до того, как блюда на серебряных подогревателях попадали в малую столовую. Здесь всегда пахло только тремя вещами: французским пчелиным воском для антикварного паркета, свежими белыми лилиями, которые флористы меняли каждое утро вторника и пятницы, и холодным альдегидным шлейфом духов Chanel 22, которыми пользовалась Элеонора Вейл.
Музей, в котором экспонатам не позволяли повышать голос.
Лоран остановилась перед массивными двустворчатыми дверями у входа, передавая своё кашемировое пальто тихой пожилой домработнице Розе — единственному человеку под этой крышей, который за двадцать восемь лет ни разу не посмотрел на нее оценивающим взглядом.
— Они уже за столом, мисс Лоран, — прошептала Роза, принимая пальто, и в её карих глазах мелькнула такая неподдельная тревога, будто она провожала девочку не на семейный ужин, а в клетку со львами. — Мисс Хлоя тоже здесь. Приехала за полчаса до вас.
Лоран медленно сняла солнцезащитные очки и убрала их в сумку.
После утренней тренировки со Стеллой приятно, тяжело ныли плечи, пресс и сбитые о боксерские лапы костяшки под кожей. И эта честная физическая боль сейчас работала как якорь, не позволяя привычному ледяному ознобу подступиться к горлу.
Накануне вечером Стелла отобрала у нее телефон, но до этого Лоран успела увидеть достаточно: одиннадцатисекундный ролик с банкета «Оскара» набрал уже тридцать миллионов просмотров, хэштег #NepoWhore возглавлял мировые тренды третьи сутки, а ночные комики в вечерних шоу упражнялись в остроумии над тем, как «золотая наследница слетела с катушек от передозировки собственным величием».
И на фоне этой лавины сегодня утром пришло сухое сообщение от матери: «Ужин в восемь. Присутствие обязательно. Мы закрываем вопрос с твоим будущим».
Лоран расправила складки строгого кремового брючного костюма, сделала медленный вдох животом и толкнула двери в столовую.
Они сидели под огромной хрустальной люстрой за длинным столом из тёмного полированного ореха на двенадцать персон.
Мать — во главе стола, с идеально прямой спиной, в закрытом шелковом платье цвета воронова крыла и с ниткой крупного южноморского жемчуга на шее. Ни одна серебристая прядка в её высокой укладке не смела выбиться из лакового панциря.
Слева от нее сидел отец, Ричард Вейл, в домашнем бархатном пиджаке, просматривая биржевые котировки киностудий на экране планшета поверх очков в золотой оправе.
А справа — с видом кроткой, преданной воспитанницы пансиона, приглашенной за стол к директрисе, — устроилась Хлоя в нежно-розовом кардигане.
Место напротив матери, в трёх метрах холодного полированного дерева, пустовало, как скамья подсудимых.
— Ты опоздала на четыре минуты, Лоран, — не поднимая глаз от бокала с белым сухим вином, произнесла Элеонора.
— На бульваре Сансет была авария, — ровно ответила Лоран.
Хлоя тут же вскочила со стула с распростертыми объятиями и трагически сдвинутыми бровями:
— Лори, малыш! Как ты? Мы тут места себе не находим!
Она прижалась щекой к щеке Лоран, обдав её сладким облаком ванильного парфюма, но Лоран не подняла рук в ответ — только простояла секунду прямо, ожидая, пока подруга отстранится.
Перед глазами слишком чётко стояли белые туфли от Louboutin на кафеле туалета театра «Долби» и заискивающий голосок Хлои перед чужими людьми: «На сцене она актриса... Бедная девочка, совсем не справляется».
Хлоя почувствовала её холодность мгновенно — чуть заметно смутилась и быстро вернулась на своё место, бросив быстрый, почти виноватый взгляд на Элеонору, словно отчитывалась: я пыталась.
Отец отложил планшет, снял очки и тяжело вздохнул, жестом указывая дочери на стул:
— Садись, Лоран. Роза, подавай горячее и оставь нас. Кофе не нужно.
Когда за домработницей закрылась дверь и они остались вчетвером над тарелками с сибасом на пару, к которому никто даже не думал прикасаться, Элеонора Вейл медленно подняла взгляд на дочь.
Глаза у матери были светло-серыми, холодными и немигающими — теми самыми глазами, от которых на съемочных площадках в девяностые годы заикались стажеры и плакали в гримерках молодые актрисы.
— Надеюсь, за трое суток, пока ты пряталась от семьи у своей сомнительной приятельницы из спортзала, ты успела насладиться плодами своего поведения на банкете? — голос матери звучал тихо, почти мелодично, но каждое слово падало на стол как кусок сухого льда. — Три месяца работы двадцати лучших пиарщиков города. Пятьсот тысяч долларов, которые Ричард вложил в твою оскаровскую кампанию. И ты перечеркиваешь всё это за одиннадцать секунд истерической выходки перед камерами, как дешевая старлетка из реалити-шоу.
Лоран сидела прямо, положив руки на колени под скатертью, чтобы никто не видел, как она сжимает ткань брюк.
— У меня была паническая атака, мама, — спокойно сказала она. — Я задыхалась и пыталась выйти на воздух. Хлоя схватила меня за руку, когда я просила меня не трогать.
За столом Хлоя судорожно вздохнула и прижала пальцы к губам:
— Лори, но я же правда хотела помочь тебе дойти до комнаты отдыха! Разве я знала, что этот официант у колонны снимает нас на телефон?!
— Паническая атака, — с брезгливой гримасой передразнила Элеонора, словно произнесла название венерической болезни. — Какое удобное современное словечко для распущенности и отсутствия самодисциплины. Когда я в восемьдесят девятом году получала свой первый «Оскар» с температурой тридцать девять и двусторонней пневмонией, я отстояла четыре часа на приеме губернатора, улыбалась каждому репортеру и позволила увезти себя в больницу только в пять утра через гараж. Потому что фамилия Вейл означает безупречность. А ты умудрилась превратить главный триумф своей жизни в уличную комедию, после которой тебя полощут в интернете самым грязным словом, какое только можно придумать!
От упоминания хэштега #NepoWhore из уст собственной матери у Лоран внутри все обожгло такой острой, соленой горечью, что пересохло во рту.
Ни вопроса, как она спала эти ночи.
Ни слова возмущения в адрес тех подонков, которые рисовали порнографические коллажи с лицом её дочери.
Для Элеоноры Вейл единственным преступлением в этой истории было то, что Лоран посмела выглядеть некрасиво на видео и испортила семейный фасад.
— Довольно о прошлом, Элеонора, — вмешался отец, постучав костяшками пальцев по столу с видом миротворца, который переходит к конструктивной части казни. Он потянулся к соседнему свободному стулу, взял оттуда толстую кожаную папку темно-синего цвета с золотым тиснением медиакорпорации Titan Studios и положил её перед Лоран прямо рядом с тарелкой. — Ущерб нанесен колоссальный, но ситуацию ещё можно развернуть в нашу пользу, если действовать быстро и жестко.

