Читать книгу Когда гаснут софиты (Арика Ретнас) онлайн бесплатно на Bookz
Когда гаснут софиты
Когда гаснут софиты
Оценить:

5

Полная версия:

Когда гаснут софиты

Когда гаснут софиты

Пролог


За кулисами пахло пылью, старым бархатом и остывшим лаком.

Бродвейский зал был пуст. Лоран стояла босиком посреди сцены, в тонком чёрном платье. Единственный софит бил ей в лицо; дальше первого ряда кресла терялись во тьме.

Она знала, что никого здесь нет. И всё равно не могла вдохнуть.

В темноте ей мерещились лица. Мать — с той самой улыбкой, за которой всегда следовало наказание. Отец — будто подсчитывал, сколько денег потрачено впустую. За ними угадывались десятки других: режиссёры, журналисты, продюсеры. Все ждали, когда она наконец ошибётся.

«Пустышка». «Трофей». «Ничтожество с громкой фамилией».

Лоран прижала ладонь к груди. Сердце колотилось так быстро, что боль отдавалась под ключицами. Она попыталась вдохнуть глубже — и не смогла.

— Хватит, — произнесла она.

Голос оказался тихим. Сцена проглотила его.

— Я сказала, хватит!

Эхо вернуло слова из пустого зала. Никто не ответил. Никто не подошёл.

Она вдруг вспомнила, как в детстве стояла за кулисами и ждала, что мать хотя бы раз скажет: «Я тобой горжусь». Двадцать восемь лет спустя Лоран всё ещё ждала. От этого стало страшнее, чем от тишины.

Ноги подогнулись. Она упала на колени, ладони скользнули по шершавым доскам. В горле поднялся крик — некрасивый, сорванный, такой громкий, что она сама испугалась собственного голоса.

Она кричала, пока не заболела грудь. Потом попыталась остановиться, но вместо слов вырвался хрип. Слёзы капали на пол, оставляя тёмные точки в пыли.

На церемониях Лоран умела плакать по команде: повернуть лицо к свету, задержать дыхание, позволить одной слезе скатиться по щеке. Здесь не было ни камеры, ни команды «Снято». Некому было сказать, что достаточно.

Она осталась на полу, прислонив щёку к холодной доске. Свет продолжал бить сверху.

Когда-то Лоран верила, что стоит только добиться успеха — и ей позволят быть собой. Теперь у неё было всё, о чём мечтали другие. Кроме права выйти из чужой роли.

Она подняла голову и посмотрела в пустой зал.

Впервые ей захотелось уйти со сцены, не дожидаясь, пока кто-нибудь разрешит.


ЧАСТЬ I. Золотая клетка и ледяной пепел


Глава 1. Распятие в бриллиантах


Колье стоило два миллиона четыреста тысяч долларов и с каждой минутой казалось тяжелее. Лоран провела пальцем под платиновым ободком. Дышать стало чуть легче — ровно на один вдох.

Платиновая змея из архивной коллекции Bulgari, сплошь усыпанная бриллиантами грушевидной огранки, лежала на ключицах Лоран ледяным металлическим обручем. Ювелирный дом предоставил украшение специально для девяносто восьмой церемонии вручения премии «Оскар», и два вооруженных охранника в штатском дежурили сейчас у выходов из партера театра «Долби», не спуская глаз с её шеи.

Лоран сидела в четвёртом ряду центрального сектора — ровно там, где полагалось сидеть главным номинантам вечера, — и старательно удерживала на губах ту самую полуулыбку номер три, которую мать репетировала с ней перед зеркалом с двенадцати лет: «Не скаль зубы, как старлетка из рекламы зубной пасты, Лоран. Настоящая порода улыбается только уголками рта».

Вокруг сиял и гудел главный светский балаган планеты.

В воздухе висела тяжёлая, душная взвесь: аромат ста различных селективных парфюмов, лака для волос сильной фиксации, нагретого под телевизионными софитами бархата кресел и чужого, тщательно замаскированного страха. Три тысячи человек в смокингах и вечерних туалетах аплодировали, смеялись шуткам ведущего и делали вид, что искренне рады за коллег, в то время как операторы на кранах плавно проносили камеры над головами, выискивая малейшую фальшь.

— Спину, дорогая, — почти не размыкая накрашенных губ, прошептала сидевшая слева мать, Элеонора Вейл. — На тебя сейчас работает третья камера с правого крана. Убери подбородок от света, у тебя тень под скулой.

Лоран послушно выпрямила позвоночник ещё на полдюйма, хотя жёсткий внутренний корсет её белоснежного шелкового платья от Dior и так впивался косточками в рёбра при каждом вдохе.

Слева от нее сидела мать — двукратная обладательница «Оскара» девяностых годов, живая икона золотого века Голливуда в закрытом изумрудном бархате. Ещё левее — отец, Ричард Вейл, глава совета директоров одной из старейших продюсерских корпораций Калифорнии. А справа, трогательно сжимая пальцы Лоран в своей влажной от волнения ладошке, устроилась её лучшая подруга и личная ассистентка Хлоя Миллер в золотистом платье с пайетками.

Идеальная картинка для миллионов зрителей.

Династия Вейл — без единой трещины. Во всяком случае, на экране.

Вот только никто из зрителей по ту сторону экрана не знал, чего Лоран стоило само присутствие в этом кресле.

Съёмки в независимой артхаусной драме «Тихая вода» у опального европейского режиссёра Элиаса Мора были единственным поступком за все её двадцать восемь лет, который она совершила вопреки воле семьи. Она пришла к Мору на слепые пробы под девичьей фамилией бабушки, без агентов отца, в старом свитере и без макияжа. И потом два месяца в ледяной ноябрьской воде северного Орегона, среди грязи и тумана, выворачивала перед камерой собственную душу, играя немую женщину, потерявшую ребёнка.

Она думала, что если сделает эту работу гениально — честно, без блата и отцовских чеков, — то наконец докажет им всем. Докажет матери, что она настоящая актриса, а не бледная копия её славы. Докажет индустрии, что она не просто «непо-бейби» из Бель-Эйр.

А потом фильм неожиданно выстрелил на фестивалях, и семья Вейл мгновенно приватизировала её успех.

Отец выкупил права на американский прокат картины и влил полмиллиона долларов в агрессивную оскаровскую пиар-кампанию, на каждом углу рассказывая журналистам, как он «помог дочери раскрыть потенциал». И к февралю в профессиональной среде Голливуда сформировалось железобетонное мнение: Ричард и Элеонора Вейл просто купили своей бездарной принцессе очередную игрушку.

На сцене у микрофона открывали конверт в главной женской номинации года.

Зал затих.

Под рёбрами у Лоран неприятно, холодно сжалось — не от жажды победы, а от отчётливого понимания, что любой исход сейчас обернётся для неё новой порцией унижения. Проиграет — мать устроит ей в лимузине ледяной разбор полетов о том, как она опозорила вложенные отцом деньги. Выиграет...

— И «Оскар» за лучшую женскую роль получает... Лоран Вейл, «Тихая вода»!

Гром оркестра и рев трехтысячного зала ударили по барабанным перепонкам одновременно.

Вспыхнул ослепительный белый луч прожектора, выхватывая их ряд из полумрака.

— Вставай, Лори, это ты! Боже мой, ты победила! — Хлоя с визгом бросилась ей на шею, едва не сбив укладку, и первой попала в крупный план подлетевшей телекамеры, утирая воображаемую слезу счастья.

Лоран встала не сразу. Хлоя уже хлопала в ладони, мать тянулась к ней, камеры разворачивались в их сторону. Нужно было улыбнуться. Она не могла.

Она повернулась к родителям. Отец широко, по-хозяйски улыбался объективам, похлопывая её по плечу для протокольного кадра. А мать... Элеонора Вейл обняла дочь за плечи, прижалась холодной, напудренной щекой к её виску и в те две секунды, пока микрофоны камер не могли уловить шёпот за грохотом аплодисментов, тихо уронила ей прямо в ухо:

— Только не реви у микрофона, как дешевка. Поблагодари академиков и отца за продюсирование, уложись в сорок секунд и не вздумай нести отсебятину.

Лоран отстранилась и пошла по проходу к лестнице, ведущей на сцену.

Каблуки двенадцатисантиметровых босоножек стучали по ступенькам гулко, в такт колотящемуся в горле пульсу. Белый шелк платья скользил по голеням.

Когда она взяла из рук прошлогоднего лауреата тяжёлую позолоченную статуэтку — удивительно холодную и увесистую, — и шагнула к микрофонной стойке, зал перед ней превратился в слепящее чёрное море с тысячами белых точек лиц.

В самом центре четвертого ряда сидели её мать и отец, глядя на нее с одинаковым выражением собственников, проверяющих работу купленного механизма. А чуть выше, в полутемной боковой ложе почетных музыкальных гостей церемонии, Лоран боковым зрением случайно выхватила высокую тёмную фигуру мужчины в расстегнутом смокинге, который стоял у барьера с бокалом виски в руке и, в отличие от хлопающего зала, вообще не аплодировал — просто смотрел на нее сверху вниз тяжёлым, непроницаемым взглядом.

На стеклянном экране телесуфлера перед её глазами побежали крупные зеленые буквы текста, который вчера вечером прислал пиарщик отца: «Я бесконечно обязана этим триумфом моим великим родителям, чья поддержка...»

У Лоран внутри вдруг что-то натянулось до предела.

Она вспомнила свои стертые в кровь колени на камнях орегонского пляжа. Вспомнила, как режиссёр Элиас Мор кричал ей под ледяным ливнем: «Не играй красиво, Лоран! Дай мне свою настоящую боль!»

Она перевела взгляд с суфлёра прямо в объектив центральной камеры.

— Спасибо Академии и Элиасу Мору за то, что он увидел меня без фамилии и титров, — сказала она. Её низкий, грудной голос разнёсся под куполом театра чисто и твёрдо. — Моя героиня в «Тихой воде» молчит весь фильм, потому что люди вокруг неё давно решили, чего она должна хотеть и что чувствовать. Я посвящаю эту награду каждой женщине, которая пытается вернуть себе право на собственный голос и право уйти из комнаты, где ей нечем дышать. Спасибо.

Она отошла от микрофона, оставив на суфлёре недочитанную благодарность родителям.

В зале на долю секунды повисла растерянная пауза — никто не услышал положенных реверансов в адрес легендарной четы Вейл, — а затем балкон и ряды молодых актеров взорвались овацией.

Лоран искала глазами четвёртый ряд.

Элеонора сидела неподвижно. Только пальцы на подлокотнике так стиснулись, что побелели костяшки. Лоран поняла: дома будет расплата.

Официальный Губернаторский бал и закрытое афтепати Vanity Fair слились через час в один бесконечный, удушливый хоровод золота, шампанского Piper-Heidsieck и чужих рук, которые без конца хватали её за плечи, талию и локти.

— Лоран, детка, гениально! Повернись со статуэткой к свету!

— Скажи, Ричард уже выкупил для тебя сценарий у Спилберга?

— Элеонора, вы с мужем, должно быть, так гордитесь — девочка наконец-то оправдала вложения!

Слова липли к коже, как сладкий сироп.

Колье нагрелось на коже. Корсет не давал вдохнуть полной грудью, а от света и духоты начинало шуметь в ушах.

— Мне нужно отойти на пять минут в уборную, — сказала Лоран, когда мать в очередной раз развернула её за локоть к группе финансовых спонсоров во главе с каким-то седовласым банкиром.

— Потерпишь, — сквозь ослепительную светскую улыбку процедила Элеонора, ещё крепче сжимая пальцами её предплечье. — Свою речь на сцене ты уже провалила, выставив нас с отцом тиранами перед всей прессой. Сейчас к нашему столу подойдет Джулиан Карпер, от которого зависит финансирование летнего пакета студии. Будешь стоять здесь и улыбаться, пока я не разрешу уйти.

Лоран ухватилась за спинку ближайшего кресла. Перед глазами поплыли светлые пятна.

— Мама, мне плохо, у меня кружится голова от корсета...

— У тебя кружится голова от собственной неблагодарности, — отрезала мать и отвернулась к подошедшему продюсеру.

Лоран воспользовалась тем, что отца и мать окружили гостями, сделала шаг назад в плотную толпу и, прижимая к груди тяжёлый «Оскар», почти бегом направилась через зал к мраморному коридору, ведущему в дамские комнаты VIP-сектора.

В роскошном холле уборной, отделанном розовым кварцем и зеркалами, к счастью, никого не было.

Лоран оперлась одной рукой о прохладный край раковины, поставила статуэтку рядом с золотым краном и попыталась глубоко вздохнуть, глядя на своё бледное, с лихорадочно блестящими глазами отражение. Пальцы дрожали. Нужно было просто умыть шею холодной водой, пробыть в тишине две минуты и вернуться.

Она толкнула дверь крайней просторной кабинки, зашла внутрь и опустила крышку унитаза, чтобы просто сесть и перевести дух, даже не запирая замок до конца.

И в эту секунду тяжёлая внешняя дверь уборной распахнулась, впуская внутрь волну музыки из зала и звонкий женский смех.

К раковинам подошли трое — судя по голосам, две светские журналистки из главного глянцевого пула церемонии и... Хлоя.

Лоран узнала голос лучшей подруги мгновенно, а посмотрев вниз, в широкий просвет под матовой дверью кабинки, увидела три пары обуви на мраморном полу: серебристые лодочки, чёрные босоножки на платформе и те самые белые туфли Louboutin на красной подошве, которые она сама подарила Хлое на прошлой неделе, а рядом с раковиной на столешницу опустился знакомый клатч из золотой змеиной кожи.

Лоран уже хотела кашлянуть и выйти из кабинки, когда услышала своё имя.

— …Слушай, Хлоя, ну между нами, без диктофона, — со смешком спросила одна из журналисток, подкрашивая губы у зеркала. — Что это за феминистский манифест твоя Вейл выдала на сцене про «закрытую комнату»? Решила поиграть в независимую страдалицу, пока папаша выписывал чеки академикам за её статуэтку?

Она застыла. Сейчас Хлоя оборвёт этот разговор, подумала Лоран. Подруга ведь знает правду. Должна знать.

Вместо этого за дверью раздался тихий, заискивающий, полный приторного сожаления вздох Хлои:

— Ох, девочки, вы даже не представляете, как нам всем с ней тяжело в последние месяцы... На сцене она, конечно, актриса, умеет сделать красивое лицо, но в жизни — бедная девочка совсем не справляется с давлением. Элеонора и Ричард буквально вытянули этот фильм из болота за уши, вложили миллионы в её победу, пылинки с нее сдувают, а у Лоран каждый день то истерики на пустом месте, то панические припадки, то таблетки...

Звук открываемой пудреницы сухо щелкнул в тишине.

— Да ладно?! — жадно оживилась вторая репортерша. — Таблетки? То есть слухи про то, что у золотой девочки едет крыша от вседозволенности — правда?

— Я вам ничего не говорила, вы же знаете, я ей как сестра и прикрываю её как могу, — понизив голос до доверительного шепота, продолжила Хлоя. — Но честно? Мне иногда так жалко её родителей. Она просто не понимает, что без их фамилии и денег Ричарда она бы в этом городе даже кастинг в рекламу майонеза не прошла. Сейчас в зале опять закатила матери сцену, убежала куда-то с перекошенным лицом... Боюсь, как бы она сегодня до конца вечера не сорвалась прямо перед камерами.

Вторая журналистка хищно рассмеялась:

— Ну, если сорвется — мой фотограф дежурит у выхода из VIP-ложи. Кстати, Хлоя, Джакс Рейн просил передать, что завтра утром ждет тебя на том кастинге, о котором вы говорили. Ты умница, что держишь в курсе.

Лоран сидела в закрытой кабинке, зажав рот обеими ледяными ладонями, чтобы не издать ни звука, и смотрела на красную подошву белых туфель в полуметре от себя.

Ей показалось, что пол под ногами провалился в чёрную бездну.

Хлоя.

Одиннадцать лет дружбы. Ключи от её дома. Все её тайны, все её ночные страхи, все слёзы, которые она доверяла единственному человеку в мире. И этот человек прямо сейчас, через десять минут после её триумфа, стоял перед главными сплетницами Голливуда и хладнокровно, за обещанную подачку на кастинге, продавал её с потрохами, объявляя бездарной психопаткой на папиных деньгах!

Каблуки простучали по мрамору — троица вышла за дверь.

А у Лоран внутри сработал детонатор.

Боль от предательства ударила под дых одновременно с удушьем от корсета, и сердце в груди вдруг сорвалось с ритма, перейдя в безумный, колотящийся о ребра галоп.

Воздух в кабинке закончился мгновенно.

Она выскочила наружу, схватила с раковины свой ненавистный золотой «Оскар» и бросилась обратно в банкетный зал с одной-единственной мыслью в затуманивающейся голове: на воздух. Найти чёрный ход и выбраться на улицу, пока я не упала прямо здесь.

Она почти пересекла боковую галерею зала, лавируя между официантами с подносами, но прямо у тяжёлых портьер, за которыми виднелся спасительный коридор к служебной пожарной лестнице, ей наперерез шагнула Хлоя.

На лице подруги сияла та самая ангельская, заботливая улыбка, с которой она обнимала её в партере пятнадцать минут назад.

— Лори! Вот ты где, малыш! — громко, так чтобы обернулись стоящие за соседними столиками гости и дежуривший у колонны парень в форме официанта с поднятым на уровень груди смартфоном, воскликнула Хлоя и крепко вцепилась пальцами в обнаженное предплечье Лоран. — Пойдем скорее к столику, там твоя мама и Джулиан Карпер тебя ждут, неудобно заставлять таких людей...

Лоран посмотрела сверху вниз на её руку, сжимающую её кожу. На золотой клатч под мышкой. В лживые голубые глаза.

В ушах стоял оглушительный гул, горло под платиновой змеей колье сжималось в мертвую петлю, не пропуская ни капли кислорода, а прямо за плечом Хлои в трёх метрах она увидела направленный на них чёрный глазок объектива чужого телефона.

Они загоняли её в ловушку прямо сейчас.

— Убери от меня руки, Хлоя, — хрипло, задыхаясь на каждом слоге, выговорила Лоран, пытаясь отступить к портьерам. — Пусти меня, мне нужно выйти...

— Да что с тобой такое, Лоран?! — ещё громче, привлекая внимание всего сектора, вскрикнула Хлоя и, вместо того чтобы отпустить, вцепилась обеими руками в её локоть, удерживая на месте под идеальным углом для съёмки. — Малыш, ты вся дрожишь, ты опять приняла что-то в туалете?! Не устраивай сцену перед гостями, пойдем присядем!

Кто-то за соседним столом уже повернул голову с открытым ртом. Вспыхнул ещё один экран телефона.

Легкие Лоран горели сухим огнем, перед глазами поплыли чёрные круги. Если она останется здесь ещё на пять секунд — она рухнет на пол в судорогах удушья под хохот и вспышки этой стаи.

Собрав последние остатки сил, Лоран рывком выдернула свою руку из цепких пальцев Хлои — так сильно, что та пошатнулась назад на своих белых каблуках, — отшвырнула плечом бархатную портьеру и бросилась бегом по пустому бетонному коридору к стальной двери с горящей зеленой табличкой «EXIT».

Она не видела, как позади нее в зале официант с телефоном удовлетворенно кивнул Хлое, сохраняя одиннадцатисекундный ролик, где «оскароносная истеричка с безумными глазами отталкивает лучшую подругу и сбегает с банкета».

Она навалилась на перекладину аварийного выхода. Дверь поддалась, и Лоран выскочила на мокрую пожарную лестницу. В переулке, за вентиляционной шахтой, вспыхнул красный огонёк чужой сигареты.

Глава 2. Дыши со мной


Противопожарная дверь захлопнулась за Лоран, отрезав музыку, звон бокалов и голоса гостей.

Она выбежала глотнуть воздуха. Не помогло: без чужих голосов стало слышно, как бешено стучит сердце.

Техническая лестница за театром «Долби» выходила в мокрый после дождя переулок. Пахло бетоном, мусорными контейнерами и сигаретным дымом. Мартовский ветер проник под тонкое платье, но Лоран почти не чувствовала холода.

Лоран сделала два неверных шага к железным перилам, но каблуки двенадцатисантиметровых босоножек подвернулись на решетчатом настиле.

Она выронила на металл тяжёлую позолоченную статуэтку «Оскара» — награда глухо звякнула и откатилась к стене, как ненужная кегля, — а сама Лоран обеими руками вцепилась в горло.

Прямо туда, где на фарфоровой коже сомкнулась платиновая змея колье Bulgari за два миллиона долларов.

Ей казалось, что металл ожил и с каждой секундой сжимается все туже, вдавливая трахею внутрь. В ушах стоял оглушительный, нарастающий звон, сердце колотилось где-то под самыми ключицами с такой бешеной, пулеметной скоростью, что грудную клетку ломило от боли, а перед глазами плыли чёрные маслянистые пятна.

Я сейчас умру. Прямо здесь, у чёрного хода, в этом проклятом платье.

Она пыталась вдохнуть ртом — широко, жадно, как выброшенная на берег рыба, — но вместо кислорода из горла вырывался только тонкий, сухой свист. Пальцы онемели и не слушались; она отчаянно дергала крошечный ювелирный замочек сзади на шее, ломая идеальный маникюр и расцарапывая кожу в кровь, но секретный фиксатор заклинило намертво.

— Чёрт... пожалуйста... — выдохнула она одними побелевшими губами, оседая вниз по холодной кирпичной стене, и в отчаянии зажала рот ладонью, чтобы никто внутри здания не услышал, как позорно, по-звериному она хрипит.

И тут из густой тени верхней площадки, прямо из-за бетонного выступа вентиляционной шахты, раздался низкий, прокуренный мужской голос с легкой хрипотцой:

— Если ты сейчас оторвешь себе голову вместе с этим ошейником, дышать легче не станет.

Лоран так резко дернулась от неожиданности, что затылком стукнулась о кирпич.

Она была здесь не одна.

В трёх метрах от нее, привалившись широким плечом к железным перилам лестницы, стоял мужчина.

В тусклом желтом свете единственного фонаря над дверью она сначала увидела только его высокий, мощный силуэт и тлеющий красный уголек сигареты, зажатой между длинных пальцев левой руки. На нем был расстегнутый чёрный пиджак от смокинга и чёрная рубашка, ворот которой был небрежно распахнут до середины груди, открывая смуглую кожу и тёмный край какой-то татуировки у ключицы. Густые тёмные волосы доходили почти до плеч и были взъерошены, словно он только что пятерней драл их от ярости.

Он не спеша затушил сигарету о стальной поручень, бросил окурок в урну внизу и шагнул из тени под свет фонаря.

Лоран смотрела на него снизу вверх сквозь пелену слёз и тёмные круги в глазах, судорожно хватая ртом воздух, и не могла произнести ни слова.

Его лицо было резким, хищным, с высокими скулами, густой темной щетиной на челюсти и такими глубокими, почти черными глазами под сдвинутыми бровями, что в полумраке подворотни он казался не гостем светского раута, а человеком, который пришел сюда кого-то убить.

Тем более что костяшки его правой руки были разбиты в кровь — свежая багровая ссадина тянулась через все суставы, а на бетонном выступе стены позади него темнел след от удара.

Незнакомец посмотрел на её скрюченную у стены фигуру, на побелевшие пальцы, всё ещё терзающие бриллиантовую змею на шее, и на валяющийся у его тяжёлых черных ботинок золотой «Оскар».

Он понял всё за две секунды.

Не стал задавать идиотских светских вопросов в духе «вам плохо?» или «позвать ли охрану?».

Он просто опустился перед ней на корточки — так близко, что подол её белого платья накрыл носки его ботинок, а от него пахнуло холодным ночным ветром, дорогим виски, табаком и чистым, горячим мужским телом.

— Руки убери от шеи, — спокойно, но с такой бескомпромиссной, властной твердостью велел он, что её пальцы разжались сами собой. — Не дергайся. Сейчас сниму.

Лоран замерла, глядя в распахнутый ворот его рубашки в десяти сантиметрах от своего лица и продолжая часто, поверхностно всхлипывать перехваченным горлом.

Его руки поднялись к её шее.

Удивительное дело: эти огромные, тяжёлые ладони с разбитыми в кровь костяшками и жёсткими мозолями на подушечках пальцев коснулись её кожи за ухом с такой невероятной, почти ювелирной осторожностью, будто он держал в руках раненую птицу. От его пальцев шел сухой, обжигающий жар; когда он случайно задел внутреннюю сторону её шеи, у Лоран по позвоночнику вниз прокатилась странная дрожь, на долю секунды перебившая даже ледяной озноб паники.

— Секретка с двойным язычком, — негромко пробормотал он прямо у её виска, нажимая ногтем на крошечную пружину застежки, которую она в истерике тянула в другую сторону. — Кто только придумывает эту херню. Готово.

Раздался тихий металлический щелчок.

Тяжёлая платиновая удавка разомкнулась и соскользнула с её ключиц прямо в его подставленную ладонь.

Лоран судорожно рванула ртом воздух, но обруч в груди не отпускал — сердце продолжало биться под двести ударов, перед глазами все плыло, а пальцы рук свело такой ледяной судорогой, что она не могла их разогнуть.

— Я... не могу... — прошептала она, и из глаз наконец брызнули горячие слёзы животного страха и стыда. — Уйдите... пожалуйста, не смотрите...

Она попыталась отвернуться лицом к грязному кирпичу стены, сгорая от ужаса, что сейчас он достанет телефон и снимет продолжение того кошмара, который начался три минуты назад в зале с Хлоей.

Но мужчина не достал телефон. И не ушел.

— Эй, — он положил бриллиантовое колье прямо на железную ступеньку рядом с забытым «Оскаром», словно это была грошовая бижутерия, и здоровой левой ладонью мягко, но настойчиво взял её за подбородок, поворачивая лицом обратно к себе. — На меня посмотри. Никто на тебя не пялится, тут никого нет. Но если ты продолжишь так дышать верхушками лёгких, ты через минуту вырубишься и разобьешь лоб об эту решетку.

123...9
bannerbanner