
Полная версия:
Когда гаснут софиты
Его тёмные глаза на расстоянии ладони смотрели прямо в её расширенные зрачки — без жалости, без брезгливого любопытства толпы, спокойно и надежно, как скала посреди шторма.
— Ты сейчас не задыхаешься, — низко, почти гипнотически произнес он, удерживая её взгляд. — У тебя просто зашкаливает адреналин. Перестань хватать воздух ртом. Сожми губы и выдохни всё, что есть в груди, прямо на мою ладонь. Медленно. Давай.
Он поднес свою открытую руку к её губам.
Лоран, цепляясь за этот низкий, уверенный баритон как за единственную твердую точку во вращающемся мире, с трудом сомкнула дрожащие губы и выдула из себя длинную, рваную струйку горячего воздуха на его ладонь.
— Хорошо, — кивнул он. — А теперь смотри на мою грудь и вдыхай носом вместе со мной. На четыре счета. Не глубже. Раз... два... три... четыре.
Он сделал медленный, глубокий вдох — его широкая грудная клетка под распахнутой черной рубашкой плавно поднялась.
Лоран повторила за ним.
Вместе с воздухом в лёгкие ворвался его запах — терпкий кедр, дым, ночная свежесть. Гортань всё ещё сжималась, но на выдохе, который он заставил её растянуть на шесть счетов, первая ледяная спица под ребрами чуть сдвинулась с места.
— Ещё раз, — скомандовал он, не убирая пальцев от её подбородка; его большой палец медленно, ритмично поглаживал её скулу в такт счету, заземляя и возвращая чувствительность онемевшей коже. — Вдох... два, три, четыре. Выдох... Назови мне три вещи, которые ты сейчас видишь перед собой. Вслух.
— Твою... рубашку, — хрипло, заикаясь на вдохе, выдавила Лоран. — Пуговицу... И кровь. На твоей руке.
Уголок его рта едва заметно дрогнул:
— Отлично. Значит, зрение вернулось. Ещё один цикл. Вдох... и длинный выдох.
К пятому вдоху бешеный галоп сердца в груди Лоран наконец начал замедляться, переходя в тяжёлые, редкие удары. Чёрные пятна перед глазами отступили, вернув четкость мокрому асфальту переулка внизу и кирпичной кладке стены, но вслед за отступившим приступом тело накрыл такой дикий, колотящий озноб, что у нее застучали зубы, а голые плечи покрылись крупной гусиной кожей.
Незнакомец заметил это мгновенно.
Он поднялся во весь рост, в одно движение сбросил с плеч не смокинг, который лежал на перилах, а висевшую там же поверх пиджака тяжёлую чёрную байкерскую куртку из плотной матовой кожи, и опустил её прямо на плечи Лоран, укутывая её целиком от шеи до бедер.
Куртка была огромной, теплой от его тела и весила как бронежилет.
А затем он шагнул к выступу вентиляционной шахты, взял стоявшую там запечатанную стеклянную бутылку минеральной воды, одним поворотом здоровой кисти сорвал крышку с пластикового кольца и снова опустился перед ней на ступеньку, протягивая бутылку:
— Пей. Мелкими глотками.
Лоран обхватила холодное стекло двумя руками, кутаясь в его пахнущую кожей и кедром куртку, и сделала три глотка. Вода протолкнула вниз последний сухой ком в горле.
Она опустила бутылку на колени и несколько секунд просто сидела на ступеньке, привалившись спиной к стене и глядя на этого странного человека, который устроился на ступеньку ниже, вытянув длинные ноги в черных брюках и положив разбитую правую руку на колено.
К ней возвращалась способность мыслить — а вместе с ней и осознание того, как дико вся эта сцена выглядит со стороны.
Обладательница главной кинонаграды мира сидит на грязной пожарной лестнице в куртке с чужого плеча, с валяющимся на полу «Оскаром», а рядом с ней — мужчина, чье лицо она только сейчас, когда туман в голове рассеялся, наконец узнала.
Нолан Кросс.
Фронтмен Black Horizon. Человек, чьи платиновые рок-альбомы гремели из каждого утюга, а светская хроника слагала легенды о его скверном характере, разбитых в турах гитарах и полном презрении к голливудскому бомонду.
— У вас... рука разбита, — сказала Лоран своим настоящим, низким грудным голосом, ещё слегка осипшим после спазма, и кивнула на его окровавленные костяшки. — Кажется, вам вода и лед сейчас нужнее, чем мне.
Нолан повернул голову и посмотрел на нее с ленивым, изучающим прищуром.
Теперь, когда она больше не умирала у него на глазах, в его взгляде проснулся чисто мужской, острый интерес: он скользнул глазами по её растрепанным тёмным волосам, по бледному лицу с размазанной у ресниц слезой, по огромным глазам и по тому, как она утонула в его кожаной куртке, из-под которой выглядывал белый шелк кутюрного платья.
— Стена в гримёрке оказалась тверже, чем аргументы моего продюсера, — сухо ответил он. — Не бери в голову. Заживет.
Лоран посмотрела на свои босоножки, которые натерли щиколотки в кровь за пять часов церемонии, и, наплевав на остатки этикета, прямо под полой его куртки расстегнула тонкие ремешки, сбросив туфли с ног и поджав замерзшие босые ступни под подол платья.
Нолан проследил за этим движением, и в глубине его тёмных зрачков мелькнула одобрительная искра:
— Давно пора. Никогда не понимал, зачем вы добровольно надеваете эти орудия пыток.
— Затем же, зачем и этот ошейник за два миллиона, — Лоран кивнула на бриллиантовую змею, тускло сверкавшую на железной ступеньке рядом с золотой статуэткой. — Положено по контракту улыбаться и изображать счастье, даже если у тебя пережата сонная артерия.
Нолан взял в пальцы золотую фигурку «Оскара», взвесил её в руке с ироничным видом и поставил вертикально рядом с её бедром.
— Я видел из ложи, как ты его получала полчаса назад, — негромко заметил он. — Со стороны казалось, что это лучший вечер в твоей жизни, Лоран Вейл.
Она горько усмехнулась, сильнее кутаясь в воротник его куртки и пряча подбородок в мягкую кожу:
— На сцене я работаю, мистер Кросс. А лучший вечер закончился в ту минуту, когда я спустилась в зал.
Она замолчала, глядя в тёмный переулок, и вдруг поймала себя на том, что ей совершенно не хочется врать или держать лицо перед этим человеком.
— Спасибо, что не достали телефон, — тихо добавила она. — И что помогли. Там внутри... меня пять минут назад уже сняли на видео, когда я пыталась вырваться и выйти сюда. Завтра утром весь мир будет обсуждать, с чего это я слетела с катушек.
Нолан нахмурился, его взгляд стал жестче:
— И ты поэтому сидишь здесь на бетоне и трясешься? Из-за кучки лицемеров с телефонами, которые через пять минут после твоей победы ищут, где ты оступишься?
— Вы не знаете мою семью и этот город, — ответила Лоран. — Здесь не прощают слабости. Особенно когда твоя фамилия Вейл, и половина зала уверена, что награду тебе купил отец.
Нолан смотрел на нее долго и пристально.
В желтом свете фонаря его лицо больше не казалось пугающим — в нем была какая-то усталая, суровая правда человека, который сам прошел через мясорубку чужих ожиданий и выжил только потому, что научился посылать всех к черту.
— Я видел твой фильм на прошлой неделе в самолете, Вейл, — вдруг сказал он совершенно серьёзно. — «Тихую воду». Та сцена на пирсе под дождем, где ты три минуты молчишь в камеру.
У Лоран удивленно дрогнули ресницы:
— Вы смотрели?
— Смотрел. И если кто-то в том зале вякает, что за такую игру можно заплатить папиными деньгами — можешь смело бить им этим золотым мужиком по башке. Он тяжёлый, килограмма четыре точно есть.
Лоран смотрела на него во все глаза — и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, тихо, хрипло рассмеялась.
Смех вышел коротким, но от него внутри словно окончательно лопнул последний ледяной пузырь страха.
Глаза Нолана при звуке её смеха мгновенно потемнели; его взгляд опустился к её губам, и в воздухе между ними на узкой железной лестнице вдруг повисло что-то плотное, горячее и совсем не похожее на разговор двух случайных знакомых.
— Вы... — начала Лоран, но в этот момент у нее в клатче коротко завибрировал телефон, а в дальний конец переулка с улицы свернули яркие белые фары тяжёлого чёрного внедорожника.
Машина остановилась в двадцати метрах от лестницы. Дверца распахнулась, и на мокрый асфальт вышла высокая женщина в черном тренировочном костюме и кожаной куртке, быстрым, хищным взглядом сканируя подворотню.
Стелла.
Лоран торопливо поднялась со ступеньки, подхватывая одной рукой свои босоножки и злополучное колье, а второй взялась за края кожаной куртки Нолана, намереваясь снять её и вернуть владельцу:
— За мной приехали. Возьмите куртку, я...
Нолан поднялся следом, оказываясь прямо перед ней на узкой площадке — высокий, широкоплечий, заслоняющий собой весь свет фонаря, — и его здоровая левая рука легла поверх её пальцев у ворота куртки, не позволяя расстегнуть молнию.
Прикосновение его горячей ладони к её руке снова высекло под кожей мелкую искру.
— Оставь себе на сегодня, — низко сказал он, глядя ей прямо в глаза сверху вниз. — У тебя зуб на зуб не попадает, а до машины идти по ветру. Потом вернешь.
— Но как я вас найду?..
На губах Нолана появилась медленная, чуть кривая полуулыбка:
— Город маленький, Вейл. Найдемся. А статуэтку свою не забудь, а то уборщики утром сдадут в цветмет.
Он поднял с пола «Оскар», вложил холодный металл в её свободную руку и отступил на полшага в тень верхней площадки, ещё до того, как Стелла быстрым шагом подошла к подножию лестницы:
— Лоран! Ты цела?! Живо в машину!
Лоран спустилась по железным ступенькам босиком, сжимая в одной руке туфли и «Оскар», а другой придерживая на груди чужую кожаную куртку, которая согревала её лучше любого камина.
Уже садясь на заднее сиденье заведенного внедорожника Стеллы, она обернулась.
Площадка пожарной лестницы под желтым фонарем была пуста — только в воздухе над перилами медленно таяло сизое облачко табачного дыма.
За стеной театра официант открыл переписку с редакцией главного таблоида и прикрепил одиннадцатисекундное видео. Палец завис над кнопкой всего на мгновение. Потом он нажал «Отправить».
Глава 3. Цифровой трибунал
В зале Стеллы Дюваль было одно неоспоримое преимущество: никому не было дела до фамилии Вейл. Здесь пахло кожей перчаток, потом и камфорной мазью.
Во вторник, ровно в десять, Лоран вошла в бывший ремонтный ангар в серой толстовке, тёмных леггинсах и огромных очках. Капюшон был натянут до бровей. Ей казалось, что её узнают даже по походке.
Вторую ночь подряд она ворочалась до рассвета, а теперь жалела даже о тех часах, что провела в постели.
Вчера, вопреки советам Стеллы, она открыла комментарии под новостями. К четырём утра холодный кофе закончился, а чужая ненависть — нет.
Её имя превратилось в развлечение для людей, которые не знали о ней ничего.
Миллионы людей, которые никогда не видели её вживую и даже не смотрели «Тихую воду», с упоением обсуждали её лицо на стоп-кадре, ставили ей диагнозы от наркотического психоза до шизофрении, публиковали адреса домов её родителей и соревновались в том, кто придумает более грязную шутку про то, каким именно местом она «заработала» свой «Оскар».
Родители не приехали. Отец прислал сухое сообщение через секретаря, что юристы готовят антикризисный пакет, а мать передала через Хлою одно-единственное предложение: «Передай ей, чтобы не смела высовывать нос из дома и комментировать что-либо до завтрашнего ужина, она и так опозорила нас на десять лет вперед».
В собственном стерильном особняке на холмах Лоран к утру вторника начала задыхаться просто от тишины и вибрации телефона на столе.
И тогда она поехала к единственному человеку в этом городе, которому было глубоко наплевать на «Оскары», фамилию Вейл и тренды Твиттера.
В утреннем зале было почти пусто: только в дальнем углу чернокожий парень-полусредневес с пулеметной скоростью работал по пневматической груше, да гудели под высоким железным потолком промышленные вентиляторы.
Стелла стояла в центре ринга, протирая полотенцем кожаные боксерские лапы.
В коротком черном топе, открывавшем стальной пресс с четкими кубиками, и тайских шортах она выглядела так, будто её отлили из титана. Тонкий белый шрам под левым глазом на смуглой скуле резко выделялся в жёстком верхнем свете ламп.
Увидев крадущуюся вдоль стенки фигуру в капюшоне и очках, Стелла даже не вздохнула — просто бросила полотенце на канаты и протянула открытую ладонь:
— Сюда давай.
Лоран остановилась у края помоста:
— Что именно?
— Телефон. Сейчас.
Лоран нехотя вытащила из кармана толстовки раскаленный от уведомлений смартфон. Экран в этот самый миг снова вспыхнул плашкой очередного таблоида.
Стелла забрала аппарат, не глядя зажала боковую кнопку, выключая его намертво, и с размаху закинула в железный ящик под стойкой администратора, повернув ключ в навесном замке.
— Теперь очки и толстовку долой, бинтуй руки и в ринг, — скомандовала она. — У тебя пять минут на разминку суставов, Вейл. Если я сегодня услышу хоть одно слово про интернет, твою мамочку или кинокритиков — будешь делать сто берпи за каждую жалобу.
Лоран стянула очки, обнаружив под ними запавшие, обведенные темными кругами бессонницы глаза, и попыталась слабо огрызнуться, наматывая эластичный красный бинт на запястье:
— Гуманизм и эмпатия всегда были твоим коньком, Дюваль. Между прочим, меня вчера вечером в вечернем шоу на национальном канале назвали «главным разочарованием генетики со времен падения Римской империи».
— И что? — Стелла надела боксерские лапы, глухо хлопнув ими друг о друга. — Ты с этим согласна?
— Нет!
— Тогда какого хрена ты второй день ходишь с такой спиной, будто несёшь на себе крест за все грехи Голливуда? Залезай в канаты, живо!
Первые пятнадцать минут тренировки превратились в форменное избиение младенцев — причем избивала Лоран саму себя собственной головой.
Она двигалась вяло, ноги в боксерках заплетались, дыхание сбивалось после каждой тройки ударов. Вся её энергия уходила внутрь, в бесконечную мысленную жвачку: перед глазами то и дело всплывали скриншоты статей, перекошенное лицо матери, заискивающий шёпот Хлои в туалете театра «Долби», а поверх всего этого — почему-то тёмные, внимательные глаза незнакомого мужчины на ночной пожарной лестнице и то, как бережно он расстегивал проклятый бриллиантовый замок на её шее.
— Ты сегодня мух отгоняешь или бьешь, Вейл?! — рявкнула Стелла, легко сбивая её ленивый джеб в сторону и тут же обозначая своей лапой жёсткий встречный удар прямо в открытый лоб Лоран, отчего та отшатнулась назад, едва не сев на канаты. — Подбородок к груди! Локти собери! Куда ты пялишься поверх моего плеча?! Там нет папарацци, там кирпичная стена!
— Я устала, Стелла! — сорвалась Лоран, опуская руки в тяжёлых двенадцатиунцовых перчатках и тяжело дыша ртом. По вискам под прилипшими прядями волос катился горячий пот. — Я не спала двое суток! У меня руки как ватные!
Стелла не опустила лапы.
Наоборот — она пошла на нее вперед, шаг за шагом тесня Лоран спиной в глухой угол ринга и буквально запирая её своим корпусом между канатами.
Точно так же, как позавчера вечером её зажали в кольце тел и камер на банкете.
У Лоран мгновенно сработал условный рефлекс: зрачки расширились, дыхание перехватило в районе ключиц, и она инстинктивно попыталась вжаться лопатками в угловую подушку ринга, закрывая лицо перчатками в глухой пассивной защите.
Стелла со всего маху ударила обеими лапами по её блоку — раз, второй, третий! Глухие, пушечные хлопки кожи о кожу гулко разнеслись под сводами ангара, отдаваясь тупой болью в плечах и локтях Лоран.
— Опять зажалась?! — крикнула Стелла ей прямо в лицо через прорезь между перчатками. — Опять ждёшь, когда все закончится и тебе разрешат подышать?! Никто тебе ничего не разрешит в этом городе, Лоран! Посмотри, что ты делаешь всю жизнь: тебя бьют — ты пятишься! На тебя орут — ты задерживаешь дыхание и ищешь дверь на лестницу!
— Пусти меня из угла! — голос Лоран зазвенел от проснувшейся злости и клаустрофобии; воздух в лёгких снова начал заканчиваться.
— Сама выйди! — Стелла нанесла ещё один тяжёлый удар по её защите, вжимая её в канаты. — Твоя мать двадцать восемь лет учила тебя быть хорошей, вежливой девочкой, которая не смеет показать зубы! Вот поэтому твое тело и включает панические атаки, Вейл! Паника — это твоя невыпущенная наружу ярость, которую ты жрешь ложками и направляешь против самой себя! Ты не слабая, ты просто боишься разозлиться по-настоящему!
— Я не боюсь!
— Боишься! Ты даже сейчас боишься ударить меня в полную силу, чтобы не показаться некрасивой и агрессивной! Ну же, вспомни, как тебя назвали в интернете! Вспомни лицо своей подружки Хлои на том видео! Вспомни, как твой папаша вчера велел тебе заткнуться! Вытащи эту злость из живота и пробей себе дорогу из угла через меня, мать твою!
Слова Стеллы упали на открытую рану как плеснутый из канистры бензин.
Перед глазами Лоран на долю секунды полыхнуло красным.
Исчез страх. Исчезла усталость.
Из самой глубины живота — оттуда, где годами копились проглоченные слёзы, унизительные кастинги, холодные взгляды матери и вчерашнее отчаяние перед экраном ноутбука, — вдруг поднялась такая густая, первобытная, слепая волна бешенства, какой она не испытывала никогда в жизни.
Лоран не стала пятиться.
С коротким, хриплым, совсем не женским рыком на выдохе она резко нырнула под выставленную руку Стеллы, развернула бедро и плечо и вложила весь вес своего тела в сокрушительную серию: левый сбоку в корпус — правый прямой — и страшный по силе левый апперкот снизу точно в центр подставленной лапы тренера!
Удар вышел таким жёстким и хлестким, что звук хлопка напомнил пистолетный выстрел, а саму Стеллу на полшага отбросило назад к центру ринга.
— Ещё! — азартно заорала Стелла, мгновенно поднимая лапы и сверкая глазами. — Не останавливайся! Гони меня к канатам! Дыши на каждый удар!
Лоран пошла вперед.
Она больше не думала о технике и о том, как выглядит со стороны.
Бам! Бам! Бам!
Каждый удар вышибал из её груди по куску той черной, липкой слизи, которой её пытались залить последние двое суток. Она била двойками, тройками, добавляла жёсткие удары коленями в корпус, когда Стелла переходила в клинч, выкрикивала воздух с каждым выпадом, пока мир вокруг не сузился до кожаных мишеней перед глазами и огня в собственных мышцах.
Когда через три бесконечных раунда без перерыва пронзительно зазвенел гонг таймера и Стелла скомандовала «Стоп!», Лоран рухнула на колени прямо посреди синего настила ринга.
Грудь ходила ходуном, футболка под сброшенной ещё в первом раунде толстовкой промокла насквозь, волосы превратились в мокрые сосульки, облепившие пылающее лицо, а руки в перчатках мелко дрожали от полного мышечного отказа.
Но внутри — впервые с вечера воскресенья — стояла кристальная, звенящая, вымытая до блеска тишина.
Стелла подошла к ней, одним движением расстегнула липучки на её перчатках, стащила их и протянула бутылку холодной воды с электролитами.
Лоран сделала несколько жадных глотков, обливаясь водой по подбородку и шее, и посмотрела на подругу снизу вверх:
— Ты садистка, Дюваль.
— Я лучший психотерапевт в этом штате, и беру в три раза дешевле, — Стелла впервые за утро скупо улыбнулась уголком губ, протягивая ей руку и рывком поднимая с колен. — Чувствуешь разницу? Когда ты дерешься, у тебя не остаётся времени задыхаться. Запомни это состояние мышечной памятью, Вейл. Завтра у твоих родителей и в четверг на балу в музее оно тебе понадобится.
Полчаса спустя они сидели в маленькой тренерской комнате за закрытой дверью, пахнущей свежесваренным кофе и кожаной обивкой старого дивана.
Лоран, принявшая обжигающе горячий душ и переодевшаяся в чистую чёрную футболку и джинсы, сидела с ногами в глубоком кресле, прижимая к губам кружку с зеленым чаем, и впервые за два дня чувствовала настоящий голод, уплетая принесенный Стеллой сэндвич с индейкой.
Стелла сидела за металлическим столом напротив, закинув ногу в армейском ботинке на открытый ящик, и внимательно слушала, как Лоран рассказывает подробности воскресного вечера — про разговор в туалете театра «Долби», про то, как Хлоя вцепилась ей в локоть под камерами, и про звонок матери с требованием явиться на семейный суд завтра вечером.
Когда Лоран закончила, лицо Стеллы было мрачнее грозовой тучи.
— Значит, белые туфли с красной подошвой и сумочка из золотой змеи, — медленно повторила тренер, катая по столу тяжёлую металлическую ручку. — Лоран, я не люблю лезть в твои сентиментальные привязанности, но я работаю в безопасности десять лет. Случайных официантов с профессионально выставленным ракурсом съёмки в закрытых VIP-зонах «Оскара» не бывает.
Лоран опустила взгляд в кружку:
— Ты думаешь, Хлоя специально вывела меня под камеру? Стелла, мы дружим со школы. Я оплачивала лечение её матери...
— Люди продают друзей и за меньшее, чем место под солнцем в Голливуде, особенно когда десять лет ходят за твоей спиной и носят за тобой шлейф платья, — жестко отрезала Стелла. — Я не говорю рубить сплеча без доказательств. Я говорю: перестань давать людям доступ к своему горлу только потому, что у них давно есть ключи от твоего дома. С сегодняшнего дня при Хлое — ни слова о твоих реальных планах, деньгах и слабых местах. Проверь её молчанием.
Лоран медленно кивнула. Где-то глубоко внутри она и сама уже знала, что Стелла права, — просто признать это вслух означало окончательно согласиться с тем, что последние годы она жила в декорациях из картона.
Стелла перевела взгляд на тёмную мужскую байкерскую куртку из тяжелой кожи, которая висела на вешалке у двери тренерской — Лоран привезла её с собой из дома в чехле, так и не зная, куда деть чужую вещь после воскресной ночи.
— А теперь расскажи мне про второго персонажа с пожарной лестницы, — прищурилась Стелла. — Того самого, с разбитыми костяшками, который одел тебя в кожу за пять тысяч баксов и свалил до моего приезда. Ты знаешь, кто это был?
У Лоран почему-то мгновенно потеплели уши, хотя в комнате работал кондиционер.
Она отставила кружку на стол и невольно посмотрела на куртку.
Позавчера в темноте переулка, сквозь слёзы и удушье, она даже не пыталась сопоставить его лицо с обложками журналов — для нее он был просто высоким, опасным и странно спокойным мужчиной с низким хриплым голосом, который дал ей воды и не позволил упасть.
Но вчера утром, когда она в миллионный раз прокручивала в памяти каждую секунду той ночи и вспомнила контур черной татуировки у его распахнутого ворота и тембр голоса, до нее наконец дошло, с кем именно она делила ступеньку чёрного хода.
— Нолан Кросс, — сказала Лоран.
Стелла замерла с чашкой кофе на полпути ко рту, а затем медленно опустила её на стол:
— Тот самый Кросс? Солист Black Horizon, который в прошлом году послал совет директоров «Грэмми» в прямом эфире и разнес бар в Лондоне?
— На лестнице он ничего не разносил, — неожиданно для самой себя защитила его Лоран. — Кроме собственной руки о стену до моего прихода. Он просто... помог мне расстегнуть колье, принес воды и сидел рядом, пока я не начала нормально дышать. И никому ничего не рассказал. Если бы он хотел хайпа или денег, вчера утром во всех газетах уже было бы интервью о том, как он откачивал сумасшедшую Лоран Вейл у мусорных баков.
Стелла смотрела на подругу долгим, пристальным взглядом, от которого Лоран стало не по себе.
— И чего ты так покраснела, Вейл? — подозрительно спросила она.
— Я не покраснела! Мне жарко после ринга! — Лоран вскочила с кресла, подходя к вешалке и зачем-то проводя пальцами по прохладной, шершавой коже рукава его куртки. От ткани до сих пор едва уловимо пахло терпким кедром, ночным ветром и дымом. — Просто... это было странно, понимаешь? В зале сидели пятьсот человек, которые клялись мне в любви со сцены, мои родители, моя лучшая подруга — и мне не с кем было даже вдохнуть. А на грязной лестнице совершенно чужой человек, которого пресса считает главным плохим парнем индустрии, посмотрел на меня так, будто я имею полное право бояться и плакать, и не потребовал ничего взамен.
Стелла поднялась из-за стола, подошла к ней и положила тяжёлую ладонь на плечо Лоран:
— Иногда чужие оказываются чище своих, Лоран. Если пересечешься с ним на четверговом балу в музее — вернешь куртку и скажешь спасибо. Но голову не теряй: парни из его мира сами живут на пороховой бочке, а у нас сейчас своей войны выше крыши.
Она открыла железный ящик и достала оттуда выключенный телефон Лоран:
— Держи. Включать разрешаю на десять минут в день — только для связи с агентом и со мной. Завтра вечером едешь к родителям на ужин, слушаешь, что они от тебя хотят, и помнишь главное правило ринга: ноги на ширине плеч, дыхание в живот, и ни одна тварь больше не загоняет тебя в угол без сдачи. Поняла?
Лоран взяла холодный телефон, посмотрела на своё отражение в темном стекле экрана — с раскрасневшимися после боя скулами, прямой спиной и новым, твердым блеском в глазах — и сжала кулак, ощущая приятную боль в сбитых на лапах костяшках.

