Собрание рассказов: Мрачные истории

Он хотел домой.

Не в эту квартиру, где каждый предмет напоминал о попытке начать заново, а туда, где его знали задолго до операции. Туда, где ему не нужно было объяснять, почему он слаб, почему боится, почему не может подняться с постели.

Туда, где он мог снова быть сыном. Феликс нащупал телефон под одеялом. Экран расплывался перед глазами. Он несколько раз промахнулся по контактам, прежде чем нашёл нужное имя.

Мама.

Он нажал вызов. Гудки тянулись бесконечно долго.

— Алло? - наконец раздался знакомый голос.

Феликс открыл рот, но вместо слов вырвался только слабый, болезненный вдох.

— Феликс? Это ты?

Он прижал телефон к уху обеими руками.

— Мам…

Одного слова оказалось достаточно, чтобы голос сломался.

— Милый? Что случилось? Ты почему так говоришь?

Он попытался ответить, но зубы стучали, и речь распадалась на отдельные звуки.

— Мне плохо.

На том конце стало тихо.

— Ты заболел? У тебя температура? Феликс, ты дома один?

— Да.

— Ты вызвал врача?

Он закрыл глаза.

— Я пытался.

— Что значит «пытался»?

— Они… не приняли меня.

— Кто не принял? Где ты был?

— В клинике.

Мать заговорила быстрее, испуганно, почти сердито. Спрашивала, что случилось, почему он не позвонил раньше, что ему сказали врачи. Феликс слышал её, но не мог удержать вопросы в памяти. Они скользили мимо, не оставляя после себя смысла.

Он попытался приподняться, и голова отозвалась такой болью, что он застонал.

— Феликс! Что с тобой?

— Я хочу домой.

Слова прозвучали совсем тихо.

— Что, милый?

— Я хочу к вам приехать.

Мать замолчала.

— Конечно, приезжай. Когда сможешь. Мы тебя ждём.

— Нет… - Он сглотнул, пытаясь подавить дрожь. - Я не могу. Мне очень плохо.

Голос матери изменился.

— Феликс, послушай меня. Ты сейчас никуда не поедешь один. Скажи, где болит. Ты можешь встать? Ты меня слышишь?

— Мам, пожалуйста.

— Я здесь, милый. Я здесь.

Он не помнил, когда в последний раз слышал в её голосе такую беспомощность.

— Я хочу к вам, - повторил он. - Я больше не хочу здесь оставаться.

Мать что-то сказала, но он не разобрал слов. Голос стал далёким, словно телефон лежал на другом конце длинного коридора. Феликс попытался крепче прижать его к уху, но рука соскользнула.

Последним, что он услышал, стало собственное имя - голос матери звал его обратно. Потом сознание погасло.

Телефон остался лежать рядом с его лицом, всё ещё соединяя две квартиры, две жизни, два мира, между которыми внезапно пролегло слишком большое расстояние.

На экране всё ещё шёл вызов.

А в тишине спальни, среди сбившихся простыней и остывающего воздуха, Феликс лежал неподвижно, с высокой температурой и воспалённым швом у основания черепа.

Его тело продолжало бороться. Но никто не мог сказать, за что именно оно боролось - за него или против него.

Глава VII. Дом, в котором его больше не ждали

Такси остановилось у родительского дома ближе к вечеру.

Дождь шёл с самого утра - мелкий, холодный, почти невидимый в сером воздухе. Он оставлял на стекле тонкие извилистые дорожки, размывал очертания деревьев и превращал знакомую улицу в акварель, тронутую мокрой кистью.

Феликс смотрел на дом.

Он знал каждый его угол: низкую каменную ограду, потемневшие от дождя ступени, старую яблоню возле забора, ветви которой за долгие годы почти достали до крыши гаража. За одним из окон горел свет. Тёплый, жёлтый, домашний.

Когда-то ему казалось, что этот свет способен вернуть на место всё, что в его жизни пошло не так.

Теперь он не был уверен, что сумеет даже дойти до двери.

Он не помнил, как добрался до машины.

После того как мать перестала разбирать его слова и начала звать его по имени, он, кажется, ненадолго пришёл в себя. Потом был телефонный разговор, обрывки объяснений, вызов такси. Водителю он назвал адрес родителей, несколько раз повторив название улицы, чтобы не ошибиться.

Всё остальное распалось на отдельные фрагменты: свет фонарей, собственные пальцы на коленях, глухой шум двигателя и боль, тяжело перекатывавшаяся внутри черепа.

Боль становилась невыносимой.

Он принял обезболивающее ещё дома. Когда облегчения не наступило, выпил ещё. Потом снова потянулся к упаковке, уже не пытаясь разобраться, сколько таблеток проглотил и сколько времени прошло с предыдущего приёма. Ему казалось, что он действует разумно: уменьшить боль, добраться до родителей, объяснить случившееся, а затем лечь и наконец перестать бороться.

Он цеплялся за эту последовательность, как за инструкцию, оставшуюся от прежней жизни.

Сделать одно. Потом другое. Не думать обо всём сразу.

Теперь ощущения словно отодвинулись от него на расстояние вытянутой руки. Боль не исчезла - лишь потеряла чёткие очертания, превратившись в тяжёлый гул. Мысли двигались медленно и расползались, стоило попытаться удержать их вместе. Во рту пересохло, подступала тошнота, а тело казалось одновременно невесомым и непослушным.

Но он доехал. Этого ему казалось достаточно.

— Приехали, - сообщил водитель.

Феликс несколько секунд смотрел на него, прежде чем понял, что от него ждут ответа. Затем кивнул и потянулся за кошельком.

Пальцы не сразу справились с застёжкой. Он смотрел, как они неловко перебирают кожу и металл, будто наблюдал за чужой рукой, пытающейся выполнить простое действие. Наконец кошелёк открылся.

— Вам помочь? - спросил водитель, обернувшись.

— Нет, спасибо.

Ответ прозвучал автоматически. Феликс даже попытался улыбнуться, но не был уверен, что получилось.

Он расплатился и открыл дверь.

Холодный воздух ударил в лицо. Феликс поставил трость на мокрый асфальт, перенёс на неё вес и осторожно повернулся к выходу. Ноги слушались хуже, чем утром. Он не мог понять, дело ли в слабости, лихорадке или таблетках, притупивших не только боль, но и ощущение собственного тела.

Колени дрогнули.

На мгновение земля словно накренилась, и дом поплыл перед глазами. Феликс вцепился в рукоять трости, удерживая равновесие. Подождал, пока изображение снова обретёт резкость, и заставил себя выпрямиться.

У входа уже стояли родители.

Мать заметила такси первой. Она быстро спустилась с крыльца, на ходу накидывая пальто на плечи. Отец шёл следом, медленнее, с тем напряжённым выражением лица, которое Феликс помнил с детства: так Мартин выглядел, когда пытался скрыть беспокойство за внешним спокойствием.

Анна направилась к задней двери автомобиля.

— Осторожно, милый. Сейчас мы тебя…

Она распахнула дверь и замолчала.

Феликс как раз переставлял трость, готовясь подняться. Одной рукой он держался за дверной проём, другой опирался на рукоять, медленно вытаскивая ноги из салона. Движения были неловкими, скупыми, словно каждое требовало отдельного решения: поставить ступню, перенести вес, подтянуть вторую ногу. Не торопиться.

Он справлялся сам. Мать смотрела на него, но, казалось, не могла понять увиденного.

Её взгляд скользнул по тонким ногам, по трости, по узким плечам под мокрым пальто. Задержался на руках, которые выглядели слишком молодыми и худыми для мужчины, чьё лицо она знала почти полвека. Потом поднялся выше - к знакомым чертам, седине у висков, морщинам возле глаз.

К лицу сына.

Тому самому лицу, которое она столько раз представляла, когда звонила ему и не получала ответа.

— Феликс?..

Он выпрямился настолько, насколько позволяли силы.

— Привет, мам.

Анна отступила на полшага.

На её лице сменилось несколько выражений, и ни одно не успело задержаться достаточно долго, чтобы стать понятным. Сначала - облегчение оттого, что сын действительно приехал. Потом удивление. Затем растерянность, постепенно перераставшая в испуг.

Она снова посмотрела на его тело, словно надеялась, что при втором взгляде всё станет на свои места.

— Ты… ты сам вышел?

Феликс слабо улыбнулся.

— Как видишь.

— Но как? - Она оглянулась на отца, будто он мог объяснить то, чему она сама не находила объяснения. - Тебе помогли? Врач сказал, что это возможно? Это реабилитация? Они восстановили движения?

Вопросы посыпались один за другим. Анна говорила быстро, сбиваясь и не дожидаясь ответов.

— Ты можешь ходить? Давно? Почему ты не сказал? Почему не предупредил, что приедешь? Мы бы встретили тебя, мы бы…

Она замолчала.

Наверное, она хотела сказать: «Мы бы подготовились». Или: «Мы бы знали, что делать». Но к чему можно подготовиться, если собственный сын возвращается домой с прежним лицом и чужим телом?

Феликс отвёл взгляд.

Он представлял себе эту встречу по дороге. Думал, что мать заплачет, отец растеряется, а потом они обнимут его - крепко, неловко, по-настоящему. Он объяснит всё, насколько сможет. Они зададут вопросы, на которые у него, возможно, не будет ответов. Но сначала будут рады, что он снова может стоять перед ними, что ему больше не нужно оставаться одному со своей беспомощностью.

Он не предусмотрел, что радость тоже может испугаться.

Мартин подошёл ближе.

Он не стал задавать вопросов. Просто протянул руку, привычным движением собираясь поддержать сына за плечо - так, как поддерживал его после долгих прогулок в детстве, когда Феликс уставал и начинал отставать.

Ладонь легла на плечо. Отец нахмурился.

Под мокрой тканью ощущалась непривычная узость. Кость, сухая и выступающая, почти не прикрытая мышцами. Плечо оказалось настолько худым, что рука Мартина невольно сдвинулась ниже, словно он боялся причинить боль одним прикосновением.

Он знал тело сына.

Знал ширину его плеч, вес, привычную осанку. Помнил, как Феликс в юности сутулился над книгами, как в зрелости расправил плечи, как с годами стал двигаться немного медленнее, но никогда не казался хрупким. Отец мог бы узнать его по походке, по наклону головы, по тому, как он переносил вес с одной ноги на другую.

Но тело под его рукой не совпадало с воспоминанием.

Оно было слишком лёгким. Слишком тонким. В нём не хватало той тяжести, к которой Мартин привык за десятилетия.

Словно перед ним стоял человек, которому ещё предстояло вырасти в сына, чьё лицо он видел.

Мартин медленно убрал руку.

— Что с тобой сделали? - спросил он.

Он произнёс это негромко, почти без выражения. Но Анна сразу перестала говорить.

Феликс посмотрел на отца.

Вопрос был простым. Настолько простым, что ответить на него, казалось бы, не составляло труда. Рассказать о клинике, о докторе Гримме, об операции, которая вернула ему возможность ходить. Объяснить, что это не чудо и не ошибка восприятия, что всё происходящее имеет медицинское название, договор, подписи и людей, утверждающих, будто они знают, что делают.

Но за каждым объяснением скрывалось другое.

Что его тело принадлежало семнадцатилетнему юноше. Что он не знал, был ли тот мёртв, когда его голову отделили от тела. Что где-то в клинике, среди приборов и трубок, возможно, продолжал существовать человек, чьё тело теперь носил Феликс.

И что ни один из этих фактов не становился менее страшным оттого, что он снова мог ходить.

— Пап, я всё объясню.

— Тогда объясни.

Мартин не повысил голос. От этого стало только хуже.

Феликс попытался сделать шаг к крыльцу. Трость скользнула по мокрой плитке, и отец тут же подхватил его под локоть.

Феликс напрягся, инстинктивно пытаясь удержаться самостоятельно. Привычка быть независимым оказалась сильнее здравого смысла: даже сейчас, когда ноги подводили его, он не хотел, чтобы его снова поддерживали, направляли, решали за него, способен ли он сделать следующий шаг.

Но сил спорить с собственной гордостью не осталось.

Он позволил отцу удержать себя.

— Пойдёмте внутрь, - попросил он. - Пожалуйста.

В этом слове оказалось больше усталости, чем он собирался показать.

Анна словно очнулась.

— Конечно. Конечно, милый. Ты весь промок. Тебе нужно согреться. Я приготовлю чай, что-нибудь поесть. Ты, наверное, голодный…

Она говорила слишком быстро, цепляясь за привычные действия: пальто, полотенце, чайник, еда. Всё то, что мать могла сделать, когда не знала, как помочь иначе.

Если согреть сына, усадить его за стол, накормить, возможно, происходящее снова станет чем-то понятным. Возможно, достаточно будет дать ему отдохнуть, а утром он объяснит всё так, что у неё перестанут дрожать руки.

Феликс позволил ей взять себя за свободную руку.

Вместе они медленно поднялись по ступеням. Отец держал его под локоть, мать - за ладонь. Их прикосновения были осторожными, почти робкими, словно они боялись, что сын рассыплется от неловкого движения.

Когда-то эти руки помогали ему учиться ходить.

Теперь они снова вели его к дому.

И всё же что-то изменилось. Феликс чувствовал это в паузах между словами, в том, как мать избегала смотреть на его ноги, как отец то и дело бросал взгляд на его плечи. Они поддерживали его, потому что боялись, что он упадёт. Но, возможно, ещё и потому, что не знали, как иначе прикоснуться к человеку, который был их сыном - и одновременно выглядел незнакомцем.

Феликс не смотрел на дом.

Он боялся, что, увидев знакомые окна, старую входную дверь и кусты у крыльца, не выдержит ещё до того, как переступит порог.

За дверью пахло деревом, влажной шерстью и чем-то тёплым, едва уловимым - то ли супом, то ли травяным чаем. Этот запах Феликс помнил с детства: запах дома, куда можно было вернуться после любой неудачи, где его знали раньше, чем он научился объяснять себя словами.

Феликс задержался на пороге.

Он вдруг понял, что больше всего боится не вопросов отца и не испуганного взгляда матери. Он боялся, что они впустят его внутрь, накормят, уложат в его старую комнату - и всё равно не смогут принять то, что увидят утром.

Что под знакомым лицом останется чужое тело.

И что дом, в котором его всегда ждали, уже не знает, кого именно он привёл обратно.

Внутри пахло корицей, деревом и чем-то печёным.

Запах ударил по памяти неожиданно сильно. Феликс знал каждый его оттенок: корицу мать добавляла в яблочный пирог, древесным лаком пахли перила лестницы, а из кухни тянуло ванилью, когда Анна пекла к Рождеству. На стене по-прежнему висели фотографии в светлых рамках. На полке стояли книги, которые отец всё собирался разобрать. У входа лежал тот же коврик, который Феликс помнил с детства.

Дом сохранил всё.

Кроме уверенности, с которой он когда-то входил сюда, не задумываясь, кем его увидят.

— Садись, - сказала мать.

Она подвела его к дивану и убрала с подушки плед. Феликс опустился осторожно, придерживаясь за подлокотник. Едва он сел, тело словно лишилось последних сил. Он положил трость рядом, опустил ладони на колени и попытался выровнять дыхание.

Мартин остался стоять.

Анна метнулась на кухню, вернулась с водой, снова ушла за полотенцем, хотя Феликс не успел даже выпить. Она поправляла подушки, убирала со стола ненужную газету, спрашивала, не холодно ли ему, не болит ли что-нибудь, не нужно ли вызвать врача.

Каждый вопрос становился ещё одним камнем, который ему приходилось удерживать, прежде чем ответить.

— Мам, сядь, пожалуйста.

Она остановилась.

— Что?

— Просто сядь.

Анна медленно опустилась в кресло напротив.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Феликс пытался подобрать слова, но в голове стоял гул. Его подташнивало, сердце стучало где-то слишком высоко, почти в горле. Если он слишком долго не моргал, лицо матери начинало расплываться.

— Ты нас напугал, - сказала она. - Ты позвонил и говорил так, будто умираешь. Мы не знали, что делать. Я хотела отправить за тобой машину, но ты уже не отвечал. А теперь ты приезжаешь сюда и…

Она запнулась, снова посмотрела на его ноги.

— Ты ходишь.

Феликс опустил глаза.

— Да.

— Как?

Он не ответил.

— Феликс, что произошло в клинике? - спросил отец.

Мартин наконец сел, но не рядом с ним, а в кресло у окна. Между ними остался низкий столик, на котором стоял стакан воды. Отец держал спину прямо и смотрел на сына так, как смотрел на него в те редкие минуты, когда не позволял уклониться от ответа.

Феликс знал этот взгляд.

В детстве он выдерживал его несколько секунд, а потом признавался, что разбил вазу, прогулял урок или соврал о плохой оценке. Повзрослев, он научился говорить убедительно, объяснять свои решения и скрывать сомнения. Но перед отцом всё это по-прежнему работало плохо.

— Я должен вам кое-что рассказать, - произнёс он.

— Мы слушаем, - ответил Мартин.

Феликс потёр лицо ладонями.

Феликс представлял эту встречу иначе. Думал, что родители увидят его на ногах и сначала обрадуются. Конечно, удивятся, станут задавать вопросы, но потом он объяснит, какой невероятный шанс ему предложили. Расскажет о Гримме, об операции, о том, как впервые за долгое время смог пошевелить пальцами, встать, сделать шаг.

Возможно, родители испугаются. Но они ведь любили его. Они всегда хотели, чтобы он жил.

Он не учёл, что любовь тоже может испугаться.

— После аварии врачи сказали, что я больше не смогу двигаться. По крайней мере, как раньше. Повреждение было слишком серьёзным. Я проходил лечение, реабилитацию, пробовал разные методы. Ничего не помогало.

— Мы знаем, - тихо сказала Анна. - Мы были с тобой.

— Я знаю.

— Тогда к чему ты ведёшь?

Феликс посмотрел на неё.

— Я не хотел оставаться в том состоянии.

Мать нахмурилась.

— Никто не хотел, чтобы ты оставался в нём.

— Я не мог самостоятельно одеваться. Не мог встать с кровати. Не мог даже повернуться, когда затекала спина. Я зависел от чужой помощи во всём. И каждый день был похож на предыдущий. Я не видел, что может измениться.

— Но мы помогали тебе, - сказала Анна. - Мы бы продолжали помогать. Сколько бы понадобилось.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто был один?

Он не нашёл ответа, который не прозвучал бы обвинением.

Потому что в самые тяжёлые ночи одиночество не измерялось количеством людей в комнате. Потому что он любил родителей и не хотел, чтобы они видели, как сильно он ненавидит собственную беспомощность. Потому что каждое доброе слово напоминало ему, насколько многое он теперь не мог сделать сам.

Он не хотел, чтобы они чувствовали себя виноватыми. Но и притворяться, будто их любви было достаточно, чтобы заглушить всё остальное, больше не мог.

Объяснить это сейчас было невозможно.

— Я не справился, - сказал он наконец. - Не смог смириться.

Мартин отвёл взгляд к окну.

— И что же ты сделал?

Феликс сглотнул.

— Я нашёл хирурга. Северина Гримма. Он предложил экспериментальную операцию.

— Какую операцию?

Феликс почувствовал, что больше не может откладывать.

Он расстегнул воротник рубашки. Пальцы дрожали, несколько пуговиц не поддавались, и ему пришлось помогать себе другой рукой. Затем он отодвинул ткань и осторожно снял шарф, которым обычно скрывал послеоперационный рубец.

На шее открылась неровная линия шрама, уходившая к основанию черепа.

Мать побледнела.

— Господи…

Отец наклонился вперёд.

Феликс повернулся чуть боком, показывая линию соединения. Воспаление немного спало после того, как он снял повязку, но кожа оставалась красной и болезненной. По ней тянулись следы хирургических разрезов, участки рубцовой ткани и неровные линии заживления.

Мартин долго смотрел на шов.

— Что это?

Феликс заставил себя встретиться с ним взглядом.

— Мне пересадили голову.

Слова упали в комнату и остались там.

Анна не сразу поняла их смысл.

Она смотрела на рубец, потом на лицо сына, потом снова на рубец. Её губы беззвучно шевельнулись. Казалось, она пыталась найти другое объяснение - менее страшное, более понятное, такое, которое позволило бы не верить услышанному.

— Что?..

— Гримм перенёс мою голову на тело другого человека. На тело семнадцатилетнего парня.

Мать резко встала.

— Нет.

Феликс закрыл глаза.

— Мам…

— Нет, Феликс. Нет. Что ты говоришь?

— Я говорю правду.

— Это невозможно!

— Я знаю, как это звучит.

— Нет, ты не знаешь! - Голос Анны сорвался. - Ты не можешь знать, что ты сейчас говоришь! Ты пришёл сюда с чужим телом, показываешь мне эти… эти шрамы и говоришь, что какой-то человек пересадил тебе голову?!

Она прижала ладонь ко рту.

Мартин не двигался. Его лицо стало неподвижным, почти каменным, но в глазах появилось выражение, которого Феликс прежде не видел: не гнев и не растерянность, а медленное осознание чего-то настолько страшного, что разум отказывался вместить это целиком.

— Чьё тело? - спросил он.

— Элиаса. Ему было семнадцать.

— Семнадцать…

Отец повторил это слово, словно оно могло объяснить всё остальное.

— Ты знал, что это тело принадлежало еще живому человеку?

— Да.

— И всё равно согласился?

Феликс стиснул пальцы.

— Да.

Мартин откинулся в кресле. Он провёл ладонью по лицу, задержал её у рта, затем медленно опустил.

— А что стало с мальчиком?

— Его голову поддерживают отдельно. Гримм говорил, что сохраняет жизнеспособность тканей. Больше я ничего не знаю.

— Его голову поддерживают отдельно, - повторил отец.

На этот раз в его голосе прозвучало отвращение.

Анна отшатнулась от сына, словно только теперь увидела его по-настоящему. Она смотрела на его лицо - то самое, которое помнила с первых минут его жизни, - и не могла совместить его с худым телом, на котором оно теперь находилось.

— Ты позволил ему сделать это с собой? - прошептала она.

Феликс хотел ответить, что всё было не так просто. Что он не знал, насколько далеко зашёл Гримм. Что операцию представили как медицинский прорыв, как последний шанс. Что ему не рассказали всей правды о том, что будет с Элиасом после вмешательства.

Но все эти объяснения сейчас звучали бы как попытка уклониться от ответственности.

— Я согласился, - сказал он. - Я хотел снова ходить.

Анна покачала головой.

— Нет…

Слёзы выступили у неё на глазах. Она опустилась обратно в кресло, но тут же поднялась снова, словно не могла вынести даже мысли о том, чтобы сидеть рядом с ним.

— Наш сын никогда бы так не поступил.

Феликс замер. Он услышал каждое слово отчётливо, несмотря на гул в голове.

— Что?

— Ты слышал меня.

— Мам, я…

— Нет! - Она вытерла щёки обеими руками, но слёзы продолжали течь. - Я не знаю, кто сидит передо мной. Я смотрю на твоё лицо, слышу твой голос, а ты рассказываешь мне, что отдал себя этому… этому ужасу. Что согласился на такое, потому что не мог больше терпеть собственную жизнь!

— Я не хотел никому навредить.

— Но ты сделал это!

Она указала на его тело и тут же закрыла лицо ладонями, словно не могла вынести даже вида собственной руки, направленной на сына.

— Господи, Феликс. Господи, что ты натворил?

Он попытался встать.

— Пожалуйста, не кричи.

— А как мне говорить?! - Анна плакала уже открыто, тяжело, с надрывом, который Феликс слышал лишь однажды - в день похорон бабушки. - Как мне на это смотреть? Как мне принять, что мой сын решил: чужое тело можно использовать, если ему самому плохо? Ты ведь знал, что это другой человек! Знал, что у него была своя жизнь, свои родители, своё будущее!