Собрание рассказов: Мрачные истории

Феликс медленно отнял телефон от уха.

— Вы сейчас серьёзно?

Но медсестра уже попрощалась. Он снова набрал номер. На этот раз вызов перенаправили на голосовую почту. Феликс смотрел на экран, пока буквы не начали расплываться.

Живите полноценной жизнью.

Ему хотелось рассмеяться. Или закричать. Вместо этого он прижал платок к носу и заставил себя дышать через рот.

За дверью ресторана продолжался вечер. Люди ели, разговаривали, поднимали бокалы. Клара, вероятно, всё ещё стояла у их столика, пытаясь понять, что произошло.

Он должен был вернуться к ней.

Объяснить, что это просто осложнение, что клиника контролирует ситуацию, что через несколько минут ему станет лучше.

Но впервые за два месяца Феликс не мог заставить себя поверить собственным словам.

В клинику он приехал на следующее утро.

Ночью кровотечение прекратилось, однако слабость не исчезла. Феликс почти не спал: стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором возникала белая салфетка, испачканная кровью, а следом - голос медсестры, равнодушно обещавший ему полноценную жизнь.

Кларе он написал, что ему стало плохо и он был вынужден уехать. Она ответила почти сразу, спросила, добрался ли он домой и нужна ли ему помощь. Он поблагодарил её, заверил, что ему уже лучше, и пообещал объяснить всё при встрече.

Обещание осталось невыполненным.

Утром Феликс принял препараты, оделся и поехал в клинику.

Здание встретило его прежним безупречным спокойствием. Светлые стены, стеклянные двери, запах антисептика, сотрудники, двигавшиеся по коридорам с точностью часового механизма. Здесь ничего не изменилось. Даже стойка регистрации блестела так же, как в день его выписки.

Феликс подошёл к администратору.

— Мне нужно увидеть доктора Гримма.

Женщина открыла электронную карту.

— У вас назначен плановый осмотр через девять дней.

— Я знаю. Мне нужен срочный приём.

— Я могу записать вас на ближайшее свободное время.

— У меня были приступы слабости, нарушения зрения и кровотечение. Я звонил вчера вечером.

Она просмотрела записи.

— Ваше обращение зарегистрировано. Врач ознакомится с ним.

— Когда?

— Как только появится возможность.

— Я приехал лично.

— Я понимаю, господин Райхт.

Её голос оставался вежливым. В этом и заключалась проблема: она не спорила, не отказывала прямо, не давала повода повысить голос. Она просто превращала каждое его требование в очередную строку, которую можно было отложить до удобного момента.

— Позвоните доктору, - потребовал Феликс. - Скажите, что я нахожусь в клинике и не уйду, пока не поговорю с ним.

Администратор подняла на него взгляд.

— Доктор Гримм проводит сложную операцию. Я не могу прерывать его без разрешения руководителя отделения.

— Тогда позовите руководителя.

— Боюсь, он тоже занят.

Феликс почувствовал, как напряглись пальцы.

— Это клиника или закрытый клуб?

Женщина промолчала. Он ждал почти час.

За это время мимо прошли несколько медсестёр, санитар с тележкой оборудования, мужчина в белом халате, которого Феликс прежде видел на реабилитации. Никто не остановился. Никто не подошёл. Дважды администратор кому-то звонила, прикрывая микрофон ладонью, но каждый раз возвращалась с одной и той же фразой: доктор занят.

Наконец Феликс потребовал распечатку последних результатов обследования и копии назначений.

На это ушло ещё двадцать минут.

Ему выдали часть документов, объяснив, что остальные материалы необходимо запросить официально. В выписке стояли привычные формулировки: состояние после экспериментального вмешательства, динамическое наблюдение, медикаментозная терапия, контроль лабораторных показателей.

Ни слова о том, почему у него темнело в глазах. Ни объяснения кровотечения. Ни даже предположения, которое можно было бы проверить у независимого специалиста.

Феликс сложил бумаги в папку.

— Передайте доктору, что я был здесь.

— Разумеется.

— И что в следующий раз я не стану ждать в коридоре.

Администратор слегка кивнула.

Он вышел на улицу.

Осенний воздух оказался холоднее, чем он ожидал. Феликс остановился у ступеней, достал телефон и набрал номер Гримма напрямую. Вызов прошёл, но никто не ответил.

Он позвонил ещё раз. Затем ещё. На четвёртый раз включилась голосовая почта.

Феликс убрал телефон и некоторое время продолжал держать его в руке, глядя на погасший экран. Ему казалось, что если подождать ещё немного, если набрать номер в пятый раз, то что-то изменится. Гримм ответит. Секретарь перестанет повторять заученные фразы. Кто-нибудь наконец объяснит, почему его состояние ухудшается и почему люди, которые знают о его организме больше всех, не считают нужным с ним разговаривать.

Но телефон оставался безмолвным.

Клиника не собиралась объяснять происходящее. По крайней мере, не сейчас. Там его состояние считали управляемым - или предпочитали, чтобы он продолжал так думать. Пока он принимал препараты, являлся на осмотры и выполнял условия договора, система работала так, как была задумана. Его жалобы не меняли порядок действий. Его страх не имел значения для расписания.

Он посмотрел на папку в руке.

Всё это время Феликс считал, что подписал соглашение, которое даст ему шанс на новую жизнь. Он помнил, как внимательно изучал документы, как цеплялся за каждую формулировку, пытаясь понять, на что соглашается. Ему казалось, что осторожности достаточно. Что, если прочитать всё внимательно и задать нужные вопросы, можно сохранить контроль даже в ситуации, в которой от тебя почти ничего не зависит.

Теперь ему всё чаще казалось, что соглашение было нужно другой стороне.

Эта мысль не давала ответа ни на один вопрос. Но от неё уже нельзя было отмахнуться.

Кларе он позвонил вечером. Перед вызовом несколько минут смотрел на её имя в списке контактов, пытаясь решить, что именно собирается сказать. Он мог рассказать о температуре, о кровотечении, о том, как его выставили из клиники. Мог признаться, что боится. Но всё это было лишь частью правды.

Остальное требовало слов, которых он пока не нашёл.

Клара ответила не сразу.

— Привет, - сказала она наконец.

— Привет.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше.

Ложь прозвучала привычно. Почти спокойно. Феликс даже удивился, насколько легко она вышла.

— Ты вчера меня напугал, - продолжила Клара. - Ты ушёл, ничего не объяснив. Я не знала, звонить ли тебе, ехать ли за тобой. Ты даже не позволил мне помочь.

— Прости.

— Феликс, я не прошу извинений. Я хочу понимать, что происходит.

Он закрыл глаза.

За окном медленно темнело. На столе лежала папка из клиники, рядом стоял футляр с препаратами. В зеркале отражался знакомый взрослый профиль, а ниже — худые плечи и тонкая шея, которую он всё чаще старался не рассматривать. Стоило повернуть голову, и кожу у основания черепа неприятно тянуло. Феликс замер, пережидая ощущение, а затем отвёл взгляд от зеркала.

Ему хотелось убрать со стола всё, что напоминало о клинике. Спрятать документы, закрыть футляр с лекарствами в ящик, снять с себя роль пациента хотя бы на один вечер. Но он знал: если убрать предметы, ничего не изменится. Тело останется с ним. И вопросы тоже.

— Можешь приехать? - спросил он. - Мне нужно кое-что тебе рассказать.

На другом конце стало тихо.

— Это связано с твоей травмой?

Феликс посмотрел на папку.

Можно было ответить уклончиво. Сказать, что он просто плохо себя чувствует, что ему нужно с кем-то поговорить, что ничего особенного не произошло. Он уже почти произнёс одну из этих фраз, но остановился.

— Да.

— Хорошо. Я приеду.

Клара не стала задавать новых вопросов. Почему-то это молчаливое согласие испугало его сильнее, чем если бы она начала расспрашивать. Она поверила, что он действительно готов рассказать ей правду. А он пока не знал, хватит ли у него смелости.

Она появилась через сорок минут - в тёмном пальто, с влажными от дождя волосами. В прихожей сняла обувь, повесила пальто и прошла в гостиную. Феликс уже приготовил чай, но чашки так и остались нетронутыми. Вода успела остыть.

Он стоял у окна, когда она вошла. Услышав её шаги, обернулся слишком резко и тут же поморщился: затылок отозвался тупой болью.

Клара заметила это движение, но ничего не сказала. Только посмотрела на него внимательнее, чем обычно.

Она села напротив, положила руки на колени и подождала, пока он займёт место рядом.

— Я слушаю.

Он представлял этот разговор десятки раз. В мыслях слова складывались в последовательное, убедительное объяснение. Он рассказывал, что оказался в безвыходном положении, что операция дала ему возможность жить, что решение было осознанным, пусть и принятым в отчаянии. Клара задавала вопросы, он отвечал. Она пугалась, но постепенно понимала.

В реальности всё оказалось иначе.

— До аварии я был другим человеком, - начал он. - В буквальном смысле. Мне было сорок пять. Я просто жил обычной жизнью. У меня была работа, друзья, квартира. А потом я получил травму позвоночника и перестал двигаться.

Клара слушала молча.

— Врачи не могли вернуть мне подвижность. Я зависел от других людей. Не мог самостоятельно одеться, поесть, даже изменить положение тела. Я пытался привыкнуть, но… - Он запнулся. - Я не хотел так жить.

— Феликс…

— Подожди. Пожалуйста. Мне нужно договорить.

Она сомкнула губы.

— Йонас рассказал мне о Гримме. О хирурге, который занимался экспериментальными операциями. Я поехал в его клинику. И он предложил мне пересадку головы.

Клара не пошевелилась.

На несколько секунд лицо её стало совершенно неподвижным. Затем она медленно сняла очки, протёрла их краем свитера и снова надела.

— Что?

— Он перенёс мою голову на тело другого человека.

— Нет.

Феликс почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Я знаю, что это звучит…

— Нет, Феликс. Не говори мне, что ты знаешь, как это звучит. Ты сейчас серьёзно утверждаешь, что тебе пересадили голову?

— Да.

Она смотрела на него, не моргая.

— На чьё тело?

— На тело… Элиасу было семнадцать.

Клара резко встала.

Стул задел край ковра и качнулся. Она отошла к окну, словно ей требовалось расстояние, чтобы вообще оставаться в одной комнате с услышанным.

— Ты хочешь сказать, что это тело… - Она указала на него, но тут же опустила руку. - Что оно принадлежало другому человеку?

— Да.

— И ты знал об этом до операции?

— Конечно.

— Ты согласился?

— Да.

Она издала короткий, неверящий смешок.

— Господи.

Феликс поднялся следом, но остановился, заметив, как она отступила ещё на шаг.

— Клара, послушай…

— Нет. Подожди. Я пытаюсь понять. Ты говоришь, что был парализован, потом какой-то хирург предложил тебе невозможную операцию, и ты согласился жить в теле семнадцатилетнего парня?

— Я не просто согласился жить в нём. Я согласился на эксперимент, который мог вернуть мне движение.

— А что стало с этим парнем?

Феликс замолчал.

— Что стало с Элиасом? - повторила она.

— Его голову сохранили отдельно. Я не знаю, в каком состоянии он находится. Гримм утверждает, что поддерживает её жизнеспособность.

Клара закрыла рот ладонью. Теперь в её лице был настоящий ужас. Не страх перед шрамом. Не отвращение к его телу. Она смотрела на него так, словно за знакомыми чертами внезапно обнаружилось нечто, чего она не могла ни объяснить, ни принять.

— Ты вообще слышишь себя? - спросила она. - Ты понимаешь, что рассказываешь?

— Да. Я знаю, насколько чудовищно это звучит.

— Тогда почему ты это сделал?

Вопрос ударил сильнее, чем он ожидал.

— Потому что я хотел жить.

— Но ты и был жив!

— Я был заперт в собственном теле.

— И это было страшно. Я понимаю, что это было страшно. Не могу представить, через что ты прошёл. Но ты говоришь так, будто у тебя не было выбора. Ты мог отказаться.

Феликс отвёл взгляд.

— Мог.

— И всё равно согласился.

— Да.

Она снова посмотрела на него. В её глазах блестели слёзы, но голос оставался твёрдым.

— Ты ведь понимаешь, что дело не только в медицине? Не только в том, возможно это или невозможно. Ты согласился изменить себя физически, потому что не хотел принимать собственную беспомощность. И теперь ждёшь, что я просто приму это вместе с тобой?

— Я не жду, что ты одобришь операцию. Я хотел, чтобы ты знала правду. Я доверяю тебе.

— Но ты не доверял мне настолько, чтобы рассказать раньше.

— Я боялся тебя потерять.

Клара замерла.

На мгновение ему показалось, что она смягчится. Что услышит не оправдание, а то, что скрывалось за ним: страх, одиночество, отчаянную потребность в ком-то, кто увидит в нём не медицинскую аномалию, а человека.

Но она лишь покачала головой.

— Ты не можешь просить меня принять это только потому, что тебе было плохо.

— Я не прошу тебя принять операцию. Я прошу не отказываться от меня.

— Но я не знаю, кто ты теперь, Феликс!

Он вздрогнул.

Клара словно сама испугалась собственных слов, однако уже не могла остановиться.

— Я знала человека, который пережил страшную травму. Думала, что он пытается восстановиться, научиться жить заново. Я видела, как ты ходишь, как устаёшь, как стараешься. Мне казалось, что я понимаю тебя. А теперь ты рассказываешь, что всё это время твоё тело принадлежало другому человеку.

— Моё лицо, мои воспоминания, мои чувства остались со мной.

— Но тело - нет!

— Разве этого достаточно, чтобы перестать быть собой?

Клара посмотрела на него с такой болью, что он пожалел о вопросе.

— Я не знаю, - прошептала она. - Но я знаю, что не могу сделать вид, будто ничего не произошло.

Феликс подошёл ближе.

— Клара, я всё ещё тот человек, с которым ты гуляла. Который спорил с тобой о книгах, слушал твои рассказы об университете. Я всё ещё…

— Не говори мне, что ты всё ещё тот же.

Её голос сорвался.

— Ты изменил себя так, что я даже не могу понять, что это значит. Ты взял чужое тело, потому что не мог смириться со своим. А если бы ты остался в инвалидной коляске? Если бы никогда не смог ходить? Разве это сделало бы тебя менее достойным любви?

Феликс не ответил.

— Я могла бы полюбить тебя в инвалидной коляске, - сказала она тише. - Я могла бы быть рядом, даже если бы ты не мог двигаться. Это не изменило бы того, кем ты был. Но я не могу… - Она сглотнула. - Я не могу принять то, что ты сделал. Не могу перестать думать об Элиасе. О том, что его тело стало средством для твоего спасения. Ты даже не знаешь, что с ним произошло и что он пережил перед операцией. Ты не знаешь, пытался ли он бороться, мог ли вообще что-то решить. И всё равно согласился, потому что хотел вернуть себе жизнь.

— Я не знал, что происходило за пределами операции.

— Но ты не пытался узнать!

— Я пытался жить!

— А он? - Клара указала на него дрожащей рукой. - Что насчёт его жизни?

Феликс почувствовал, как кровь отливает от лица.

Он не мог ответить. Не потому, что не хотел, а потому, что этот вопрос существовал с самого первого дня. Всё это время он держал его за закрытой дверью. Элиас оставался именем в документах, донором, медицинским фактом, о котором Гримм говорил холодно и уклончиво. Феликс позволил себе не думать о нём слишком долго.

Потому что, если бы думал, мог бы не подписать договор.

Клара смотрела на него, ожидая ответа. Он молчал.

— Я не могу, - наконец произнесла она.

Феликс поднял голову.

— Что?

— Я не могу продолжать это. Не могу смотреть на тебя и притворяться, что понимаю, как ты живёшь с этим. Мне страшно от того, что ты сделал, и ещё страшнее от того, что ты не видишь в этом ничего, кроме собственного спасения.

— Я вижу больше.

— Тогда почему ты защищаешь Гримма?

— Я его не защищаю.

— Ты защищаешь своё решение.

Она надела пальто, не застёгивая пуговиц. Пальцы дрожали; с первой попытки она не попала рукой в рукав.

Феликс не двинулся с места.

Ему хотелось остановить её, попросить остаться, сказать, что он не требует немедленного прощения. Что она может сердиться, бояться, задавать любые вопросы. Он готов объяснять всё, что сам понимал, и признавать всё, чего не знал.

Но вдруг увидел: для Клары его слова больше ничего не исправят.

— Я не считаю тебя чудовищем, - сказала она у двери. - Но я не могу принять то, что ты сделал. Для меня это неправильно. Неэтично. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь смотреть на тебя, не думая об этом.

Она помедлила.

— Прости.

— Клара…

Она закрыла глаза, словно услышала в его голосе просьбу, на которую не могла ответить.

— Не надо, Феликс-Элиас.

Дверь закрылась.

Не хлопнула. Не содрогнулась в раме. Просто мягко встала на место, отрезав его от единственного человека, которому он решился рассказать правду.

Феликс остался стоять посреди гостиной.

На столе остывал чай.

Он не помнил, сколько прошло времени.

Сначала стоял у двери, прислушиваясь к лестничной клетке. Потом вернулся в гостиную и сел на край дивана. Телефон лежал рядом, экран оставался тёмным. Несколько раз он брал его в руки, открывал переписку с Кларой, набирал начало сообщения и стирал.

Я не хотел причинить никому вреда.

Удалить.

Ты должна понять, что я не видел другого выхода.

Удалить.

Я всё ещё я.

На последней фразе он задержался дольше, чем на остальных. Потом выключил экран. Он хотел всё разрушить.

Не квартиру, не мебель, не вещи, которые терпеливо ждали его возвращения. Он хотел разрушить саму сделку, стереть подпись на договоре, вернуться в ту точку, где у него ещё оставалась возможность отказаться.

Вернуть собственное тело.

Пусть неподвижное. Пусть беспомощное. Пусть навсегда привязанное к креслу, к чужим рукам, к расписанию процедур и лекарств.

Он никогда не думал, что однажды будет мечтать об этом.

Феликс встал и подошёл к зеркалу.

Оттуда на него смотрело знакомое лицо. Те же морщины у глаз, тот же рубец у левого виска, тот же изгиб губ. Он мог узнать себя по каждой детали. Но теперь привычное отражение казалось насмешкой.

Ниже начиналось чужое.

Узкие плечи. Тонкая шея. Молодая кожа, слишком гладкая рядом с возрастными складками лица. Ключицы, проступавшие под тканью. Длинные руки с выступающими сухожилиями.

Он поднял ладонь и приложил её к щеке.

— Я здесь, - произнёс Феликс.

Слова прозвучали жалко.

Он опустил руку к шее и осторожно коснулся края послеоперационного рубца. Кожа здесь была плотнее, местами неровная. Под пальцами ощущалась тонкая линия, проходившая там, где его голова соединялась с телом Элиаса.

Граница.

Физическая. Настоящая.

Раньше Феликс старался её не замечать. Шарф скрывал шрам, одежда сглаживала разницу в пропорциях, а привычка смотреть в зеркало только на лицо помогала не задерживаться на остальном.

Теперь он видел лишь эту линию.

И думал о том, сколько вообще осталось от него самого.

Память? Она была при нём.

Характер? Возможно.

Привычки, страхи, воспоминания о родителях, любимые книги, запах кофе по утрам? Всё это не исчезло.

Но разве человек исчерпывался тем, что мог перечислить о себе?

Феликс посмотрел на руки.

Эти пальцы не держали его в детстве за ладонь. Эти руки не подписывали документы на первой работе, не обнимали друзей, не старели вместе с ним. Они принадлежали другому человеку. И всё же теперь именно ими он открывал двери, держал чашку, касался лица Клары, когда хотел убрать выбившуюся прядь волос.

Он пользовался ими так естественно, что почти забыл о прежнем владельце.

Почти.

Феликс отвернулся от зеркала и направился в ванную. Он включил холодную воду. Тонкая струя ударила по дну душевой кабины, разбрызгивая капли по кафелю. Феликс снял одежду, аккуратно сложил её на стуле и вошёл под воду. Холод обжёг кожу.

Он втянул воздух сквозь зубы и упёрся ладонью в стену. Мышцы живота мгновенно напряглись, плечи поднялись, дыхание сбилось. Несколько секунд он просто стоял, позволяя воде стекать по голове, шее, груди.

Ему хотелось почувствовать себя чужим телом.

Не метафорически. Не в размышлениях, которые можно остановить, закрыв книгу или выключив свет. Он хотел, чтобы тело стало настолько невыносимым, чтобы разум наконец перестал считать его своим.

Феликс взял жёсткую мочалку. Провёл ею по предплечью.

Раз. Другой. Кожа почти сразу покраснела. Он усилил нажим, словно пытался стереть не грязь, а само ощущение принадлежности. Провёл мочалкой по плечу, по груди, по узкой линии ключиц. Движения становились резче, дыхание — тяжелее.

Он тёр кожу, пока она не начала гореть.

— Не моё, - прошептал он.

Вода гремела по плитке.

— Не моё.

Он провёл мочалкой по шее, но тут же остановился: рубец оставался чувствительным, и прикосновение отозвалось острой болью. Феликс отдёрнул руку и прижал пальцы к основанию черепа.

Он не мог стереть шов. Не мог смыть чужие клетки. Не мог вернуть время назад, как бы сильно ни нажимал на кожу.

Тело не отвечало на его отчаяние. Оно продолжало дышать, удерживать равновесие, сокращать мышцы, согревать кровь. Оно было живым — и именно это теперь казалось самым страшным.

Он снова провёл мочалкой по плечу. Потом по груди. И остановился. Зрение внезапно потемнело.

Сначала по краям возникли тёмные пятна. Затем кафель потерял чёткость, а шум воды превратился в низкий, непрерывный гул. Феликс попытался ухватиться за поручень, но пальцы соскользнули.

В голове вспыхнула боль.

Резкая, пронзающая, словно между висками натянули металлическую проволоку и внезапно затянули её до предела. Боль прошла через затылок, ударила за глазами, заставив его согнуться.

Феликс выронил мочалку. Она упала на дно кабины с глухим стуком.

Он попытался выключить воду, но рука не слушалась. Пальцы дрожали, плечи свело, а колени внезапно потеряли силу. Он опустился на одно колено, ударившись ладонью о кафель, и тут же почувствовал, как боль в голове становится ещё сильнее.

— Нет…

Он хотел позвать на помощь, хотя в квартире никого не было.

Слова не вышли.

Холодная вода стекала по лицу, попадала в рот, смешивалась со слезами, которых он даже не заметил. Феликс попытался подняться, но тело качнулось, и он осел на бок, ударившись плечом о стенку душевой.

Он больше не думал об Элиасе. Не думал о Кларе. Не думал о том, что мог бы вернуть назад.

Он только стискивал зубы, пытаясь переждать боль, не похожую ни на обычную головную боль, ни на усталость после реабилитации. Она была глубокой, пронизывающей, будто что-то внутри черепа внезапно перестало помещаться в отведённом ему пространстве.

Вода продолжала литься.

Феликс лежал на холодном кафеле, прижав руку к голове. Он не мог подняться, не мог позвать на помощь, не мог даже понять, что именно с ним происходит.

Впервые за долгое время новое тело не просто отказывалось подчиняться.

Оно словно предупреждало его.

Но о чём - он пока не знал.

Глава VI. Ненадёжные соединения