Собрание рассказов: Мрачные истории

Ветер гнал по тротуару жёлтый лист. Тот зацепился за решётку водостока, дёрнулся несколько раз и остался лежать, прижатый водой к металлу.

Пока принесли еду, Феликс успел немного отдохнуть. От яичницы поднимался пар, тосты подрумянились по краям, а стакан воды оставил на столе круглое влажное пятно. Всё выглядело настолько обыкновенно, что на мгновение ему стало не по себе.

Он взял вилку и нож. Пальцы сжали рукоятки слишком сильно; суставы побелели, запястье напряглось, а нож скользнул по тарелке с резким металлическим скрежетом.

Феликс замер. Вдоль предплечья тянулось неприятное покалывание, кисть быстро слабела. Он изменил положение пальцев, прижал локоть к корпусу и попробовал снова. На этот раз получилось.

Он отрезал небольшой кусочек и поднёс ко рту. Жевать и глотать было легко. Трудность заключалась в самом движении: между намерением и действием будто появилось лишнее звено, которое мозг ещё не научился обходить.

Феликс ел медленно. Через несколько кусочков пришлось положить приборы. Мышцы предплечья дрожали, и дрожь передавалась пальцам. Он сжал кисть в кулак, разжал её - и вдруг заметил, что мизинец не сразу следует за остальными.

Палец был слегка отведён в сторону. Феликс попытался прижать его к безымянному. С первой попытки не вышло; со второй движение удалось. На ладони выступил пот, хотя в кофейне было прохладно.

Он потянулся за стаканом. Стекло оказалось холодным, но ощущение возникло не там, где он ожидал: край чувствовался отчётливо, почти болезненно, а кожа между большим и указательным пальцами словно отдалялась от прикосновения. Будто между ним и собственным телом лежала тонкая прослойка ткани.

Феликс несколько секунд держал стакан, не поднимая его. Потом сделал пару глотков и заставил себя продолжить завтрак.

Он не хотел привлекать внимания. Не хотел, чтобы кто-то заметил, как он меняет положение кисти, придерживает локоть другой рукой, проверяет пальцы перед каждым движением. Ему казалось: если вести себя достаточно естественно, со временем он и сам перестанет замечать эти сбои.

Рядом перевернули страницу. Потом ещё одну.

Наконец девушка оторвалась от книги.

— Простите за бестактность, - сказала она. - Вы восстанавливаетесь после травмы?

Феликс замер с вилкой в руке.

В её голосе не было ни жалости, ни любопытства, требующего подробностей. Она не улыбалась, пытаясь сгладить неловкость, и не торопилась заполнить паузу. Просто ждала ответа.

— Почему вы спрашиваете?

— Вы очень стараетесь не показывать, что вам трудно. Каждый раз, когда откладываете приборы, ждёте, пока руки снова начнут слушаться. И ещё всё время следите за положением ног, даже когда сидите. Я могу ошибаться.

Феликс посмотрел на свои руки.

Она заметила не то, что с ним произошло, - причину, операцию, странности медицинских записей. Она заметила усилие. То, что он старался скрыть даже от себя.

— Вы наблюдательны.

— Профессиональная деформация. Я изучаю психологию. Иногда забываю, что люди не всегда хотят, чтобы их изучали за чашкой кофе.

— Ничего страшного. Вы не ошиблись. Я недавно выписался из больницы. Проходил реабилитацию после серьёзной травмы.

Это была правда. Просто не вся.

Девушка закрыла книгу, оставив палец между страницами. Её взгляд на секунду опустился к его кисти, затем вернулся к лицу. Она не стала разглядывать одежду, заглядывать под шарф или задавать очевидные вопросы.

— Долго?

— Достаточно, чтобы разучиться ценить самые простые вещи, - ответил он прежде, чем успел обдумать слова.

Она слегка нахмурилась, будто искала ответ, который не прозвучит пустой любезностью.

— И вы уже можете ходить?

— Могу. Хотя иногда кажется, что ноги ещё не до конца согласны с этим решением.

— Но вы пришли сюда сами?

Феликс кивнул.

— Несколько кварталов.

Она удивлённо приподняла брови.

— Это впечатляет. Я не хочу говорить банальности вроде «вы большой молодец», потому что не знаю, что именно вам пришлось преодолеть. Но решиться выйти из больницы и сразу вернуться к обычной жизни, наверное, непросто.

Он опустил взгляд. Он ожидал сочувствия, вопросов о травме, обещаний, что всё наладится. Люди либо убеждали его в скором выздоровлении, либо смотрели так, словно одно неосторожное слово могло его сломать.

В словах девушки не было ни того, ни другого. Она не делала из него героя за то, что он дошёл до кофейни, не превращала его боль в красивую историю о преодолении. Просто признавала, что ему пришлось приложить усилия. И это почему-то оказалось важнее утешения.

— Я пока не уверен, что вернулся к обычной жизни, - сказал он. - Скорее, пытаюсь понять, как она устроена.

Девушка улыбнулась.

— Хорошая формулировка. Я бы записала, если бы не боялась показаться странной.

— Вы читаете книгу по психологии?

Она взглянула на обложку.

— Нет. Детектив. Я отдыхаю от психологии с помощью людей, которые совершают преступления по гораздо менее убедительным причинам, чем настоящие люди.

— Помогает?

— Иногда. Хотя хорошие детективы заставляют меня ещё больше думать о человеческой природе.

— Тогда вам стоит работать не с людьми, а с преступлениями.

— Я об этом думала. Но подозреваю, что преступления тоже быстро начинают напоминать людей.

Феликс улыбнулся. Разговор пошёл легко. Они говорили о книгах, дождливой погоде, скрипучих стульях и людях, которые читают последнюю страницу детектива заранее. Девушка призналась, что иногда не удерживается от соблазна узнать развязку, а потом сердится на себя за то, что лишила историю главного удовольствия.

— А вы любите знать, чем всё закончится? - спросила она.

Феликс задумался. Ещё недавно он отдал бы многое, чтобы знать, что ждёт его через год. Теперь будущее одновременно манило и пугало.

— Раньше любил планировать. А теперь предпочитаю сначала дойти до конца главы.

— Звучит так, будто вы пережили не просто травму, а смену мировоззрения.

Он едва заметно пожал плечами.

— Возможно.

Она не стала расспрашивать. Это тоже ему понравилось.

За окном дождь постепенно стихал. Фонари отражались в мокром асфальте, редкие капли медленно стекали по стеклу. В кофейне стало тише, у стойки освободились места. Феликс посмотрел на часы и понял, что провёл здесь почти час.

Усталость вернулась незаметно. Сначала потяжелели плечи, потом вдоль шеи проступило жжение. Под свитером кожу на боку неприятно стягивало при каждом движении. Когда он попытался выпрямиться, в глубине грудной клетки возникло ощущение, будто что-то упирается в рёбра изнутри.

Он замер и осторожно вдохнул.

Боль ослабла.

Феликс опустил взгляд к груди, словно мог увидеть сквозь ткань причину. Затем коснулся ладонью места, где натяжение чувствовалось сильнее всего.

Ничего очевидного. Ни резкой боли, ни кровотечения, ни другого признака, который заставил бы немедленно обратиться за медицинской помощью. Только послеоперационная тяжесть - знакомая настолько, что он уже начал считать её нормой.

Он убрал руку. Клара - так звали девушку, как он узнал чуть позже, - в это время искала что-то в сумке и не заметила его движения. Феликс был рад этому больше, чем следовало.

— Кажется, я должен поблагодарить вас за компанию, - сказал он. - И за то, что не спросили, какая именно травма заставила меня заново учиться ходить.

— Я решила: если захотите рассказать, расскажете сами.

— Разумный подход.

— Психология иногда бывает полезной.

Он рассмеялся осторожнее. Клара посмотрела на него, потом на телефон в его руке, словно взвешивала какое-то решение.

— Если хотите, можем обменяться номерами. Не обещаю регулярно обсуждать с вами детективы, но могу присылать хорошие книги. Или рекомендовать места, где кофе не приходится ждать до конца жизни.

В предложении не было ничего особенного: ни обещания близости, ни уверенности, что они непременно станут друзьями. Просто возможность продолжить разговор, который оказался приятнее, чем Феликс ожидал.

И всё же внутри что-то мягко отозвалось.

Надежда.

Не та отчаянная надежда, с которой он лежал в больничной палате, ожидая, когда врачи объявят, что самое страшное позади. Не надежда на полное выздоровление или возвращение прежней силы. Всего лишь возможность, что завтра ему будет кому написать — человеку, который вспомнит о нём не потому, что обязан проверить его состояние, а потому, что сам захочет продолжить разговор.

— Я был бы рад, - ответил Феликс.

Они обменялись телефонами.

— Клара Вейн, - сказала она, убирая мобильный в сумку.

— Феликс Райхт.

Она повторила его имя, словно старалась запомнить.

— Приятно познакомиться, Феликс.

Он давно не слышал собственного имени в такой обстановке. Не при врачах, не в регистрационных документах и не во время обсуждения анализов. Просто за столиком в кофейне, перед девушкой, которая почти ничего о нём не знала. И этого оказалось достаточно.

— Мне тоже, Клара.

Когда он поднялся, стул скрипнул по полу. Феликс задержался, пока не перестала кружиться голова, надел пальто и поправил шарф.

Клара закрыла книгу и пожелала ему удачно добраться домой.

— И не пытайтесь сегодня покорить весь город, - добавила она. - Несколько кварталов — уже неплохое начало.

— Постараюсь ограничиться ближайшими окрестностями.

— Вот и договорились.

Феликс направился к двери. На пороге он оглянулся: Клара уже снова читала, подперев щёку ладонью. Тёплый свет лампы ложился на страницы и золотился на краю чашки. Она прикусывала колпачок ручки, когда задумывалась, а затем делала короткие пометки на салфетке.

Она не смотрела на него. И он не стал её звать.

Впервые за долгое время Феликс уходил не потому, что закончилась процедура, врач велел вернуться в палату или тело больше не выдерживало неподвижности. Он уходил, потому что сам решил: на сегодня достаточно.

На улице стало холоднее. Ветер проникал под воротник; ноги ныли, ладони дрожали от усталости, под шарфом пульсировал шрам. В кармане лежал футляр с препаратами, в телефоне появился новый контакт, а дома ждали пыльные комнаты и вещи, которым предстояло вернуть прежний порядок.

Феликс остановился у края тротуара. Он мог вызвать такси, вернуться за тростью или позвонить кому-нибудь. Сама мысль о просьбе о помощи всё ещё вызывала в нём почти физическое отвращение.

Но пока он стоял под осенним небом и слушал шум машин, ему хотелось просто идти.

Под фонарём кожа на руках казалась сероватой. Тонкие вены проступали под запястьями, суставы выглядели непривычно крупными на фоне похудевших кистей. Феликс медленно согнул пальцы и разжал ладони.

Движение получилось. Почти без дрожи.

Он спрятал руки в карманы и пошёл дальше. Не быстро, неуверенно, совсем не так, как прежде.

Но сам.

Мокрый лист зацепился за носок его ботинка, прилип к коже, а затем оторвался и исчез в сточной воде. Феликс этого не заметил. Он думал о Кларе, о её спокойном голосе и о том, как легко она разговаривала с ним, не требуя объяснений и не пытаясь угадать, насколько сильно он сломан.

Он думал о том, что завтра сможет написать ей.

Впервые за несколько недель он позволил себе представить будущее, в котором есть что-то кроме медицинских назначений и бесконечных попыток восстановить собственное тело.

Он ещё не знал, что некоторые повреждения невозможно увидеть снаружи. Не знал, что однажды ему снова придётся вспомнить запах операционной, холод металла и голос человека, уверявшего, что всё идёт по плану.

Глава IV. Чужое доказательство

За месяц Феликс научился отличать усталость от боли, неустойчивость - от слабости, а упрямство - от необходимости остановиться.

Последнее давалось труднее всего.

Он больше не держался за стены в коридоре и поднимался по лестнице, не останавливаясь на каждой площадке. По утрам тело слушалось лучше, чем к вечеру. Пальцы становились подвижнее, движения - точнее, хотя после долгих прогулок кисти всё ещё дрожали. Иногда левая нога запаздывала, особенно когда Феликс уставал или отвлекался на разговор.

Прогресс был заметен в мелочах: он застёгивал пуговицы без ругани, готовил ужин, не присаживаясь после каждого действия, и вставал со стула без долгого расчёта. Но даже теперь усталость могла напомнить ему, насколько непрочным оставалось это возвращение к обычной жизни.

И всё же на прогулки с Кларой Феликс по-прежнему брал трость.

Не потому, что совсем не мог идти без неё. По крайней мере, теперь это случалось не всегда.

Просто Клара ходила быстро.

Она могла одновременно рассказывать о книге, обходить лужи, останавливаться у витрин и менять направление посреди фразы, если замечала что-то интересное. Её шаг был свободным и естественным - не требовал ни расчёта, ни внимания. Она не думала о ближайшей скамейке и о том, хватит ли сил вернуться домой.

Феликс думал.

Трость помогала удерживать равновесие и напоминала: он не обязан доказывать силу каждым шагом. Можно замедлиться, опереться на рукоять и слушать Клару, не объясняя, почему мышцы вдруг перестали подчиняться. Можно остановиться, перевести дыхание и продолжить, когда тело будет готово.

Клара никогда намеренно его не торопила. Иногда сбавляла шаг, заметив, что он отстал, но делала это так непринуждённо, что Феликс не чувствовал себя обузой.

Ему нравилось это в ней. Как и то, что она не превращала его восстановление в главную тему каждой встречи.

Они говорили о книгах, преподавателях, странных человеческих привычках и о том, почему некоторые преступники оставляют на месте убийства вещи, противоречащие всему, что о них известно. Клара училась замечать мотивы; Феликс, как выяснилось, любил спорить с ней о том, всегда ли человек понимает собственные поступки.

Однажды они сидели на скамейке в небольшом парке. Под ногами темнели мокрые листья, на ветвях держались последние жёлтые пятна, а в воздухе уже чувствовалось приближение зимы.

— Ты считаешь, люди чаще обманывают себя, чем других? - спросила Клара.

Феликс посмотрел на дорожку, где ветер перекатывал по асфальту сухой лист.

— Думаю, правду легче вынести, если назвать её чем-то другим.

— Например?

Он повернулся к ней.

— Упрямством вместо страха. Любовью вместо зависимости. Необходимостью вместо желания.

Клара некоторое время разглядывала его поверх очков.

— У тебя удивительно много готовых ответов для человека, который утверждает, что только начинает разбираться в жизни.

— Я старше, чем выгляжу.

Фраза вырвалась почти шутливо.

Клара улыбнулась.

— Это я уже поняла.

Она не спросила, насколько старше. Феликс тоже не стал уточнять.

Ему хотелось рассказать ей правду. Особенно в те минуты, когда она смотрела так внимательно, словно замечала не только сказанное, но и всё, что он старался утаить. Тогда признание казалось почти возможным. Оставалось только начать.

Но стоило представить её лицо после первых слов, и он снова замолкал.

Как объяснить, что его лицо принадлежит сорокапятилетнему мужчине, а тело - семнадцатилетнему юноше, который уже никогда не сможет подтвердить, что именно с ним произошло?

Как рассказать о клинике, где невозможное называли экспериментальным протоколом, а чужую жизнь - донорским материалом?

И как признаться в самом трудном: он ведь согласился сам.

Феликс откладывал разговор.

С каждым днём рядом с Кларой молчать становилось тяжелее. Он понимал, что так не может продолжаться бесконечно, но не знал, что случится, когда правда окажется между ними. Пока он не хотел разрушать единственное место, где хотя бы на несколько часов мог забыть: его существование держится на договоре, которого он до конца не понимал.

В тот вечер они гуляли дольше обычного.

Клара рассказывала о споре с однокурсником, уверенным, что любой человеческий поступок объясняется личной выгодой. Она горячо возражала, приводила примеры, возвращалась к уже сказанному и сердито поправляла шарф, когда ветер сбивал его набок.

Феликс слушал и улыбался. Не потому, что соглашался с каждым её словом.

Ему нравилось, что Клара увлекалась настолько, что забывала следить за его походкой. Рядом с ней он не был пациентом, которому нужно подбирать темы для разговора. Он мог перебить её, пошутить, возразить, а иногда — намеренно задеть спорным замечанием, чтобы увидеть, как она возмущённо вскинет голову.

Клара отвечала тем же.

У её подъезда она остановилась и повернулась к нему.

— Ты опять замёрзнешь, пока будешь добираться домой.

— Я пережил вещи похуже холодного вечера.

— Это не делает тебя неуязвимым, Феликс.

— Я никогда и не утверждал обратного.

Она посмотрела на трость, затем ему в лицо.

— Завтра отдохни. Необязательно каждый день проверять, насколько далеко ты можешь зайти.

Он хотел сказать, что прогулка не была испытанием. Ему просто хотелось подольше оставаться рядом, идти по улицам, слушать её голос и притворяться, будто впереди у него столько времени, сколько захочется.

Но это прозвучало бы слишком откровенно.

— Постараюсь быть благоразумным, - ответил он.

— Вот это уже подозрительно.

Клара улыбнулась и скрылась за дверью подъезда.

Феликс дождался, пока в окне лестничной площадки загорится свет, и только тогда развернулся.

До встречи с Йонасом оставалось двадцать минут.

Он мог вызвать такси. Мог предупредить друга, что задержится, и попросить подождать. До кафе было недалеко, но ноги уже устали, а пальцы, сжимавшие рукоять трости, неприятно ныли.

И всё же за последний месяц Феликс привык к опасной мысли: если он способен сделать что-то сам, то должен хотя бы попробовать.

Опасной - потому что всё чаще путал возможность с обязанностью.

Он пошёл.

Трость размеренно постукивала по плитке. Ветер пробирался под пальто, ноги наливались тяжестью. Несколько раз Феликс останавливался у витрин, притворяясь, что рассматривает товары, хотя на самом деле давал мышцам передышку.

К кафе он подошёл на семь минут позже назначенного времени.

Перед дверью Феликс поправил шарф и посмотрел на отражение в тёмном стекле. Лицо казалось бледнее обычного, под глазами залегли тени. Он выглядел уставшим — не трагически и не пугающе, а как человек после долгой прогулки в холодный вечер.

Обычный человек.

Феликс поймал себя на том, что цепляется за эту мысль, словно она могла его защитить.

И впервые за долгое время почувствовал не гордость за пройденное расстояние, а тревогу.

Он не был уверен, что Йонас обрадуется его появлению.

Йонас Келлер выбрал кафе возле вокзала - место, где они встречались много лет. Здесь подавали крепкий кофе, столики стояли на достаточном расстоянии друг от друга, а музыку включали лишь настолько громко, чтобы заполнять неловкие паузы.

Феликс увидел друга через окно.

Йонас сидел у стены, положив телефон рядом с чашкой. За последние месяцы он словно постарел: у рта пролегли глубокие складки, на висках заметно поседели волосы. Возможно, дело было не только во времени. Возможно, Феликс просто научился замечать чужую усталость теперь, когда сам слишком хорошо знал её цену.

На Йонасе была привычная тёмная куртка, которую он носил даже в дни, когда погода требовала чего-нибудь потеплее.

Феликс остановился перед дверью, чтобы перевести дыхание.

На мгновение ему захотелось развернуться.

Он боялся не столько потерять друга, сколько увидеть, как тот попытается совместить знакомое лицо с телом, которое никогда этому человеку не принадлежало. Йонас знал его почти половину жизни. Помнил прежнего Феликса - голос, движения, широкие плечи, уверенную походку.

Феликс не знал, что окажется труднее: объяснить произошедшее или увидеть, как Йонас пытается в него поверить.

Но встречу назначил он сам. Отступать было поздно. Он толкнул дверь.

Йонас поднял голову почти сразу. Его взгляд скользнул по вошедшим посетителям, задержался на Феликсе — и прошёл мимо.

Затем вернулся. Друг замер.

Феликс успел сделать несколько шагов, прежде чем Йонас резко поднялся. Чашка качнулась, кофе выплеснулся на блюдце.

— Господи…

Он не договорил. Феликс остановился у столика, опираясь на трость.

— Привет, Йонас.

Тот смотрел на него так, словно перед ним стоял человек, которого уже успели похоронить.

— Феликс?

— Насколько мне известно.

Йонас обошёл столик. На его лице сменились недоверие, испуг и почти болезненное облегчение. Он смотрел то на знакомые морщины, то на худые плечи и тонкие руки - слишком тонкие для мужчины, которого помнил.

— Какого чёрта… Что с тобой произошло?

— Долгая история.

— Ты выглядишь…

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Ты выглядишь так, будто кто-то взял твою голову и…

Он осёкся, не решившись закончить. Феликс опустил взгляд на собственное тело.

— Примерно так и было.

Йонас побледнел. Несколько секунд они молчали. Потом Йонас резко отодвинул стул.

— Садись. Немедленно.

— Я и собирался.

— Тебе помочь?

Йонас уже протягивал руку, но остановился. Он явно не знал, куда её положить: на плечо, под локоть, на спинку стула? Прежний Феликс не нуждался в такой помощи. Новый, казалось, мог потерять равновесие от одного неверного движения.

— Не надо, - сказал Феликс. - Я справлюсь.

Он поставил трость у стола, развернулся и медленно опустился на стул. Движение получилось осторожным, контролируемым. Только когда он сел, стало заметно, насколько сильно напряглись его руки.

Йонас устроился напротив.

— Мне говорили, что ты в тяжёлом состоянии. Что повреждение спинного мозга… - Он провёл ладонью по лицу. - Я не знал, выживешь ли ты вообще.

— Я тоже не был уверен.

— А теперь приходишь сюда на своих ногах?

Феликс посмотрел на трость.

— Не совсем без помощи.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да.

Йонас молчал, пытаясь собраться с мыслями.

Именно он когда-то рассказал Феликсу о Северине Гримме. Не как о чудотворце и не как о человеке, способном возвращать людей с того света. Он описывал его как хирурга с безупречной репутацией в узком кругу специалистов, которые предпочитали не задавать лишних вопросов. Гримм занимался сложными реконструктивными операциями, экспериментальными методами восстановления нервных структур и случаями, от которых другие врачи отказывались.

Йонас знал о нём больше, чем обычный человек, - и теперь понимал, насколько мало это значило.

Он рекомендовал клинику, потому что не хотел, чтобы Феликс смирился с первым же прогнозом. Чуда он не обещал. Не говорил, что всё обязательно получится.

Но теперь чудо - если это вообще было чудом - сидело напротив и держало чашку тонкими пальцами.

— Как? - наконец спросил Йонас.

Феликс сделал глоток воды.

— Гримм предложил экспериментальную операцию.

— Какую операцию?

— Пересадку.

— Чего?

Феликс посмотрел ему в глаза.

— Головы.

Йонас не сразу понял, что услышал. Он чуть подался вперёд, словно хотел переспросить, но не мог подобрать слов.

— Нет.

— Йонас…

— Нет, Феликс. Так не бывает.

— Я знаю, как это звучит.

— Не знаешь. Ты не можешь знать, как это звучит для человека, который хоть немного понимает медицину. Пересадка головы? Целиком? С соединением спинного мозга, сосудов, нервных путей? Это не операция, которую можно провести в частной клинике только потому, что у хирурга достаточно денег и хорошее оборудование.