Собрание рассказов: Мрачные истории

Он говорил всё быстрее. Возражения постепенно превращались в отчаянную попытку восстановить порядок в мире, где перед ним сидел живой контраргумент.

— Даже если предположить, что можно обеспечить кровоснабжение мозга, остаются спинной мозг, иммунологическое отторжение, сосудистые осложнения, инфекции, восстановление нервных связей. Как ты вообще управляешь телом? Как оно…

Йонас замолчал.

Феликс спокойно смотрел на него.

— Я не знаю, как он это сделал.

— Но ты согласился?

— Да.

— Ты согласился на пересадку головы?

— Я согласился на возможность двигаться.

— Это не одно и то же!

— Для меня тогда было одно и то же.

Йонас откинулся на спинку стула. Казалось, ему не хватало воздуха.

— Кто был донором?

Феликс опустил глаза.

— Элиас. Семнадцать лет.

Тишина между ними стала почти осязаемой.

— Он был мёртв?

Феликс не ответил сразу.

Перед глазами возникли прозрачные панели, ровный свет лаборатории и лицо Северина Гримма, на котором не отражалось ничего, что можно было бы принять за сомнение.

— Я не знаю, - произнёс он наконец. - Мне сказали, что его тело нельзя было восстановить. Что голову удалось сохранить отдельно с помощью системы искусственного кровообращения.

Йонас побледнел ещё сильнее.

— Ты хочешь сказать, что его голова…

— Я не знаю, осознавал ли он хоть что-нибудь. Гримм не ответил на этот вопрос.

— И ты просто поверил ему?

Феликс поставил чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул.

— Я был прикован к постели, Йонас. Не мог пошевелить руками, самостоятельно пересесть в кресло или даже почесать лицо, когда оно чесалось. А потом мне сказали, что есть шанс всё изменить.

Он помолчал.

— Я не искал доказательств. Я искал выход.

Йонас отвёл взгляд.

Впервые за встречу в его лице появилось не недоверие, а понимание. Неполное, болезненное, не снимавшее с Феликса ответственности за принятое решение, но всё же настоящее.

— Дай посмотреть, - тихо попросил он.

Феликс нахмурился.

— Что именно?

— Шов.

Феликс помедлил. Затем отложил чашку и осторожно ослабил шарф.

Повязку он не снял: кожа оставалась чувствительной, а врач запретил лишний раз трогать послеоперационную область. Но ткань можно было отвести настолько, чтобы показать тонкий рубец у основания черепа, проходивший по бокам шеи.

Шов почти зажил, хотя в нескольких местах кожа ещё сохраняла розоватый оттенок. Под ним угадывался неровный переход - граница между тканями разного цвета и текстуры. Издалека она почти не бросалась в глаза. Вблизи становилась заметной.

Йонас наклонился.

Он не прикоснулся к рубцу. Только смотрел, переводя взгляд со шва на лицо Феликса, будто надеялся обнаружить очевидную ошибку, которая позволила бы объявить увиденное обманом.

— Это не может быть настоящим, - прошептал он.

— Я тоже так думал, когда впервые увидел себя в зеркале.

— Здесь граница тканей…

Йонас осёкся. Он не был хирургом такого уровня, как Гримм, и по одному взгляду не мог определить, что именно перед ним. Но несоответствие было видно даже без медицинского образования: кожа шеи выглядела иначе, чем кожа лица, а рубец проходил слишком ровно, чтобы его можно было принять за обычный след травмы.

— Это действительно твоя голова? - спросил он.

Феликс невесело усмехнулся.

— Я бы предпочёл, чтобы ты не заставлял меня доказывать это второй раз.

— Прости.

Йонас откинулся на стуле.

— Я знал, что Гримм проводит экспериментальные операции. Но не такие. Насколько мне известно, он занимался восстановлением периферических нервов, сложными реконструкциями после травм, попытками вернуть подвижность после повреждений спинного мозга. Участвовал в исследованиях регенерации нервной ткани. По крайней мере, именно это я слышал.

— А о пересадке?

— Нет. Никогда.

— Может, он работал над этим тайно?

— Возможно. Но подобная операция потребовала бы ресурсов, которые невозможно полностью скрыть: команды хирургов, оборудования, донорского тела, иммунологического сопровождения, длительной интенсивной терапии… - Йонас замолчал, обдумывая сказанное. - Хотя, если у него собственная клиника и доступ к закрытым исследованиям, я не могу знать всего.

— То есть ты не знаешь, что он делал до меня.

— Нет.

— И не знаешь, насколько успешно.

— Нет, Феликс.

Йонас посмотрел ему прямо в глаза.

— Я могу предполагать, что он проводил опыты. Что ты не первый пациент, которого он подверг подобному риску. Но не стану выдавать догадки за факты. Я не знаю, сколько людей он оперировал, сколько из них выжило и что именно скрывает.

Феликс медленно кивнул.

Он надеялся, что Йонас объяснит произошедшее. Найдёт названия исследований, знакомые медицинские термины, хотя бы теорию, которая превратит новую жизнь Феликса в феномен с понятными границами.

Но напротив сидел человек, который когда-то указал ему на дверь клиники и теперь не мог объяснить, что находилось за ней.

— Значит, мне придётся поверить, что всё это работает, - сказал Феликс.

— Ты уже поверил.

— Я могу ходить. Могу держать чашку. Могу выйти на улицу, не дожидаясь, пока кто-нибудь переложит мои ноги с одной стороны кровати на другую. Что ещё мне остаётся?

— Проверить, что с тобой всё в порядке.

Феликс усмехнулся.

— Я регулярно прохожу обследования.

— У Гримма?

— Да.

— И он сам оценивает результаты?

— Конечно.

Йонас прикрыл глаза.

— Феликс, это не тот ответ, который я хотел услышать.

— Другого у меня нет.

Феликс снова поправил шарф, скрывая шрам.

Некоторое время они молчали. В кафе звенели чашки, за соседним столиком спорили о счёте, у окна кто-то смеялся над сообщением в телефоне. Обычная жизнь продолжалась с неприличной лёгкостью, словно за этим столом не обсуждали операцию, невозможность которой ещё недавно казалась очевидной.

Йонас первым нарушил тишину.

— Ты счастлив?

Вопрос оказался настолько простым, что Феликс не сразу нашёлся с ответом.

Он посмотрел на свои руки - на тонкие пальцы, уже способные удерживать чашку почти без усилий, на узкие запястья, на колени, которые ныли после долгой прогулки. Потом вспомнил Клару: её голос, смех, привычку поправлять очки, когда она собиралась возразить.

Он мог сам дойти до неё. Открыть дверь собственного дома. Решить, куда отправиться завтра.

— Да, - сказал он.

И это была правда.

По крайней мере, в ту минуту.

Йонас долго смотрел на него. Казалось, он хотел поверить, но не мог позволить себе сделать это безоговорочно.

— Тогда я рад, - произнёс он наконец. - Правда рад. Но боюсь, ты не понимаешь, во что ввязался.

— Возможно.

— Тебе нужно хотя бы получить независимое медицинское заключение. Не от Гримма. От кого-то, кто не связан с его клиникой.

Феликс провёл большим пальцем по краю чашки.

— Я подумаю.

Йонас понял, что большего сейчас не добьётся.

Он не стал настаивать. Вместо этого заказал ещё кофе, расспросил о реабилитации и выслушал, как Феликс учился заново держать равновесие. Постепенно разговор стал менее напряжённым. Они вспомнили старые истории, поспорили о пустяках и даже посмеялись над тем, как однажды Йонас умудрился запереть ключи в машине во время сильного снегопада.

Но между ними осталось нечто новое. Йонас знал, что Феликс жив. И одновременно не знал, кто именно сидит напротив него. Когда они вышли из кафе, дождь почти прекратился.

Йонас предложил вызвать такси, но Феликс отказался. На этот раз друг не стал спорить - только попросил написать, когда тот доберётся домой.

Феликс пообещал.

Они попрощались у перекрёстка, и Йонас ещё долго смотрел ему вслед.

Феликс шёл медленно, опираясь на трость. Мышцы ног дрожали после прогулки, пальцы подрагивали на рукояти, а холодный воздух неприятно щипал кожу под шарфом. Но он двигался вперёд.

С каждым шагом становилось легче верить в произошедшее.

«Подобную операцию невозможно скрыть», - вспомнил он слова Йонаса.

Однако её провели.

«Это не может быть настоящим».

Но шрам оставался на шее. Тело отвечало на команды, а ноги несли его домой.

Может быть, Гримм действительно совершил невозможное. Может быть, десятилетия медицинских ограничений закончились за закрытыми дверями его клиники. Может быть, Феликсу повезло стать первым, кто прошёл через то, что остальные считали недостижимым.

Он хотел в это верить.

И всё же, остановившись перед переходом, Феликс посмотрел на отражение в тёмной витрине и вспомнил лицо Северина Гримма - спокойное, внимательное, почти доброжелательное. Лицо человека, который никогда не обещал ему счастья.

Только возможность.

Феликс отвернулся от стекла.

Ему действительно стало лучше. Он мог ходить, жить один, встречаться с друзьями и проводить вечера с девушкой, которая постепенно становилась ему дорога.

Всё это было настоящим.

И всё же где-то за пределами его новой жизни оставался семнадцатилетний юноша по имени Элиас. Человек, чьё тело теперь принадлежало Феликсу, в то время как его собственная голова, по словам хирурга, продолжала существовать отдельно.

Феликс старался не думать о том, что это означало. Слово «существовать» звучало слишком неопределённо. Оно могло означать жизнь, которую поддерживали аппараты, слабую реакцию нервной системы или всего лишь состояние, для которого у медицины пока не нашлось точного названия.

Он не знал, что именно происходило с Элиасом за закрытыми дверями клиники. Не знал, мог ли тот что-то чувствовать, слышать или понимать. И не знал, почему Гримм так тщательно избегал разговоров о состоянии юноши.

Он не знал и того, что именно подписал в клинике.

Не знал, сколько ещё ему позволят оставаться собой.

Он знал только, что сегодня дошёл до кафе самостоятельно.

И почему-то именно эта маленькая победа помогла ему отложить остальные вопросы до завтра.

Глава V. Чужая кровь

К концу второго месяца Феликс уже не воспринимал собственное тело как препятствие.

Оно больше не требовало непрерывного контроля. Он ходил без трости, поднимался по лестнице, готовил еду, водил машину на короткие расстояния и мог провести с Кларой несколько часов, не оглядываясь в поисках места, где можно присесть. Мышцы постепенно крепли, движения становились увереннее. Худоба, прежде придававшая ему почти болезненный вид, понемногу уступала место сухой, подвижной фигуре.

Он учился жить в этом теле.

Именно поэтому первые странности он предпочёл игнорировать.

Сначала всё казалось безобидным. После долгой прогулки темнело в глазах, стоило ему слишком резко подняться со стула. Иногда на несколько секунд пропадали звуки, уступая место глухому звону, словно где-то внутри головы ударяли металлическим молотком по краю огромного колокола. Пару раз Феликс просыпался среди ночи с ощущением, что комната медленно наклоняется, хотя сам он лежал неподвижно.

Потом появилась слабость.

Это была не мышечная слабость: с мышцами всё было в порядке. Он мог сжать пальцы, поднять руки, удержать тяжёлую сумку. Но временами казалось, будто изнутри него вытягивают что-то необходимое для жизни. Колени становились ватными, сердце начинало колотиться без видимой причины, а в груди возникала неприятная пустота, заставлявшая немедленно искать опору.

Он списывал всё на восстановление. Гримм предупреждал, что перестройка нервных связей потребует времени, а препараты - постоянного контроля. Феликс знал достаточно медицинских терминов, чтобы найти объяснение почти любому симптому, и пока предпочитал не искать другого.

Он продолжал принимать препараты.

Утром, после завтрака, и вечером, перед сном. Таблетки лежали в специальном футляре, разложенные по дням недели. Каждое утро Феликс проверял его содержимое, словно точность расписания могла гарантировать, что всё остальное тоже находится под контролем.

На плановых осмотрах ему сообщали, что восстановление идёт удовлетворительно. Результаты анализов обещали передать позднее. На вопросы о слабости отвечали осторожно: наблюдать, фиксировать симптомы, не менять дозировки самостоятельно.

Слово «наблюдать» постепенно стало его раздражать.

Ему не хотелось наблюдать за собственной жизнью. Он хотел в ней участвовать.

Поэтому, когда Клара предложила провести субботний вечер за городом, Феликс согласился без колебаний.

Он даже не взял с собой трость.

Они ужинали в небольшом ресторане на окраине города, куда Клара давно хотела попасть. За высокими окнами чернели деревья, по стеклу стекали тонкие дорожки дождя. В центре стола горела свеча, отражаясь в её очках двумя крошечными золотистыми огнями.

Клара рассказывала об учёбе. Она готовилась к сложному экзамену и уже несколько дней спорила с преподавателем, который, по её мнению, сводил человеческую мотивацию к слишком простым схемам.

— Он считает, что если человек понимает последствия своего поступка, значит, способен оценить и его моральную сторону, - сказала она, отламывая кусочек хлеба. - Но понимание последствий не означает понимания того, что ты вообще делаешь с другим человеком.

Феликс посмотрел на неё поверх бокала.

— А если человек уверен, что его поступок принесёт больше пользы, чем вреда?

— Это не делает его автоматически правым.

— Даже если он спасает чью-то жизнь?

Клара задумалась, перебирая пальцами край салфетки.

— Спасение жизни не даёт человеку безграничных прав на чужую.

Феликс медленно опустил бокал.

В груди неприятно сжалось. Не боль - скорее предчувствие, которому он пока не хотел давать имени.

— Звучит так, будто ты уже знаешь ответ на любой сложный вопрос.

— Нет. Просто некоторые вещи не становятся правильными оттого, что их трудно оценить.

Она улыбнулась, заметив его задумчивость.

— Ты опять пытаешься устроить мне экзамен?

— Возможно.

— Тогда предупреждаю: за дополнительные вопросы я беру оплату десертом.

Он рассмеялся. Именно в этот момент зрение начало расплываться.

Сначала исчезли мелкие детали: рисунок на скатерти, тонкая ножка бокала, отражение свечи. Затем лица за соседними столиками потеряли чёткость и превратились в неподвижные пятна. Феликс моргнул раз, другой, пытаясь вернуть изображению резкость, но мир будто отодвигался от него за мутное стекло.

Слабость поднималась от живота к груди. Не внезапно, не одним ударом - медленно, с пугающей неизбежностью, словно внутри него кто-то отпускал натянутые тросы, удерживавшие тело в вертикальном положении.

Он ухватился за край стола.

— Феликс?

Голос Клары донёсся будто из соседней комнаты.

— Всё нормально, - ответил он.

Собственный голос прозвучал глухо, словно принадлежал человеку, сидевшему за другим столиком.

Он попробовал выпрямиться. Под рёбрами неприятно сжалось, а в затылке возникло тяжёлое давление. На мгновение ему показалось, что голова стала слишком тяжёлой для шеи, будто мышцы не справлялись с тем, что прежде делали без малейшего усилия.

Феликс заставил себя вдохнуть глубже.

Раз. Два.

Вдох получился коротким. На третьем счёте перед глазами вспыхнули белые точки, и он снова вцепился в край стола, чувствуя под пальцами гладкую поверхность скатерти. Ему нужно было за что-то держаться. За стол, за собственное дыхание, за простое объяснение происходящего.

Переутомление. Падение давления. Реакция на препараты.

Любая из этих причин казалась предпочтительнее той, которую он старался не формулировать.

Затем под носом появилось тепло.

Феликс машинально провёл пальцами по верхней губе. Кожа оказалась влажной. Он посмотрел на руку и не сразу понял, что видит: тонкая алая полоска пересекала подушечку пальца, а капля, собравшаяся у ногтя, медленно скатывалась вниз.

Кровь.

Яркая на коже, почти чёрная в тёплом свете ресторана.

Он смотрел на неё дольше, чем требовалось, будто перед ним было нечто, чему полагалось иметь другое название.

— У тебя кровь, - сказала Клара.

В её голосе больше не было прежней лёгкости.

Она поднялась и потянулась за салфетками. Феликс уже доставал из кармана платок. Он прижал ткань к носу, запрокинув голову, как делал это в детстве, когда взрослые уверяли, что так будет лучше. Привычное движение успокоило его на несколько секунд.

Потом ткань намокла.

Он почувствовал, как влага просачивается сквозь платок и касается кожи. Кровь не останавливалась. Она стекала по внутренней стороне губы, и металлический привкус появился во рту прежде, чем он успел осознать, что произошло.

Феликс сглотнул.

— Это бывает, - произнёс он слишком быстро. - Ничего страшного.

Клара перестала вытаскивать салфетки из упаковки.

— Что значит «бывает»? У тебя раньше такое случалось?

Он промолчал.

Ему вспомнились ночные пробуждения и головокружение, которое он списывал на усталость. По отдельности эти случаи казались незначительными. Вместе они складывались в картину, на которую он не хотел смотреть.

— Феликс.

Клара обошла стол и взяла его за запястье.

— Посмотри на меня.

Он попытался.

Её лицо расплывалось, словно между ними было запотевшее стекло. Феликс различал глаза, тёмную линию ресниц, движение губ, но не мог удержать взгляд на одной точке. В висках стучало. Под кожей разливался холодный пот, а давление в голове нарастало - ещё не боль, но уже обещание боли, от которого хотелось сжаться и закрыть глаз.

Клара что-то сказала, однако он не сразу понял слова.

— Нам нужно вызвать врача.

— Нет.

Ответ вырвался раньше, чем он успел подумать.

— Что значит «нет»?

— Мне надо позвонить.

— Кому?

Он посмотрел на неё так, словно вопрос был неуместным.

— В клинику.

— Феликс, ты едва стоишь. Давай я вызову скорую.

— Нет. Я сам.

Он поднялся слишком резко. Стул с грохотом отъехал назад, задев ножку соседнего стола. На мгновение всё вокруг исчезло: свет, лица, шум посуды. Осталась только темнота, густая и безграничная.

Феликс успел ухватиться за край стола, прежде чем ноги подогнулись.

Клара вскрикнула и схватила его за руку.

— Не двигайся! Ты сейчас упадёшь!

— Я в порядке.

Он услышал собственные слова и почти поверил им. Нужно было только выпрямиться, сделать несколько шагов, позвонить Гримму. Тот объяснит, что происходит. Назовёт причину, подберёт нужные слова, скажет, какие показатели проверить и что делать дальше.

Гримм всегда знал, что делать.

Эта мысль одновременно успокаивала и унижала. Феликс ненавидел зависимость от человека, которому не доверял, но сейчас страх оказался сильнее гордости.

— Ты истекаешь кровью! - Клара прижала салфетку к его руке, словно только теперь заметила, что он испачкал пальцы. - Феликс, пожалуйста, сядь.

Он посмотрел на салфетку. Белая бумага быстро темнела у края. Кровь проникала сквозь несколько слоёв, оставляя неровные пятна. Ничего катастрофического, сказал он себе. Ничего, что нельзя было бы объяснить.

Но пальцы дрожали так сильно, что он не мог удержать платок на месте.

Он высвободил руку.

— Мне нужно позвонить.

— Тогда позвони отсюда. Я принесу воды, только сядь.

— Нет.

Он произнёс это резче, чем собирался, и увидел, как Клара отступила на полшага. В её лице мелькнуло не раздражение, а испуг. Не за себя - за него. От этого стало ещё хуже.

Он не хотел, чтобы она смотрела на него так.

Не хотел видеть в чужих глазах отражение собственного бессилия. Он слишком долго учился снова ходить, вставать без помощи, самостоятельно застёгивать пуговицы и выходить из дома, не продумывая заранее каждый шаг. Всё это было крошечными победами, но он собрал из них новую жизнь, в которой больше не нуждался в постоянной опеке.

И теперь несколько капель крови рушили эту конструкцию быстрее, чем он успевал придумать объяснение.

Феликс направился к выходу. Клара позвала его по имени. Он услышал, но не обернулся.

В коридоре возле туалетных комнат было прохладнее. Он прислонился плечом к стене и на секунду закрыл глаза. Прохлада не помогла. Голова продолжала пульсировать, а под платком ощущалась липкая влажность. Феликс убрал руку, чтобы проверить ткань, и увидел, что она промокла почти насквозь.

Он тут же снова прижал её к лицу.

Не смотреть. Не считать пятна. Не пытаться угадать, сколько крови он потерял.

Достаточно позвонить.

Феликс достал телефон. Пальцы скользили по экрану, не сразу попадая по нужным цифрам. Он ошибся, стёр номер и начал заново. На третьей попытке удалось.

Гудок.

Он прижал телефон к уху, стараясь дышать через рот. В коридоре прошли двое сотрудников ресторана. Один бросил на него обеспокоенный взгляд, замедлил шаг, но, заметив телефон у его лица, двинулся дальше. Феликс отвернулся к стене, словно мог спрятаться от чужого внимания, и постарался не оставить кровавых следов на светлой штукатурке.

Гудок.

Ему вдруг вспомнилась первая консультация у Гримма. Спокойный голос, аккуратные формулировки, уверенность, с которой хирург говорил о рисках и вероятностях. Тогда Феликс цеплялся за каждое слово, потому что другого будущего у него не было.

Теперь он снова цеплялся за тот же голос.

Только на этот раз ему нужно было не обещание новой жизни. Ему нужно было услышать, что эта жизнь не заканчивается прямо сейчас.

Наконец ответили.

— Клиника доктора Гримма, добрый вечер.

— Соедините меня с доктором.

Он хотел сказать это спокойно, но голос сорвался на последнем слове.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Феликс Райхт. Я его пациент. Мне нужно немедленно поговорить с ним.

На том конце возникла короткая пауза.

— Одну минуту.

Феликс прижал телефон к уху крепче. Кровь просочилась между пальцами и капнула на манжету рубашки. Он смотрел на тёмное пятно, не в силах отвести взгляд, пока в трубке звучала музыка ожидания.

Наконец голос вернулся.

— Господин Райхт, доктор сейчас занят операцией. Я могу передать ему сообщение.

Феликс медленно выдохнул. На секунду ему показалось, что он ослышался.

— У меня внезапная слабость, головокружение и носовое кровотечение. Это уже не впервые. Мне нужно знать, что происходит.

— Вы принимаете назначенные препараты согласно графику?

Вопрос прозвучал привычно, почти равнодушно. Будто всё, что происходило с Феликсом, можно было свести к расписанию таблеток и пункту в медицинской карте.

Он посмотрел на испачканный платок.

— Да.

— В таком случае продолжайте принимать их в обычном режиме. После подобных вмешательств возможны индивидуальные реакции организма. Я отмечу ваши жалобы в карте.

Феликс прикрыл глаза.

— Какие именно реакции? Почему у меня темнеет в глазах? Почему я едва не потерял сознание? Откуда кровь?

— Я не могу поставить диагноз по телефону.

— Тогда позовите врача, который может.

— Как я уже сказала, доктор проводит операцию. Он не сможет подойти к телефону.

— Передайте, что я требую срочного осмотра.

— Я передам. Постарайтесь не волноваться, господин Райхт. Продолжайте принимать препараты, соблюдайте рекомендации и живите полноценной жизнью. Если симптомы сохранятся или усилятся, обратитесь за медицинской помощью.