Собрание рассказов: Мрачные истории

Боль не прошла к утру.

Она лишь изменила характер: отступила от висков к затылку, где теперь пульсировало что-то тяжёлое и чужое. Феликс пролежал на полу ванной, пока не сумел доползти до полотенца и выключить воду. Потом, держась за стены, добрался до кровати и провалился в беспокойный сон.

Проснулся он уже днём.

Подушка отсырела, волосы прилипли ко лбу, а в затылке по-прежнему давило. Стоило пошевелить головой, как за глазами вспыхивала боль. Феликс попытался сесть и замер, уставившись в одну точку, пока комната переставала медленно покачиваться перед ним.

На прикроватной тумбе стоял футляр с препаратами.

Он открыл его.

Таблетки лежали в своих ячейках, аккуратно разложенные по дням недели. Ещё недавно этой системе он доверял больше, чем собственному телу. Феликс посмотрел на препараты, затем на лист назначений, оставленный клиникой.

Он не был врачом и не знал, что происходит внутри него. Не мог отличить последствия операции от обычного восстановления - или понять, не означают ли симптомы, что что-то пошло не так.

Но одно он знал точно: Гримм не отвечал.

Клиника отмахивалась от его жалоб. На осмотр его не допускали. Боль усиливалась, а единственный человек, который хотя бы теоретически понимал устройство его нового тела, словно исчез за закрытыми дверями операционной.

Феликс снова перечитал назначения.

Ему вспомнились слова Гримма об иммунной системе, способной атаковать пересаженные ткани. О необходимости подавлять иммунный ответ с помощью препаратов. О том, что после подобного вмешательства даже небольшое отклонение от схемы лечения может иметь серьёзные последствия.

Он не знал, могла ли дополнительная доза облегчить его состояние. Не понимал, что именно вызывало боль и почему у него темнело в глазах.

Отчаяние уже успело выдать себя за рассудительность.

Феликс принял двойную дозу иммуносупрессивных препаратов.

Страх пришёл почти сразу. Он убрал футляр, закрыл глаза и попытался убедить себя, что ничего не изменится. Что он лишь усилил защиту пересаженных тканей. Что завтра сможет связаться с врачом, объяснить ситуацию и вернуться к привычному расписанию.

Он не знал, что именно сделал со своим организмом. И уже не мог отменить принятое решение. Следующие два дня Феликс почти не покидал квартиру.

Головная боль то ослабевала, то возвращалась с новой силой. Он принимал препараты по назначенной схеме, пил воду, заставлял себя есть, но пища казалась безвкусной, а запах кофе, прежде помогавший проснуться, теперь вызывал тошноту.

Потом начался зуд.

Сначала Феликс решил, что дело в сухом воздухе и раздражении после душа. На предплечьях появились мелкие красноватые пятна, на груди проступили бледные участки, похожие на раздражение от ткани. Он расчесал одно пятно и долго смотрел, как на коже проступает тонкая красная полоса.

Потом начался озноб.

Он пришёл внезапно, среди ночи, когда Феликс лежал под одеялом, пытаясь найти положение, в котором голова болела бы меньше. Зубы застучали, мышцы свело, а по спине прокатилась дрожь, от которой не спасало даже второе одеяло.

К утру у него поднялась температура. Феликс измерил её дважды, потому что не поверил первому результату. Потом сел на кровати, обхватив себя руками, и долго смотрел на термометр.

Он знал, что иммуносупрессия повышает риск инфекций. Знал, что при подавленном иммунном ответе организм может хуже справляться даже с теми возбудителями, которые прежде не представляли бы серьёзной угрозы.

Но знание не объясняло, что происходило с ним сейчас.

Он вспоминал недавнюю прогулку по сырой улице. Холодный ветер, мокрый воротник, собственную уверенность в том, что короткий выход из дома не способен ему навредить.

Может быть, он действительно подхватил инфекцию. Может быть, температура была связана с чем-то другим.

Он не мог знать. И больше не хотел гадать.

Феликс потянулся к телефону.

В клинику он позвонил ещё до полудня. На этот раз ему ответили быстрее.

— Мне нужен врач, - произнёс он. Голос звучал хрипло, словно горло изнутри прошлись наждачной бумагой. - У меня высокая температура, сильная головная боль, слабость. И воспалился послеоперационный шов.

— Господин Райхт, у вас назначен осмотр на дату, указанную в договоре.

— Я не могу ждать до этой даты.

— Я отмечу ваши жалобы.

— Не отмечайте. Позовите врача!

На другом конце линии наступила пауза.

— Доктор Гримм сейчас не принимает пациентов.

— Тогда кто принимает?

— Я могу передать информацию дежурному сотруднику.

— Передайте, что мне плохо. Что я едва могу стоять. Что у меня температура и голова болит так, словно её сдавливают изнутри.

— Вам следует соблюдать назначенную терапию и не менять дозировку препаратов без согласования с врачом.

Феликс зажмурился.

— Я уже изменил дозировку.

Он не собирался признаваться. Слова вырвались раньше, чем он успел себя остановить.

— Что именно вы приняли?

— Неважно! Мне нужен осмотр!

— Господин Райхт, я обязана предупредить вас, что самостоятельное изменение схемы лечения может быть опасным.

— А вы обязаны помочь пациенту, которому плохо!

На том конце что-то зашуршало. Когда медсестра заговорила снова, её голос стал суше:

— Ваша информация будет внесена в карту. Если состояние ухудшается, обратитесь за экстренной медицинской помощью.

— Я обращаюсь к вам!

— Доктор сможет оценить ваше состояние во время назначенного визита.

— Когда?!

Медсестра назвала дату.

Феликс не сразу понял услышанное. Он переспросил, надеясь, что ослышался, но она повторила то же самое.

До окончания срока его контракта оставалось ещё несколько недель.

— Вы хотите сказать, что я должен лежать дома с температурой и ждать?

— Я не могу давать вам медицинские рекомендации вместо врача.

— Вы только что посоветовали мне ждать!

— Господин Райхт, пожалуйста, не повышайте голос.

Феликс посмотрел на собственную руку. Пальцы дрожали так сильно, что телефон постукивал о ноготь.

— Позовите Гримма.

— Доктор недоступен.

— Тогда я приеду сам.

— Вас не смогут принять без записи.

Феликс завершил вызов.

Несколько секунд Феликс сидел неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию. Затем встал, оделся и вызвал такси.

Больше он не пытался убеждать себя, что всё под контролем.

Ему просто нужно было добраться до места, где его когда-то собрали заново.

***

Дорога заняла меньше получаса.

Феликс сидел на заднем сиденье, прижав лоб к холодному стеклу. За окном медленно проплывал город: серые фасады, мокрые перекрёстки, люди под зонтами. Каждый поворот отдавался болью в затылке. Несколько раз ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание, но он заставлял себя смотреть на дорогу и считать светофоры.

Когда машина остановилась у клиники, Феликс не сразу смог отстегнуть ремень безопасности. Пальцы плохо слушались. Он дважды промахнулся мимо кнопки, прежде чем замок щёлкнул и ремень освободил грудь.

Он расплатился с водителем и вышел.

На ступенях пришлось остановиться. Ноги дрожали сильнее, чем он ожидал, и Феликс вцепился в перила, пережидая очередную волну головокружения. В голове стучало. Под одеждой зудела кожа, а жар был таким, что даже холодный воздух казался густым и тяжёлым. Он чувствовал его на лице, но не становилось легче.

Нужно было просто дойти до стойки. Назвать имя. Попросить врача. Объяснить симптомы.

Простая последовательность действий. Ничего сложного.

Он повторил её про себя и вошёл через стеклянные двери.

В клинике всё выглядело по-прежнему: белые стены, светлая стойка, запах антисептика, тихие голоса персонала. В холле кто-то листал журнал, мужчина в тёмном пальто разговаривал по телефону, у окна медсестра просматривала документы.

Обычный день.

Именно это спокойствие почему-то разозлило Феликса сильнее, чем если бы он увидел пустые коридоры. Мир внутри клиники продолжал работать с прежней точностью, пока его собственное тело переставало подчиняться самым простым командам.

Он подошёл к администратору, не дожидаясь, пока она поднимет голову.

— Позовите врача.

Женщина узнала его. На мгновение её взгляд задержался на его лице, потом опустился к документам на столе.

— Господин Райхт, у вас нет записи на сегодня.

— Я знаю. Мне нужен осмотр.

— Я могу предложить вам ближайшее свободное время…

— Мне не нужно свободное время. Мне нужен врач сейчас.

Последние слова прозвучали громче, чем он рассчитывал. Несколько человек в холле обернулись.

Администратор выпрямилась и сложила руки на стойке.

— Пожалуйста, говорите спокойнее.

Феликс посмотрел на неё, пытаясь удержать взгляд. Лицо женщины расплывалось по краям, и ему пришлось моргнуть, чтобы снова увидеть её чётко.

— У меня температура. Я едва стою на ногах. Послеоперационный шов воспалился. Мне становится хуже, а по телефону мне предлагают ждать назначенного осмотра. Я пришёл сюда, потому что больше не знаю, что делать.

Он хотел, чтобы это прозвучало спокойно. Как доклад о неисправности, которую необходимо устранить. Факты, симптомы, просьба о конкретном действии.

Но на последнем слове голос предательски дрогнул.

— Я понимаю ваше беспокойство, - ответила администратор. - Однако я не могу нарушать порядок приёма.

Феликс замер.

Он слышал эту фразу по телефону. Почти теми же словами. Тогда она была просто голосом в трубке, без лица и выражения глаз. Теперь перед ним стоял живой человек, который видел его состояние и всё равно отвечал так, словно речь шла о переносе обычной консультации.

— Вы меня слышите? - спросил он.

— Да, господин Райхт.

— Тогда позовите врача.

— Я могу передать информацию ответственному сотруднику.

— Вы уже передавали её. Мне никто не ответил.

— Я не располагаю сведениями о предыдущих обращениях.

Он смотрел на неё и вдруг понял, что разговор не движется. Каждое его слово возвращалось к нему в другой формулировке, но ничего не менялось. Он сообщал, что ему плохо, а в ответ получал объяснение, почему его просьбу нельзя выполнить.

Феликс ударил ладонью по стойке.

Звук разнёсся по холлу. Мужчина у окна перестал говорить по телефону. Кто-то отложил журнал. Администратор вздрогнула, но тут же выпрямилась.

— Какой ещё порядок?! - Голос Феликса сорвался. - Вы пересадили мне голову, а теперь не можете найти врача, который объяснит, почему я разваливаюсь?!

На последних словах он почувствовал, как что-то болезненно сжалось у него в груди. Он не хотел произносить это вслух. Не хотел напоминать окружающим, что именно с ним сделали. Но теперь уже не мог остановиться.

— Господин Райхт, прошу вас, отойдите от стойки, — сказала подошедшая медсестра.

— Я никуда не уйду.

— Вы мешаете работе клиники.

— Тогда пусть кто-нибудь наконец займётся моей работой! Моим телом! Моей жизнью!

Слова вырвались из него с такой силой, что на мгновение он сам не узнал собственного голоса. Он слышал его словно со стороны - чужой, сорванный, захлёбывающийся яростью. В нём было слишком много всего, что он неделями старался удерживать внутри: страх перед симптомами, стыд из-за зависимости, злость на Гримма и унижение от необходимости просить о помощи человека, который даже не считал нужным ответить.

Медсестра осторожно протянула руку к его локтю.

— Давайте присядем. Вам нужно успокоиться.

Феликс резко отдёрнулся.

— Не трогайте меня!

Движение отозвалось болью в затылке. Он пошатнулся и ухватился за край стойки, но тут же выпрямился, словно мог скрыть этот жест от всех присутствующих.

Медсестра посмотрела на него уже иначе. Не только с раздражением - с опаской.

Из коридора вышел сотрудник службы безопасности.

— Господин Райхт, вам необходимо покинуть помещение.

Феликс медленно повернулся к нему.

— Я пациент этой клиники.

— У вас нет записи.

— Я объяснил, что мне плохо!

— Если вам требуется неотложная помощь, обратитесь в соответствующее медицинское учреждение.

На секунду Феликс перестал понимать смысл услышанного. Он стоял в клинике, где его тело было создано заново, где хранились результаты обследований и назначения, где каждый сотрудник должен был знать хотя бы часть его истории. И ему предлагали обратиться в другое медицинское учреждение - словно он ошибся дверью.

— Я уже обращался к вам!

Он попытался обойти охранника, но тот снова преградил дорогу. Феликс толкнул его в грудь - скорее от отчаяния, чем с намерением причинить вред. Сотрудник перехватил его за предплечье и удержал на расстоянии.

— Не провоцируйте меня, - выдавил Феликс.

— Это вы ведёте себя агрессивно.

— Потому что вы не даёте мне увидеть врача!

Он попытался вырваться, но руки уже дрожали. Ярость, ещё секунду назад придававшая ему силы, внезапно обернулась слабостью. Перед глазами поплыли тёмные пятна, к горлу подступила тошнота. Он чувствовал, как хватка охранника удерживает его на месте, и ненавидел собственное тело за то, что оно не позволяло даже вырваться.

Его вывели через холл к стеклянным дверям.

Феликс не сопротивлялся. На это уже не осталось сил.

Когда он оказался снаружи, двери закрылись за его спиной. Он едва удержался на ногах и прислонился плечом к холодному стеклу. Мелкий дождь оседал на лице и воротнике. Внутри клиники люди постепенно возвращались к своим делам: мужчина снова заговорил по телефону, кто-то поднял журнал, администратор наклонилась к экрану.

Всё снова стало обычным.

Феликс смотрел на них сквозь стекло и пытался отдышаться. Ему хотелось разбить эту прозрачную стену, заставить их хотя бы на секунду увидеть то, что происходило с ним. Не пациента без записи. Не человека, нарушающего порядок. Человека, который боялся, что его тело отказывает, а единственный специалист, способный объяснить происходящее, исчез за закрытой дверью.

Одна из медсестёр вышла следом и остановилась под навесом. Она не приблизилась.

— Господин Райхт, вам необходимо успокоиться.

Феликс поднял на неё взгляд.

— Где Гримм?

Она замялась.

— Доктор уехал.

— Куда?

— Я не располагаю такой информацией.

— Когда он вернётся?

— Он ожидает вас на заключительном осмотре, предусмотренном договором. После окончания срока наблюдения.

Феликс смотрел на неё, не понимая.

— На заключительном осмотре?

— Да.

— То есть до этого времени он не собирается меня принимать?

Медсестра отвела глаза. И этого оказалось достаточно. Феликс рассмеялся. Коротко, хрипло, без малейшего веселья.

— Вы все знаете, да? Вы знаете, что со мной происходит, и просто ждёте, пока закончится срок договора.

— Я этого не говорила.

— Но и не опровергли.

— Господин Райхт, я советую вам обратиться за неотложной медицинской помощью. Мы не можем оказать вам помощь без соответствующего оформления.

Она произнесла это почти мягко. И всё равно ушла внутрь, оставив его на ступенях. Феликс не стал стучать в двери. Он понял: заставить их открыть дверь ему не удастся.

***

Такси пришлось ждать почти пятнадцать минут.

За это время дождь усилился. Вода стекала за воротник, промачивала рукава, собиралась в складках одежды. Феликс дрожал, обхватив себя руками, и несколько раз пытался набрать номер клиники, но пальцы не попадали по нужным клавишам.

Когда машина наконец подъехала, водитель помог ему сесть.

— Вам плохо, молодой человек?

Феликс хотел возразить против обращения, но не нашёл сил.

— Просто домой.

Водитель посмотрел на его лицо в зеркале.

— Может, в больницу?

— Домой.

Собственный ответ прозвучал так жалко, что Феликс отвернулся к окну. Он больше не хотел объяснять, что ему плохо. Не хотел отвечать на вопросы, на которые сам не знал ответов. Не хотел видеть белые стены, людей в медицинских халатах и очередные двери, за которыми решали, заслуживает ли он помощи.

Он хотел оказаться в собственной квартире. В месте, которое ещё недавно казалось доказательством того, что жизнь вернулась.

Дома он с трудом добрался до ванной. Его трясло. Под одеждой зудела кожа, словно тысячи крошечных игл ползали под её поверхностью. От жара хотелось сбросить одежду, но стоило открыть окно, как холод пробирал до костей. Он выпил воды и попытался лечь, однако головная боль не позволяла найти положение, в котором можно было бы хотя бы ненадолго забыться.

Тогда он вспомнил о шве.

Всю дорогу из клиники Феликс ощущал под шарфом неприятное жжение. Сначала решил, что кожу раздражила влага, потом - что повязка натёрла шею. Но теперь ощущение стало другим. Боль сосредоточилась у основания черепа, там, где линия хирургического соединения уходила под кожу и исчезала за ушами. Она то вспыхивала коротким, острым уколом, то сменялась тяжёлым давлением, будто под рубцом что-то медленно распирало ткани изнутри.

Феликс включил свет над зеркалом.

Руки дрожали, пока он снимал шарф и осторожно отводил воротник. Повязку он менял по указаниям клиники, стараясь не касаться самого шва. Теперь ткань прилипла к коже. В нескольких местах она будто приросла к ней, и, когда Феликс попытался отделить её, его прошиб холодный пот. Он замер, переждал приступ тошноты и продолжил - медленно, по миллиметру, боясь не столько боли, сколько того, что увидит под повязкой.

Когда рубец открылся, он сначала не понял, что именно изменилось.

Прежняя тонкая розоватая полоска распухла и потемнела. По краям кожа наливалась багровым цветом, местами почти фиолетовым, но между воспалёнными участками пролегали серые пятна - тусклые, землистые, с оттенком старого воска. Они не походили на обычные синяки. Кожа здесь казалась чужой: сухой на вид, матовой, лишённой привычного живого блеска.

Феликс наклонился ближе к зеркалу.

Один край шва выглядел так, словно его пытались стянуть слишком туго. Ткань натянулась, а тонкие линии соединения местами разошлись, открывая влажную, тёмную глубину. В нескольких точках выступила мутная жидкость. Ниже, у основания шеи, засохли бурые следы крови - не свежие капли, а тёмные корочки, въевшиеся в складки кожи. Там, где он ожидал увидеть раздражение и обычную красноту, проступали участки серо-жёлтого оттенка.

Он поднял руку и осторожно коснулся кожи рядом с рубцом.

Боль не пришла.

Феликс провёл подушечкой пальца ещё раз - чуть сильнее. Он видел, как кожа смещается под нажимом, чувствовал движение пальца, но сама поверхность оставалась странно далёкой, словно между его рукой и шеей лежала тонкая прослойка плотной ткани. Он нажал на сероватое пятно. Ничего. Ни привычного болезненного отклика, ни даже отчётливого ощущения прикосновения.

Он отдёрнул руку.

Сначала Феликс решил, что жар и лекарства притупили чувствительность. Это объяснение было простым, почти успокаивающим. Но стоило ему перевести взгляд на собственные пальцы, как он заметил под ногтем тёмную полоску. Он задел повреждённый край шва - и даже не понял, когда именно это произошло.

Феликс снова посмотрел в зеркало.

Кожа вокруг серых участков выглядела натянутой и воспалённой, но сами пятна казались холодными даже на вид. Он осторожно приложил к ним кончики пальцев другой руки. Разница ощущалась сразу: рядом с рубцом кожа была горячей, почти обжигающей, а там, где проступал пепельный оттенок, - непривычно прохладной.

Он убрал руку и несколько секунд просто смотрел.

Ему вспомнились анатомические препараты из университетской лаборатории - выцветшие ткани под стеклом. Он всегда отличал их от живого тела по цвету, теплу и реакции на прикосновение. Теперь отдельные участки его шва словно теряли эти признаки.

По краям выступила новая капля жидкости. Феликс следил, как она медленно скользит по коже, и впервые подумал, что организм больше не пытается залечить рану.

Феликс отступил от зеркала.

Его затошнило. Он вцепился в край раковины, пережидая волну слабости, и снова заставил себя посмотреть на шею. Это был его шов. Его кожа. Его тело — то самое тело, которое ещё недавно позволяло ему ходить, подниматься по лестнице, держать чашку обеими руками.

Теперь он не был уверен, что оно вообще чувствует себя живым.

Он не знал, что именно видит. Инфекцию, отторжение, нарушение кровоснабжения - любое из этих слов могло объяснить часть увиденного, но ни одно не делало картину менее страшной. А самое пугающее заключалось в том, что он не мог понять, насколько глубоко зашло повреждение. Поверхность уже выглядела так, словно под ней началось что-то необратимое, а боль, которая могла бы предупредить его об опасности, исчезала именно там, где он больше всего нуждался в предупреждении.

Феликс медленно прикрыл шов повязкой. Пальцы слушались плохо. Он старался не задеть серые участки, хотя теперь почти не понимал, где прикосновение могло причинить боль, а где не вызовет ничего.

В зеркале отражалось его лицо - бледное, мокрое от пота, с расширенными глазами.

Он натянул воротник и шарф, скрывая шею от собственного взгляда.

Но теперь он знал: под тканью было что-то, чего там не должно было быть.

Он отшатнулся.

— Нет.

Слово вырвалось шёпотом.

Он снова наклонился к зеркалу, пытаясь разглядеть границу между головой и телом. Воспалённая область казалась грубее, неровнее, чем прежде. Ему мерещилось, что ткани истощились, что всё, чем Гримм удержал его на новом теле, стало непрочным.

Будто достаточно одного движения, одного неосторожного поворота головы - и соединение распустится.

Феликс понимал, что не может оценить состояние сосудов и глубоких тканей. Воспаление не означало, что голова вот-вот отделится от тела. Но, глядя на повреждённый шов и чувствуя жар, он больше не мог верить, что это обычная реакция на восстановление.

Казалось, тело распадается на части - не сразу, а постепенно. Теперь даже шов, который должен был удерживать его новую жизнь, выглядел так, словно переставал выполнять свою работу.

Феликс коснулся кожи рядом с рубцом.

Она была горячей.

Он отдёрнул руку и схватился за раковину, когда перед глазами снова потемнело. В отражении лицо казалось бледным, губы приобрели сероватый оттенок, под глазами залегли тёмные тени. Он выглядел старше своих сорока пяти лет - и одновременно болезненно чужим самому себе.

— Гримм, - прошептал он.

Имя прозвучало как проклятие.

Он хотел позвонить в клинику ещё раз, но не мог вынести мысли, что снова услышит спокойный голос медсестры. Хотел вызвать скорую, но пальцы не слушались, а сознание уже начинало расплываться.

Он вышел из ванной, держась за стену, добрался до спальни и рухнул на кровать.

Температура продолжала подниматься.

Его знобило так сильно, что зубы стучали. Голова болела с такой силой, что он не мог открыть глаза. Кожа чесалась под одеждой, а у основания черепа пульсировала воспалённая рана.

Он лежал, свернувшись на боку, и пытался удержать в памяти хоть что-то, что принадлежало только ему.

Клара, смеющаяся над его неудачной шуткой. Йонас, сидящий напротив в кафе. Квартира, в которую он вернулся после выписки. Чашка кофе, которую он однажды приготовил сам и выпил у окна, чувствуя себя почти прежним человеком.

Всё это теперь казалось далёким, словно воспоминания о чужой жизни. Ему хотелось позвать кого-нибудь.

Не врача, не хирурга, не человека, который оценивал его организм по результатам анализов и пунктам договора.