Собрание рассказов: Мрачные истории

— Я не знаю, жив ли он сейчас!

— И ты согласился, не зная?!

Феликс открыл рот, но не смог произнести ни слова.

Анна плакала, и в её плаче не было ничего, что он мог бы исправить. Это была не та боль, которую можно облегчить обещанием, что завтра станет лучше. Она смотрела на него и видела не чудо, не спасённого сына, а человека, который переступил через чужую жизнь ради собственной.

— Мы растили тебя не для этого, - сказала она сквозь слёзы. - Мы учили тебя быть человеком. Помогать, когда можешь помочь. Не отнимать у других то, что тебе не принадлежит. Если бы ты остался в коляске… если бы ты никогда не смог подняться…

Она запнулась, задыхаясь от рыданий.

— Ты всё равно был бы нашим сыном.

Феликс почувствовал, как что-то внутри него медленно рушится.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь! Если бы знал, ты бы не сделал этого!

— Мам, я не мог больше так жить.

— А теперь ты думаешь, что живёшь правильно?

Он посмотрел на неё.

Ему хотелось сказать, что он не думал об этом. Что после операции впервые за долгое время проснулся без ощущения, будто собственное тело стало тюрьмой. Что первый шаг был для него настоящим чудом. Что он плакал, когда смог самостоятельно завязать шнурки, потому что не мог поверить: простое движение снова принадлежит ему.

Он хотел рассказать, каково это - проснуться и впервые за четыре года не ждать, что кто-то поможет тебе сесть. Каково это - пройти несколько метров без посторонней руки, открыть дверь самому, почувствовать под ногами пол и знать, что ты сам выбрал, куда идти.

Но как объяснить радость, не превратив её в оправдание?

Как рассказать о возвращённой жизни человеку, который видит в ней чужую смерть?

Мать плакала. Отец молчал. Оба смотрели на него так, будто он стал чужим.

— Я просто хотел вернуть себе жизнь, - прошептал Феликс.

Мартин поднял голову.

— Ты хотел вернуть себе прежнюю жизнь. И ради этого согласился на то, чего не смог бы оправдать, если бы речь шла о ком-то другом.

Феликс вздрогнул.

— Ты не понимаешь…

— Возможно, - сказал отец. - Я не знаю, что ты пережил после аварии. Не знаю, насколько тебе было страшно и как долго ты пытался справиться. Я не стану притворяться, будто могу это почувствовать. Но я знаю тебя. По крайней мере, думал, что знаю.

Он замолчал, словно сам пытался осмыслить сказанное.

— Ты мог бороться. Мог искать другие способы. Мог учиться жить с ограничениями. Мы бы помогали тебе. Ты мог добиться хотя бы малейшего отклика своего парализованного организма, если бы это было возможно. Или мог не добиться ничего. Но ты всё равно оставался бы собой.

— Я пытался…

— Нет, Феликс. Ты решил, что жизнь, в которой ты не можешь двигаться, не стоит того, чтобы её продолжать. И нашёл человека, который пообещал вернуть тебе движение любой ценой.

Отец посмотрел на его шею.

— Теперь ты знаешь, что цена была не только твоей.

Феликс опустил голову.

Ему хотелось возразить. Сказать, что он не чудовище, что не желал Элиасу зла, что сам оказался жертвой обстоятельств и чужой жестокости. Он хотел, чтобы родители увидели его страх, болезнь, беспомощность. Чтобы поняли: он приехал не хвастаться чудом и не просить одобрения.

Он приехал потому, что ему было плохо.

Потому, что он больше не мог оставаться один.

Потому, что в нём всё ещё жил мальчик, который верил: если станет совсем страшно, мама обнимет его, а отец положит руку на плечо и скажет, что они вместе что-нибудь придумают.

Но рука отца больше не лежала у него на плече.

И мать больше не подходила к нему.

— Мне плохо, - сказал Феликс. - Я болен. Мне нужна помощь.

Анна закрыла глаза, словно эти слова причиняли ей физическую боль.

— Мы вызовем врача, - произнесла она наконец. - Но я… я не могу сейчас…

Она не закончила.

Мартин встал и подошёл к окну. За стеклом дождь стекал по ветвям яблони, и фонарь у калитки расплывался в мокрой темноте.

— Тебе следует вернуться в клинику и потребовать медицинской помощи.

Феликс посмотрел на него с недоверием.

— Они не принимают меня.

— Тогда обратись в другую больницу.

— Они не знают, что со мной делать.

— Мы найдём специалистов.

— Пап, ты не понимаешь. Гримм единственный, кто знает, как устроено это тело.

— Тогда тем более тебе нельзя было ему доверять.

Феликс закрыл глаза.

В голове снова вспыхнула боль. Он сжал пальцами край дивана и переждал приступ, стараясь не показывать, насколько сильно его трясёт. Таблетки сделали движения вязкими, а мысли - медленными. Он уже не мог спорить, объяснять, убеждать. Каждая фраза требовала усилий, которых почти не осталось.

Он приехал сюда за помощью.

Вместо этого ему приходилось доказывать, что он всё ещё заслуживает её.

— Я приехал к вам, - произнёс он. - Потому что мне больше некуда идти.

Анна издала тихий звук, похожий на всхлип.

На мгновение Феликс решил, что она подойдёт. Что всё-таки не выдержит, обнимет его, прижмёт к себе, как когда-то, и позволит ему просто побыть сыном - хотя бы несколько минут, не отвечая на вопросы.

Он почти поверил в это.

Но мать лишь отвернулась.

— Я не знаю, как принять тебя таким, - сказала она.

Феликс посмотрел на её спину.

— Я всё тот же, мам.

Она покачала головой.

— Тот человек, которого мы воспитали, лучше бы своими силами добивался хоть малейшего отклика своего парализованного организма. Он бы не согласился на это. Не стал бы жить за счёт чужой жизни.

— Я не хотел…

— Пожалуйста, не заставляй меня слушать это сейчас.

Её голос был тихим, измученным.

И именно поэтому Феликс больше не мог оставаться.

Он медленно наклонился за тростью. Пальцы дрожали, и с первого раза он не сумел ухватиться за рукоять. Мартин обернулся, словно хотел помочь, но остановился. Их взгляды встретились на короткое мгновение.

Феликс ждал.

Он сам не знал, чего именно. Возможно, что отец вспомнит, как поддерживал его у такси. Возможно, что протянет руку, скажет, что разговор окончен, что сейчас важнее его состояние, что они вернутся к этому позже.

Мартин не подошёл.

Тогда Феликс сам поднялся с дивана.

Мир качнулся. Он ухватился за спинку, переждал головокружение и осторожно выпрямился. Анна стояла у кресла, закрыв лицо руками. Её плечи содрогались от плача.

Он никогда не забудет этот звук.

Ни боль в голове, ни воспалённый шов, ни унижение у стойки клиники не причиняли ему такого ощущения, будто его разрывают изнутри. Он мог бы выдержать их гнев. Мог бы выслушать обвинения, признать, что совершил ошибку, даже согласиться с тем, что не заслуживает прощения.

Но не это. Не то, что мать плакала, а он не мог подойти к ней. Не то, что отец смотрел на него и не протягивал руку. Не то, что в доме, где он когда-то был безусловно любим, ему больше не находилось места.

— Простите, - прошептал Феликс.

Никто не ответил.

Он накинул шарф, скрывая шрам, и направился к двери. Каждый шаг давался с трудом. Трость глухо ударяла по полу, а пальто висело на нём мешковато, подчёркивая худобу тела.

У порога Феликс остановился.

Он не обернулся сразу. Несколько секунд просто стоял, прислушиваясь к звукам за спиной. Ему хотелось услышать хотя бы одно слово.

Останься.

Или: Подожди.

Или просто своё имя, произнесённое без ужаса.

За спиной продолжала плакать мать. Отец молчал. Феликс открыл дверь и вышел.

Холодный воздух коснулся лица. Дождь всё ещё шёл, и мокрая улица расплывалась перед глазами. Он сделал несколько шагов от крыльца, прежде чем понял, что не знает, куда идти.

Клиника не отвечала. До Гримма он больше не мог дозвониться. Клару он потерял. Теперь он потерял и дом - не потому, что дверь оказалась заперта, а потому, что за ней остались люди, которые больше не знали, как назвать его своим сыном.

Феликс остановился под дождём и попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько одиноким.

Он не смог.

Тогда, после аварии, рядом с ним были родители. Даже когда он не хотел видеть их жалость, даже когда отказывался от помощи и срывался на тех, кто пытался облегчить его жизнь, они оставались рядом.

Теперь он мог ходить. И ему некуда было идти.

Феликс крепче сжал рукоять трости и двинулся вдоль улицы, стараясь не смотреть на освещённые окна. Тело шаталось от слабости, голова пульсировала, а под шарфом болезненно натягивалась воспалённая кожа.

Он не знал, сколько ещё сможет идти.

Но впервые за долгое время боялся не того, что упадёт. Он боялся, что никто не захочет его поднять.

Он ещё мог держать лицо. Мог выпрямить спину, сжать губы, сделать вид, что просто устал и ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

Он умел это делать.

После аварии он научился скрывать отчаяние от родителей, от врачей, от самого себя. После операции - скрывать страх перед собственным отражением. С Кларой он старался быть человеком, которому ещё есть что предложить миру, кроме истории о чудесном выздоровлении.

Но теперь рядом не было никого, перед кем требовалось сохранять достоинство.

И удерживать себя больше не получалось.

Первый всхлип вырвался неожиданно, болезненно. Феликс прижал ладонь ко рту, пытаясь заглушить звук, но дыхание уже сбилось. Он согнулся, сильнее навалившись на трость, и заплакал. Не тихо и не сдержанно, как плакал в одиночестве после операции. Он рыдал так, что перехватывало горло, а грудь судорожно вздрагивала под мокрой рубашкой. Слёзы текли по лицу, попадали на губы, смешивались с дождевой водой. Он пытался вдохнуть, но каждый вдох обрывался новым надломленным звуком.

— Мам…

Он сам не понял, что произнёс это вслух.

Слово вышло тихим, почти детским.

— Мам, пожалуйста…

Он не знал, о чём просит. Чтобы она вышла? Позвала его обратно? Сказала, что всё ещё любит его, даже если не может простить? Или просто позволила бы ему вернуться в дом, где пахнет корицей, сесть на диван и хотя бы ненадолго перестать быть человеком, которому необходимо за что-то отвечать?

Никто не вышел.

Феликс смотрел на дверь, ожидая, что она откроется. Время тянулось, и с каждой секундой надежда становилась всё более унизительной, но он не мог заставить себя отвернуться.

За дверью оставались его родители.

Он представил, как мать стоит в гостиной, закрыв лицо руками. Как отец пытается успокоить её, хотя сам не знает, что сказать. Как они говорят о нём - о сыне, которого будто больше не узнают. Возможно, спорят. Возможно, плачут. Возможно, уже пытаются решить, что делать дальше.

Но никто не звал его обратно.

Феликс прижал ладонь к груди, словно мог удержать сердце, которое билось слишком быстро и болезненно. В голове гудело. Колени подрагивали, перед глазами медленно расплывались очертания домов. Он всё сильнее наваливался на трость, боясь упасть прямо на мокрый тротуар.

Даже плакать собственное тело позволяло ему недолго. Эта мысль оказалась почти невыносимой. Он хотел вернуть себе жизнь. Он хотел ходить, самостоятельно открывать двери, готовить кофе, гулять с Кларой, чувствовать холодный воздух на лице. Хотел снова быть человеком, который мог выбирать, куда идти и когда возвращаться домой. Не просить помощи, не ждать разрешения, не зависеть от чужих рук в каждом простом действии.

Он получил всё это.

И только теперь начал понимать, что движение само по себе не могло заполнить пустоту, которую оставило его решение. Клара ушла, не сумев принять правду. Теперь от него отвернулись родители.

Три человека, рядом с которыми он когда-то мог быть слабым, испуганным, несовершенным - и всё равно оставаться любимым.

Феликс попытался вытереть лицо рукавом, но рука дрожала так сильно, что он лишь размазал слёзы по коже. Он хотел перестать плакать. Хотел собраться, достать телефон, придумать, куда направиться, решить хотя бы одну задачу, требующую простого ответа.

Но ни одна мысль не удерживалась достаточно долго. Он не мог вернуться в дом. Не мог пойти в клинику. Не мог позвонить Кларе.

И даже собственное тело, ради которого он пожертвовал всем остальным, больше не давало ему уверенности, что переживёт следующую ночь.

Под шарфом натягивалась воспалённая кожа. Боль в голове то отступала, то возвращалась тяжёлыми толчками. Он не знал, что с ним происходит, и больше не мог убеждать себя, будто всё как-нибудь наладится.

Феликс поднял голову и посмотрел на окна родительского дома.

В одном из них горел тёплый свет.

Он знал, что за этим стеклом мать, вероятно, всё ещё плачет. Что отец, возможно, стоит рядом с ней. Что там пахнет корицей и деревом, лежат книги, стоит чашка на столе, а на стенах висят фотографии его прежней жизни.

Он был так близко, что мог бы вернуться за несколько шагов.

Несколько шагов - и снова оказался бы под крышей. Возможно, мать открыла бы дверь. Возможно, отец помог бы ему сесть. Возможно, они даже нашли бы слова, которые пока не могли произнести.

Но Феликс не повернулся. Не потому, что перестал надеяться. Потому, что больше не выдержал бы ещё одного отказа.

Впервые в жизни расстояние до дома измерялось не метрами.

Он отвернулся и медленно пошёл по улице, переставляя трость по мокрому асфальту. Каждый шаг давался с трудом. Он не знал, куда направляется, и не пытался выбрать дорогу. Ему нужно было лишь уйти от этой двери, от освещённых окон, от места, где когда-то мог позволить себе быть беспомощным.

Дождь снова усилился.

Феликс шёл, пока улица не скрыла родительский дом за поворотом. Только тогда он позволил себе оглянуться - но увидел лишь мокрые ветви деревьев и размытые пятна фонарей.

Его рыдания постепенно стихли. Не потому, что ему стало легче. Просто у него закончились силы плакать.

И он продолжал идти - человек, который наконец получил возможность двигаться куда угодно, но больше не знал, куда ему возвращаться.

Глава VIII. Цена движения

Если клиника не желала принимать его по правилам, он доберётся туда сам.

Это было не столько решение, сколько последняя возможность - единственная, за которую он ещё мог ухватиться.

Феликс вызвал такси.

Пока машина ехала, он сумел добраться до ванной, ополоснул лицо и надел первую попавшуюся одежду. Несколько раз ему приходилось останавливаться, прижимаясь лбом к стене. Он принял ещё обезболивающее, не проверив, сколько уже выпил за день. Ему хотелось лишь одного - заглушить боль настолько, чтобы добраться до клиники.

Он не стал звонить матери.

Не хотел, чтобы она услышала его голос и поняла, насколько всё плохо. Не хотел снова просить о помощи человека, который уже не знал, кем его считать.

Когда такси остановилось у подъезда, Феликс спустился по лестнице, держась за перила обеими руками. Водитель помог ему сесть и несколько раз спросил, не вызвать ли скорую. Феликс каждый раз отвечал одним и тем же:

— В клинику. Пожалуйста.

За окном тянулись мокрые улицы. Ветер гнал по асфальту листья, дождь дробно стучал по стеклу. Феликс смотрел на отражение в окне и с трудом узнавал себя: впалые щёки, потемневшие круги под глазами, бескровные губы. Взрослое лицо на исхудавшем теле казалось маской, забытой после спектакля.

Он попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему хорошо.

Клара.

Её ладонь на его рукаве, когда они переходили улицу. Смех из-за какой-то мелочи. Тёплый свет кафе, где он впервые за долгое время почувствовал себя не пациентом и не экспериментом, а человеком, которому просто хотелось провести вечер рядом с другим человеком.

Он закрыл глаза. Воспоминание оказалось почти невыносимым.

У клиники Феликс расплатился и отказался от помощи водителя. Он хотел дойти до дверей сам. Ему казалось важным сделать хотя бы это: преодолеть последние несколько метров, отделявшие его от человека, обещавшего вернуть ему жизнь.

На первой ступени он остановился. На второй нога не удержала вес. Феликс ухватился за перила, но пальцы соскользнули. Перед глазами вспыхнули белые пятна, мир накренился. Он попытался позвать на помощь, однако язык словно перестал слушаться.

Колени ударились о камень. Он почувствовал боль, услышал собственный хриплый вдох и попытался подняться. Руки не удержали его. Тело содрогнулось, мышцы свело судорогой. Феликс упал на бок, ударился плечом о ступень и уже не смог понять, где верх, а где низ.

Последним осмысленным движением стало желание закрыть голову руками. Потом всё исчезло.

Сначала он услышал голоса.

Голоса доносились будто из-за толстой стены - глухие, неразборчивые. То приближались, то удалялись. Что-то звякало, шуршало, коротко пищало. Феликс пытался открыть глаза, но веки казались тяжёлыми, а тело - бесконечно далёким.

— Давление нестабильно.

— Это ожидаемо.

— Он потерял сознание ещё до того, как мы…

— Я вижу, что произошло.

Голос Гримма Феликс узнал сразу. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь слабый звук. Затем раздался короткий смешок.

— Мог бы продержаться и дольше.

Феликс попытался пошевелиться.

Чья-то рука удержала его за плечо.

— Не торопитесь, господин Райхт. Вы наконец там, где вам и следовало оказаться.

Он снова провалился в темноту. Когда сознание вернулось, первым ощущением стал холод. Не тот холод, что пробирается под одежду на осенней улице, а ровный, безличный холод помещения, где температуру поддерживали не ради людей, а ради оборудования.

Феликс лежал на спине.

Под ним была твёрдая поверхность, застеленная тонкой простынёй. Руки и ноги неестественно тянуло в стороны. На запястьях и лодыжках ощущались широкие ремни; ещё один проходил поперёк груди, другой удерживал таз. Феликс дёрнулся и услышал металлический скрип креплений.

Он был пристёгнут к хирургическому столу.

Над ним горели операционные лампы. Их свет резал глаза, отражаясь от стальных поверхностей и стеклянных экранов. За прозрачной перегородкой мерцали приборы. На дисплеях двигались линии и цифры. Воздух пах антисептиком, холодным металлом и чем-то едва уловимо сладковатым.

Это была не его палата.

Не та светлая комната, в которой он очнулся после первой операции, не помещение реабилитационного отделения с окнами, креслом и аккуратно сложенными полотенцами.

Здесь не было ничего, что напоминало бы о лечении.

Только оборудование, инструменты и запертая дверь.

— Наконец-то, - произнёс знакомый голос. - Добро пожаловать обратно.

Северин Гримм стоял справа от стола. На нём был хирургический халат, волосы убраны под шапочку, руки затянуты в перчатки. Лицо выглядело спокойным, почти приветливым.

Феликс попытался поднять голову.

Шея не позволила. Её удерживала специальная конструкция, фиксировавшая голову в одном положении. Феликс мог двигать глазами и едва заметно поворачивать подбородок, но увидеть собственное тело не получалось.

— Что… - Голос сорвался. - Что вы сделали?

— Пока ничего, о чём стоило бы беспокоиться.

— Отпустите меня.

Гримм посмотрел на ремни, словно только сейчас заметил их.

— Боюсь, это невозможно.

— Я требую…

— Вы вряд ли сейчас в том положении, чтобы что-либо требовать.

Феликс рванулся сильнее. Крепления удержали его. Боль отозвалась в затылке, и он застонал.

— Где я?

— В одном из технических помещений клиники.

— Почему я здесь?

— Потому что вы нуждались в помощи, а ваше состояние наконец позволило нам провести необходимые процедуры.

— Вы отказались меня принимать!

— Мой персонал следовал установленному порядку.

— Я мог умереть!

— Но не умерли.

Гримм произнёс это буднично, словно речь шла о вовремя доставленном анализе.

Он взял с металлического столика шприц, проверил маркировку и убедился, что препарат набран правильно. Феликс следил за его руками, пытаясь понять, что находится внутри.

— Что это?

— Средство для седации. Вам будет проще перенести дальнейшие манипуляции.

— Нет. Нет, вы не будете ничего мне вводить.

— Господин Райхт, вы едва удерживаетесь в сознании. Ваш организм истощён, температура повышена, а реакция на происходящее непредсказуема. Я не собираюсь позволять вам причинить себе дополнительные повреждения.

— Тогда вызовите другого врача!

Гримм посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Другого?

Феликс почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Вы не имеете права…

— Право, - мягко повторил Гримм. - Какое занятное слово.

Гримм ввёл препарат через установленный катетер. Феликс дёрнулся, но ремни удержали его на месте. Постепенно напряжение в мышцах стало ослабевать, а свет операционных ламп расплылся по потолку.

— Что вы со мной сделаете? - спросил он.

Впервые за всё время голос Гримма лишился даже подобия приветливости.

— Исправлю то, что перестало работать.

— Вы обещали…

— Я обещал, что вы получите возможность двигаться. И вы её получили.

— Вы знали, что это случится.

Гримм ничего не ответил.

Феликс сглотнул. Во рту пересохло, мысли путались, но сквозь лекарственную тяжесть проступало понимание - холодное, ясное и страшнее самой боли.

— Вы знали, - повторил он. - Вы знали, что тело начнёт отторгать… что мне станет плохо. Вы назначили срок осмотра так, чтобы я…

— Чтобы вы вернулись, - закончил Гримм. - Да.

Феликс замер. Впервые за всё время доктор не пытался смягчить ответ.

— Вы рассчитали это заранее?

— Я рассчитал вероятный срок, в течение которого ваше состояние могло оставаться приемлемым. Организм - не часы, господин Райхт. Невозможно с абсолютной точностью предсказать все реакции. Но у нас были данные, наблюдения и достаточно оснований ожидать, что к окончанию срока договора вам понадобится повторное вмешательство.

— Вы могли помочь мне раньше.

— Разумеется.

— Вы могли остановить это!

— Возможно, некоторые осложнения можно было бы скорректировать. Другие потребовали бы более ранней операции. Но тогда мы не получили бы полного периода наблюдения.

Феликс уставился на него.

— Периода наблюдения?

— Вы ведь согласились на эксперимент.

— Я согласился на операцию, чтобы снова жить!

— Вы согласились на условия, которые не потрудились понять до конца.

— Вы знали, что я не смогу их понять!

— Я знал, что вы отчаянно хотите ходить.

Эти слова прозвучали без насмешки. Именно поэтому они оказались такими жестокими.

Гримм не считал себя обманщиком. Он смотрел на Феликса как на человека, который добровольно подписал документ, а теперь удивлялся, что подпись имела последствия.

— Вы пришли ко мне, - продолжил доктор. - Вы хотели немедленного решения. Не желали тратить годы на восстановление, не хотели учиться жить с ограничениями, не хотели мириться с тем, что ваше тело, возможно, никогда не станет прежним. Вы хотели проснуться другим человеком.

— Я хотел быть собой!

— Нет, Феликс. Вы хотели получить всё, что, по вашему мнению, у вас отняли. И согласились заплатить за это.

— Не этим!

— А чем именно? Вы не спросили, что станет с донором. Не захотели знать, как долго прослужит пересаженное тело, какие риски остаются за пределами опубликованных данных и что произойдёт, если организм начнёт отторгать ткани. Вам было достаточно услышать, что вы снова сможете ходить.