Собрание рассказов: Мрачные истории

Феликс попытался отвернуться, но фиксация шеи не позволила.

— Вы использовали меня.

— Я использовал возможность.

Гримм положил шприц на столик.

— И не только для вас.

Он повернулся к соседнему хирургическому столу.

Феликс не мог разглядеть его целиком, но видел край белой простыни, ровную металлическую стойку и несколько трубок, уходивших к аппарату за перегородкой. Под тканью угадывался силуэт человеческого тела.

— Что там? — спросил Феликс.

Гримм не ответил. Он подошёл к соседнему столу и осторожно откинул край простыни. Феликс увидел голову.

Юное лицо, бледное и неподвижное. Закрытые глаза, тёмные ресницы, тонкая линия губ. Вокруг головы располагались фиксаторы и медицинские соединения; трубки уходили к системе искусственной перфузии, поддерживавшей кровоснабжение и необходимые физиологические условия.

Элиас. Голова всё ещё была жива.

Феликс не знал, что именно означало это слово в данном случае. Не знал, сохранялось ли сознание, мог ли мальчик что-либо чувствовать, существовало ли за неподвижным лицом хоть какое-то восприятие. Но он видел приборы, которые продолжали работать, и видел Гримма, проверявшего показатели с той же сосредоточенностью, с какой другой врач проверял бы пульс пациента.

— Вы держите его здесь, - прошептал Феликс.

— Поддерживаю жизнеспособность тканей, - уточнил Гримм. - В рамках экспериментального протокола.

— Он живой.

— Вы хоть раз проверяли, реагирует ли Элиас на внешние раздражители? - спросил Феликс.

Гримм продолжал просматривать показатели.

— Все необходимые наблюдения проводятся.

— Я спрашиваю не о наблюдениях. Я спрашиваю, может ли он что-нибудь чувствовать.

Доктор перевернул страницу. Движение получилось чуть резче, чем прежде.

Мы не можем делать выводы о субъективном восприятии только на основании отдельных физиологических реакций.

Значит, вы не знаете.

Гримм поднял на него глаза.

- Я не стану сообщать вам то, чего не могу подтвердить.

Это прозвучало разумно. Настолько разумно, что Феликс почти почувствовал себя виноватым за собственную настойчивость.

Но, когда доктор убрал документы, его пальцы на мгновение задержались на папке с именем Элиаса. Он закрыл её не сразу, будто собирался сказать что-то ещё, однако в конце концов лишь убрал папку в ящик.

— Его физиологические функции поддерживаются искусственно.

— Он живой! Вы говорили о нём как о доноре, как о материале…

— И это не мешает ему оставаться моим сыном.

Феликс почувствовал, как желудок свело от ужаса.

— Вашим… сыном?

Гримм повернулся к нему.

— Элиас Гримм. Семнадцать лет. Мой единственный сын. После несчастного случая он впал в кому. Повреждения оказались настолько тяжёлыми, что прогноз был крайне неблагоприятным. Он не приходит в сознание. Не реагирует на лечение так, как мне хотелось бы. Не отвечает на вопросы. Не принимает решений.

В голосе доктора не было ни скорби, ни гнева. Лишь раздражение человека, который перечисляет неудобства.

— И вы решили использовать его тело.

— Я решил, что его состояние не должно стать концом исследований, которые могут изменить медицину.

— Вы пересадили мне его тело!

— И вы получили возможность ходить.

Феликс дёрнул руками. Ремни натянулись.

— Вы чудовище.

Гримм чуть наклонил голову.

— Это слово обычно используют, когда заканчиваются аргументы.

— Вы сделали это со своим сыном!

— Я сделал то, чего не смог бы сделать никто другой. Я сохранил его ткани, использовал доступные технологии и получил результаты, которых не удалось достичь ни одному исследователю. А вы, господин Райхт, стали частью этого процесса.

— Я не соглашался на то, что вы делаете сейчас!

— Вы подписали договор на повторное вмешательство и наблюдение. Формулировки были достаточно широкими.

— Вы сказали, что это осмотр!

— Я сказал, что вам назначен осмотр. Вы сами решили, что он будет обычным.

Феликс попытался закричать, но голос сорвался в хрип. Лекарство растекалось по телу, отнимая у него силы и превращая каждую мысль в тяжёлый предмет, который приходилось поднимать из глубины.

— Вы не можете… - прошептал он. - Вы не можете решать, что со мной делать.

— Уже решил.

Гримм кивнул помощнику, которого Феликс до этого не замечал за световым оборудованием. Тот проверил крепления, подошёл к аппаратуре и произнёс несколько цифр. Доктор ответил коротким распоряжением.

Феликс понял, что операция началась, ещё до того, как увидел инструменты: по коротким командам, звону металла и тому, как помощник перестал смотреть на него как на человека.

Он чувствовал прикосновения через пелену седативного препарата. Не острую боль, а странное давление, перемещение, натяжение. Где-то рядом тихо звякнул металл. Кто-то произнёс название инструмента. Гримм говорил спокойно, почти увлечённо, словно обсуждал сложную, но давно ожидаемую задачу.

Феликс пытался удержаться за сознание.

Он думал о том, что должен был позвонить матери. Что Клара никогда не узнает, где он. Что Йонас не поверит в его добровольное исчезновение - по крайней мере, не сразу. Йонас знал, куда он обращался, сам когда-то привёл его к Гримму и теперь был одним из немногих людей, которые могли хотя бы попытаться его найти.

Феликс хотел верить, что друг станет искать его. Но даже эта мысль не приносила облегчения. Если Йонас найдёт его, что он увидит? Человека, которому помог вернуть движение, или доказательство собственной ошибки?

Феликс вспомнил, как легко когда-то поднял чашку кофе, как медленно шёл по мокрому тротуару, как радовался каждому шагу.

Он хотел вернуть себе движение.

И теперь не мог даже повернуть голову.

— Нет… - выдохнул он.

Гримм склонился ближе.

— Не волнуйтесь. Вы ещё сможете двигаться.

Последнее, что Феликс увидел перед тем, как сознание снова погрузилось в темноту, - отражение хирургической лампы в очках доктора.

Оно было круглым, белым и совершенно пустым. Он не знал, сколько времени прошло. Возможно, часы. Возможно, дни.

Когда Феликс очнулся снова, свет был приглушённым. Голова тяжело лежала на подушке, шея оставалась зафиксированной. Он слышал ровное гудение вентиляции и тихие сигналы приборов. Ремней на груди и руках больше не было, но запястья саднили, а мышцы отзывались слабой, непривычной болью.

Он попытался пошевелить пальцами. Они двинулись.

Феликс заплакал от облегчения - коротко, почти беззвучно. Потом пошевелил стопой. Почувствовал движение, хотя оно было странным, словно сигнал от мозга проходил через неверно проложенный провод.

Он был жив. Он всё ещё мог двигаться.

Эта мысль вспыхнула в нём прежде, чем он успел вспомнить слова Гримма.

Феликс попробовал согнуть колено.

Что-то внизу тела сместилось непривычно. Движение оказалось слишком широким, слишком лёгким в одном направлении и почти невозможным в другом. Он попытался приподнять ногу, но та отозвалась резким натяжением в бедре и боковой части туловища.

Феликс замер.

— Доктор? - позвал он.

Голос прозвучал слабо, но в помещении кто-то услышал.

Дверь открылась.

Гримм вошёл один, держа в руках планшет. Он выглядел так, будто лишь ненадолго отвлёкся от работы и теперь вернулся к пациенту, чьё состояние требовало обычного контроля.

— Доброе утро, Феликс.

— Сколько я здесь?

— Достаточно долго, чтобы восстановились основные показатели.

— Где я?

— В техническом отделении.

Феликс попробовал повернуть голову, но фиксатор удержал её.

— Почему я не могу двигаться нормально?

Гримм посмотрел на него поверх планшета.

— Вы можете двигаться. Просто не так, как прежде.

— Что вы сделали?

— Вы скоро увидите.

— Снимите фиксацию.

— Не торопитесь. После операции требуется время, чтобы привыкнуть к изменённой биомеханике.

Феликс почувствовал, как внутри поднимается страх.

— Изменённой чему?

— Биомеханике вашего тела.

Он начал дёргаться, пытаясь приподняться. Мышцы живота напряглись, плечи сдвинулись, и на мгновение ему показалось, что он сумеет сесть. Но тело повело себя иначе, чем он ожидал. Одна нога подтянулась слишком близко к туловищу, другая сместилась в сторону. Он потерял равновесие и тяжело опустился обратно.

— Что вы сделали со мной?!

— Я дал вам то, чего вы хотели.

— Я хотел ходить!

— Вы хотели движения. Свободы. Возможности распоряжаться собственным телом без посторонней помощи. Вы получили всё это на тот срок, который был предусмотрен экспериментом.

— Вы обещали, что я смогу вернуться!

— Я и вернул вас.

— К чему?!

Гримм не ответил сразу. Он поставил планшет на столик, подошёл к кровати и проверил фиксацию шеи.

— Ваш организм больше не мог поддерживать прежнюю конфигурацию. Мы провели повторное вмешательство. В ходе него я изменил структуру опорно-двигательного аппарата, перераспределил нагрузки и перестроил расположение конечностей. Это позволило устранить некоторые ограничения, возникшие в результате предыдущей операции.

— Перестроили… - Феликс не мог поверить, что слышит эти слова. - Вы изменили моё тело?

— Значительно.

— Зачем?

— Чтобы проверить, насколько далеко можно зайти, сохраняя жизнеспособность организма.

Феликс перестал дышать.

— Вы испытывали на мне свои операции.

— Некоторые из них. Не все.

— Пока я думал, что живу?

— Именно тогда вы были наиболее полезны. Вы двигались, проходили реабилитацию, возвращались к повседневной активности. Мы получали данные о нагрузках, координации и реакции тканей - то, чего невозможно добиться на обычных моделях.

— Вы всё это время…

— Работал, - закончил Гримм. - Да.

Он произнёс это с такой гордостью, что Феликсу захотелось плюнуть ему в лицо.

Но он не мог даже подняться.

— Вы превратили меня в подопытного!

— Вы были подопытным с самого начала. Просто вам нравилось думать о себе как о человеке, которому сделали подарок.

Феликс отвернулся настолько, насколько позволяла фиксация.

— Ненавижу вас.

— Это вполне ожидаемая реакция.

Гримм нажал кнопку на панели, и фиксаторы шеи начали медленно ослабевать. Он снял конструкцию, поддерживая голову Феликса, пока тот не смог удерживать её самостоятельно. Движение оказалось непривычным: шея будто не знала, в каком положении ей следует находиться.

— Не пытайтесь резко поворачиваться, - сказал доктор. - Вашему организму нужно время.

— Я хочу увидеть себя.

— Разумеется.

Гримм отошёл к стене и снял с крючка зеркало на длинной ручке. Он не спешил подносить его к кровати, словно хотел, чтобы Феликс успел понять: просьба будет исполнена, но не по его правилам.

— Прежде чем вы посмотрите, я хочу, чтобы вы кое-что поняли.

— Уберите зеркало.

— Вы всю жизнь считали, что свобода заключается в способности делать то, что хочется. Встать. Выйти из дома. Дойти до кафе. Вернуться без посторонней помощи. Вы воспринимали каждое из этих действий как нечто само собой разумеющееся, пока не потеряли возможность их совершать.

Гримм остановился у кровати.

— Затем вы пришли ко мне. Я предложил вам короткий путь. И вы выбрали его.

— Я не выбирал этого!

— Вы выбрали эксперимент. А теперь узнали, что у эксперимента есть результаты, которые вам не нравятся.

— Вы обещали мне свободу!

— Я дал вам движение. Вы сами решили, что это одно и то же.

Феликс смотрел на него, и в его глазах медленно проступало понимание: никакие слова не заставят Гримма увидеть в нём человека, которого можно обидеть, предать или пожалеть. Для доктора всё это было лишь реакцией испытуемого.

— Покажите, - прошептал Феликс.

— Ваше прежнее тело удалось сохранить, - сказал Гримм. - После первой операции оно оставалось под наблюдением и поддерживалось в состоянии, пригодном для повторного вмешательства. Мы вернули вашу голову на прежнее место, но восстановлением прежней конфигурации это назвать нельзя.

Феликс смотрел на него, не понимая.

— Вы вернули меня в моё тело?

— В то, которое принадлежало вам до первого вмешательства, - уточнил Гримм. - Но его опорно-двигательный аппарат был изменён. Я перестроил положение конечностей, усилил отдельные участки костей металлическими опорами и установил механические элементы, позволяющие контролировать сгибание и разгибание суставов. Некоторые движения теперь выполняются иначе, чем прежде. Вам придётся заново учиться распределять вес и управлять телом.

— Вы хотите сказать, что я снова в собственном теле?

— Именно.

— Тогда почему я не могу встать?

— Потому что я не возвращал вам прежнюю способность ходить, Феликс. Я изменил сам принцип движения.

Гримм поднял зеркало.

Сначала Феликс увидел лицо.

Своё лицо - с прежними чертами, тонкими морщинами у глаз, знакомым шрамом у левого виска, осунувшееся от болезни и страха. Он узнал каждую линию. Узнал собственный взгляд, в котором теперь было слишком много белка и слишком мало уверенности.

На секунду ему показалось, что всё остальное можно пережить. Что, пока лицо осталось его, он сам ещё где-то внутри этого тела.

Потом зеркало опустилось ниже.

Феликс не понял увиденного.

Под головой начиналось тело, которое он узнал не сразу. Это были его плечи, его грудная клетка, знакомые очертания туловища - и всё же пропорции оказались нарушены. Вдоль некоторых мышц под кожей проступали жёсткие линии металлических опор. Руки были удлинены, суставы смещены, а предплечья и кисти изменены так, чтобы выдерживать вес тела. Ноги располагались под непривычным углом; вокруг коленей и голеностопов виднелись плотные послеоперационные рубцы, под которыми угадывались элементы механических конструкций. Позвоночник удерживала система внутренних фиксаторов, заставлявшая туловище наклоняться вперёд. Вертикально выпрямиться он уже не мог.

Его тело не заменили чужим. Его собственное тело переделали так, чтобы оно служило чужой задаче.

Это было не просто изуродованное тело.

Его насильно приспособили к другой форме существования.

Гримм не превратил его в животное в буквальном смысле. Феликс всё ещё был человеком - с человеческим мозгом, памятью, лицом, чувствами. Но теперь каждый сустав, каждый изгиб и каждое движение были подчинены новой задаче: удерживать его на четвереньках, заставлять ползти, переносить вес иначе, чем он привык за сорок пять лет жизни.

Он не мог встать. Не мог даже представить, как должен был бы выглядеть первый шаг.

Феликс смотрел на отражение и не узнавал себя.

— Нет, - произнёс он.

Гримм удерживал зеркало неподвижно.

— Нет.

Феликс попытался отодвинуться, но конечности дёрнулись в разные стороны. Он потерял равновесие и соскользнул с кровати. Тело ударилось о пол, и от неожиданности он вскрикнул. Руки подогнулись, ноги запутались, а лицо оказалось почти у самого холодного покрытия.

Он попытался подняться.

Одна конечность сдвинулась. Другая дрогнула. Тело качнулось, но не приняло вертикального положения. Феликс снова упал, ударившись плечом.

— Помогите! - закричал он.

Гримм поставил зеркало на стол и подошёл к нему.

Феликс попытался отползти, но движения получались беспорядочными. Он не знал, как поставить руки, как перенести вес, как удержать голову. Его тело больше не было знакомой системой, в которой достаточно было захотеть движения, чтобы начать его выполнять. Оно стало задачей, к которой никто не собирался прилагать инструкцию.

Гримм присел рядом.

— Осторожнее. Вы можете повредить ткани.

— Верните меня!

— Это уже невозможно в прежнем виде.

— Верните моё тело!

— Ваше тело сейчас перед вами.

— Это не моё!

— Оно принадлежит вам ровно настолько, насколько принадлежало до операции. Вы просто не хотите признавать его новым.

Феликс ударил ладонью по полу.

— Вы сделали меня уродом!

Гримм посмотрел на него почти с любопытством.

— Я изменил вашу анатомию. Оценка эстетики не входит в медицинский протокол.

— Вы больной ублюдок!

— Возможно.

Доктор поднялся и поправил рукава халата.

— Но вы хотели двигаться, Феликс. И теперь можете. Посмотрите на себя: конечности функционируют, мышцы реагируют, нервные сигналы проходят. Вам потребуется обучение, но вы освоите новую механику. Вы сможете передвигаться по помещению. Сможете добираться до нужных вам предметов. Сможете самостоятельно есть, если проявите достаточно терпения.

Он говорил так, словно перечислял преимущества новой модели оборудования.

— Вы дали мне… это? - Феликс задыхался от слёз. - Вы называете это движением?

— Вы получили именно то, о чём просили. Возможность не лежать неподвижно и зависеть от чужих рук. Теперь всё зависит от того, насколько хорошо вы научитесь пользоваться тем, что у вас осталось.

Феликс посмотрел на свои руки.

Они всё ещё были его руками лишь по памяти. Он помнил, как держал чашку, застёгивал рубашку, касался щеки Клары. Помнил, как пальцы дрожали от усталости после первых занятий реабилитацией, и как каждая маленькая победа казалась доказательством того, что жизнь возвращается.

Теперь эти руки должны были стать опорами.

Он поднял взгляд на Гримма.

— Вы могли просто отказать мне.

— Мог.

— Вы могли сказать, что не умеете этого делать.

— Но я умел.

— Вы могли оставить меня в покое.

— И лишить себя возможности провести исследование, которое может иметь огромное значение?

Гримм произнёс это искренне. Феликс понял: доктор не считал себя злодеем. Он полагал, что вправе заходить дальше других, потому что видел цель, недоступную остальным. Для него человеческая боль была допустимой ценой, если результат обещал новые знания.

— Вы не понимаете, что сделали, - прошептал Феликс.

— Напротив. Я понимаю это лучше вас.

Гримм посмотрел на часы.

— Теперь о вашем будущем.

Феликс замолчал.

— Голова Элиаса возвращена на его тело. Операция прошла успешно в техническом смысле. Его состояние не изменилось: он жив, но по-прежнему находится в коме. Мы продолжаем поддерживающую терапию и наблюдение.

— Вы… вернули его?

— Да.

— После всего этого?

— Его тело потребовалось мне для следующего этапа исследования. Теперь оно снова используется по первоначальному назначению.

— Вы говорите о нём так, будто он вещь!

— Он мой сын, Феликс.

— Тогда как вы можете…

— Именно потому, что он мой сын, я не намерен прекращать работу. Я не могу позволить себе смириться с его состоянием. Если мои исследования приведут к тому, что однажды он очнётся, всё, что я делал, получит оправдание.

— А если не очнётся?

Гримм не ответил сразу.

— Тогда я продолжу искать способ.

Феликс почувствовал, как внутри что-то обрывается.

Элиас был для Гримма не просто пациентом и не просто сыном. Он был одновременно любимым человеком, которого доктор отказывался отпустить, и материалом для исследования. Гримм не видел противоречия между этими ролями. В его сознании они прекрасно уживались.

— Вы даже его не спасаете, - сказал Феликс. - Вы просто не можете принять, что не всё вам подвластно.

На этот раз лицо Гримма изменилось.

Лишь на мгновение. Взгляд стал жёстче, губы сжались. Потом прежнее спокойствие вернулось.

— Вы слишком много говорите для человека, который пока не умеет самостоятельно подняться с пола.

Феликс отвернулся.

Слёзы стекали по щекам и падали на холодный пол. Феликс не вытирал их. Ему казалось, что любое движение рук станет признанием новой формы жизни, к которой его принудили.

— Что будет со мной? - спросил он.

— Вы останетесь здесь.

— На сколько?

— Пока я не завершу необходимую серию наблюдений.

— А потом?

— Потом посмотрим на результаты.

— Вы обещали вернуть меня в тело Элиаса.

— Я обещал, что при благоприятных результатах у нас может появиться такая возможность. Я не обещал, что это произойдёт автоматически.

Феликс поднял на него мокрые глаза.

— Вы сказали… если я буду соблюдать условия…

— И вы нарушали их. Самостоятельно меняли дозировки препаратов, игнорировали рекомендации, подвергали организм нагрузкам. Ваше состояние осложнилось, и это тоже повлияло на результаты.

— Вы не принимали меня! Вы оставили меня умирать!

— Я наблюдал за развитием процесса.

— Вы могли меня спасти!

— И теперь вы живы.

Гримм подошёл ближе и присел перед ним. Феликс отпрянул, но не смог отодвинуться достаточно быстро.

Доктор осторожно положил ладонь ему на голову.

Этот жест был почти ласковым. Именно поэтому Феликсу захотелось вырваться сильнее, хотя он понимал, что не сможет.

Гримм провёл рукой по его волосам, как успокаивают испуганное животное.

— Тише, тише. Вам нужно привыкнуть.

— Не трогайте меня.

— Вам будет легче, если вы перестанете сопротивляться каждому движению.

— Я не ваш…

— Мой пациент? - подсказал Гримм. - Мой эксперимент? Моя ответственность?

Он улыбнулся.

— Сейчас вы всё это одновременно.

Феликс попытался ударить его рукой, но движение получилось неловким и слабым. Гримм без труда отвёл конечность в сторону.

— Вот видите, - сказал он. - Вам ещё многому предстоит научиться.

Он поднялся и взял с соседнего столика миску с водой и небольшое полотенце. Поставил их на пол рядом с Феликсом, а затем отошёл к двери.

— Еду вам будут приносить регулярно. Воду сможете брать самостоятельно, когда научитесь устойчиво опираться на передние конечности. Я буду приходить каждый день и оценивать ваш прогресс.

— А если я откажусь?

— От еды? От воды? От реабилитации?

Гримм задумался, будто действительно рассматривал варианты.

— Вы вправе отказаться. Но тогда ваше состояние ухудшится, а вероятность возвращения к телу Элиаса станет ещё меньше.

Он снова посмотрел на Феликса.

— Будете хорошим мальчиком - возможно, однажды я позволю вам вернуться. На тот же срок, что и прежде, если результаты окажутся удовлетворительными.

Феликс застыл.

— На тот же срок?..

— Вы ведь уже знаете, каково это - ходить. Вы успели попробовать. Теперь у вас будет стимул стараться.

— Вы хотите, чтобы я заслужил собственное тело?

— Нет, Феликс. Я хочу, чтобы вы доказали, что способны быть полезным.

Гримм направился к двери.

— Отдыхайте. Завтра начнём обучение.

— Не уходите.

Слова вырвались раньше, чем Феликс успел их остановить.

Он сам не понял, зачем произнёс эти слова. Может быть, боялся остаться один. Может быть, хотел сказать что-то ещё - что-нибудь, что заставило бы Гримма остановиться. А может, какая-то часть его всё ещё надеялась, что доктор вспомнит: перед ним не результат исследования, а живой, испуганный человек.

Гримм остановился на пороге.

— Что такое?

Феликс смотрел на него сквозь слёзы.

— Пожалуйста.

Одно слово.

В нём было всё, что он уже потерял: движение, дом, любовь, достоинство, возможность выбирать хотя бы то, что произойдёт с ним дальше.