Священный город бога-предателя

– Ты ошибаешься насчёт своего места, – внезапно успокаивающим тоном начала Махра, чем заставила Найру вздрогнуть и даже отступить на шаг. – Каждая вторая жрица здесь проходила через то же – отрицание, ненависть и отчаяние, – не желая принимать свою судьбу. Но наша задача выше желаний, а ты как сареша должна понимать важность вклада и жертвы ради будущего Хетры.

Найра тяжело задышала, чувствуя себя пойманной в ловушку. Кажется, только недавно Малек повторял ей нечто схожее, требуя швырнуть все её мечты в пламя храмовой чаши. Сареша бросила нервный взгляд в сторону выхода, словно кто-то в любой момент мог захлопнуть двери и действительно запереть её здесь. Она не моргала, следя за колыханием веток снаружи и пролетающими птицами. Двери никто не трогал, и потихоньку она успокоилась.

– Ты хочешь выжечь свою метку, сареша? Я не стану тебя останавливать, потому что огонь – твоё последнее испытание, которое проходим мы все. – Махра взмахом руки подозвала одну из молодых жриц. Послушница отложила тряпку и приблизилась к наставнице. – Покажи свою метку.

Волосы девушки были совсем короткими, едва прикрывали кончики ушей, а значит, она из новеньких. Чем дольше девушка оставалась жрицей, тем длиннее могла отрастить волосы. Хотя дозволенный предел – до плеч, что оскорбительно коротко для любой свободной девушки. Но были и такие, как Махра, привыкшие остригаться.

Послушница, бросив на Найру мимолётный взгляд, подняла рукав платья и показала не одну метку, а две. Сареша заинтересованно подошла ближе, пытаясь понять, что это означает. Одна метка Ируги была аккуратной, как и её. Вторая же – испорченной, будто к ней приложили раскалённый нож. Ожог хоть и зажил, но остался уродливым рубцом с ярко выделяющейся розовой кожей. Махра рядом продемонстрировала и свою метку, предлагая сравнить. У неё, в отличие от девушки, лишь одна – аккуратная.

Старшая жрица поблагодарила послушницу, и та ушла заниматься своими делами. Найра проводила её задумчивым взглядом.

– Теперь ты знаешь, что и среди жриц есть особенные. После нанесения метки Ируги мы прижигаем её огнём. Если метка портится, то это обычная жрица. Если метка заживает, возвращая первоначальную форму, то это особенная жрица, способная чувствовать других.

– Такая, как ты, – поняла Найра.

– Верно. – Махра кивнула и, беззвучно ступая босыми ногами, направилась к статуе Ируги с плетью – богу, даровавшему свет.

Жрице уже не нужно было заставлять Найру следовать за собой. Та теперь делала это сама, увлечённая тайнами, что хранились даже от царской семьи, хотя именно Азура стояли во главе Хетры. Махра опять вытащила нож из рукава и опустила лезвие в огонь. Найра нервно сглотнула, догадываясь, что это для неё.

– Я заключу с тобой сделку, раз ты так сопротивляешься, – сухо пробормотала Махра, наблюдая, как сталь краснеет. – Если окажешься обычной жрицей, я позволю тебе уйти, позволю избежать служения Ируге. Ты лишишься метки и его защиты, будешь и дальше жить во дворце, растрачивая свои таланты на политические дрязги.

Найра недовольно поджала губы: похоже, Махра видела её и братьев расфуфыренными богатеями, лениво решающими мелкие сложности, сидя в окружении мягких подушек с вином в руках. Жрица взирала на задачу правителей с таким же пренебрежением, как и царская семья думала о жрицах, предполагая, что те заняты бесполезными молитвами и протиранием пыли со статуй.

– Согласна, сареша? – Махра вытащила кинжал.

Сделала это так неаккуратно, что пальцами коснулась пламени. Кожа покрылась болезненными красными пятнами, но жрица даже не поморщилась, а уже через считаные мгновения отметины исчезли. Она протянула горячий нож рукоятью вперёд. Найра с опаской взглянула на него, понимая, что её судьба на перепутье. И всё решит не её ум или талант просчитывать ходы, а простой случай, который ни один из смертных не в состоянии проконтролировать.

«Ненавижу. На дух не переношу ощущение, что кто-то другой управляет моей жизнью. Даже если это боги».

Услышанное от Махры не подарило ей чувство избранности, лишь осознание бессилия и собственной ничтожности. Решив больше не затягивать, Найра схватила рукоять. Та была очень тёплой, но не обжигала, чего не скажешь о лезвии. Она ещё не поднесла его к метке, но кожей уже ощутила жар. Махра выжидала, позволив сделать всё самой, и сареша, чтобы не выдавать своей трусости, порывисто приложила горячую сталь к своей метке.

Миг, когда Найра ничего не чувствовала, показался ей длиннее в несколько раз. А последующая боль вырвала крик из горла. Найра готовилась сдержать любой стон, но тело задрожало и предало. Она с болезненным всхлипом отняла лезвие от руки и отбросила в сторону. Её зазнобило, кожа покрылась липким потом.

От боли рука неконтролируемо затряслась. Найра ещё не успела взглянуть на результат отвратительной проверки, как на лице Махры отразилось разочарование.

Глава 6

АФШАН

На последнее военное совещание пригласили даже Афшана: отец согласился и поддержал желание Сарвада взять его с собой в поход на Хетру. Мареша ввели в курс разработанной кампании, а брат был настолько воодушевлён предстоящим завоеванием, что отдал под командование Афшану целый отряд из пятидесяти человек. Вроде ничтожное количество по сравнению с целой армией под началом Сарвада, но даже такое ещё несколько лет назад было невозможным. Хотя брат, сжимая плечо Афшана, тряс его и задорно приговаривал для остальных присутствующих, что этот отряд он выделяет для своего «младшего братишки» в качестве телохранителей. С небывалой братской любовью Сарвад подшучивал над беспомощностью Афшана. И хоть это именно то, чего мареш желал, слова Сарвада походили на насмешку, поэтому Афшан с трудом удерживал на губах необходимую глуповатую улыбку.

Гардан Парси в Хетру не пойдёт. Отец решил, что его главному наследнику пришло время проявить себя и принести победу вместе с золотой чашей для подношений, которую Сарвад вынесет из храма Ируги, опозорив бога-предателя, жриц Хетры и нынешнего царя – Малека Азура.

Афшан слушал и запоминал, молчал и не встревал в обсуждения, а в душе с каждой фразой убеждался, что они раскачивают лодку, в которой сами стоят на одной ноге. На данный момент их риски в разы опаснее. Если Азура отобьются, то не сразу, но оправятся от нападения. Однако от ослабленной войной Фарсиды не сохранится ничего. Если не сам Малек Азура, то голод или горцы на северо-востоке раздерут то, что от них останется, – любой хищник воспользуется шансом, заметив, что противник ранен. Отец, Сарвад и даже Керуш готовы идти на риски, Афшан же не мог разглядеть смысла.

Финальное обсуждение подошло к концу на закате. В следующие три дня ему нужно будет познакомиться с собственным отрядом, а через четыре они отправятся в поход.

Афшан покинул зал совещаний с приклеенной улыбкой воодушевлённого молодого идиота, жаждущего славы, побед и чужих богатств. Того самого кретина, которого наверняка хотел увидеть Сарвад, ожидавший от Афшана поддержки и слепого восхищения его смелостью. Мареш продолжал удерживать этот оскал, проходя мимо слуг и стражи, и, лишь отойдя достаточно далеко, позволил себе расслабиться. Мышцы лица заныли, сведённые длительным напряжением, угол рта нервно дёрнулся. Он не знал, насколько разозлённым выглядел, но проходящий мимо мальчишка-виночерпий вздрогнул и пугливо замер. Не считая нескольких стражей далеко впереди, в коридоре, помимо них, никого не было. Немигающим взглядом Афшан изучил мальчишку, пытаясь подавить внутренний гнев.

– Подойди, – сдержанно велел он.

Афшан не стал акцентировать внимание на том, что виночерпий подчинился далеко не сразу. Привычки срывать раздражение на слугах у Афшана никогда не было.

– Что это?

– Гранатовое в-в-вино, ваше высочество, – промямлил мальчик, крепче прижимая кувшин к себе.

– Прекрасно. Кому-то несёшь?

– Да, в гарем.

– Отлично, отдай мне. – Не дожидаясь реакции, Афшан сам забрал кувшин. Если бы слуга нёс напиток отцу, то он не стал бы забирать: мальчишке могло достаться за опоздание, но с гаремом можно и повременить. Наложницы отца потерпят. – В гарем принеси другое.

Мальчик неловко поклонился и убежал в противоположном направлении. Афшан проводил его пристальным взглядом, делая несколько больших глотков прямо из горла. Приторно-сладкий вкус отдавал терпкой горечью. Вино помогло расслабить мышцы, из-за чего тело налилось усталостью, а от мысли, что через неделю ему предстоит вступить в Хетру, по спине прошёлся озноб.

В последний раз Афшан едва выбрался оттуда живым. То были худшие дни его жизни, хотя полтора года до этого не казались столь ужасны. Он даже не жаждал отомстить жрицам Ируги, лишь желал никогда с ними больше не встречаться.

В воспоминаниях невольно всплыл Малек. Он на два года старше мареша, и, хотя Афшан не упоминал об этом при Сарваде и Керуше, они были весьма дружны. Однако бо́льшую симпатию вызывал Саир. При их первой встрече шестилетний мареш казался вдумчивым и молчаливым ребёнком, но уже через год Афшан осознал, как много для своего возраста мальчишка знал. Будучи слабым из-за врождённых болезней, он всё время проводил за чтением. Их игры в нарды и шахматы были увлекательны. С каждым разом Афшану было всё сложнее обыграть Саира, хотя он с детства много времени проводил за доской вместе с младшей сестрой Рошаной. Это было одним из немногих доступных Афшану развлечений.

Он знал, что у Малека и Саира есть сестра – сареша Найра. Саир много о ней говорил, но марешу Парси было строго запрещено с ней общаться и даже близко подходить к гарему, хотя с другими девочками во дворце он разговаривал. Саир приводил знакомых ему дочерей нянь и учителей, они соревновались в доступных настольных играх.

Привалившись плечом к стене, Афшан сделал ещё пару глотков вина и напомнил себе, что скоро Малек и Саир лишатся голов, а что сделают с Найрой и остальными жительницами гарема, он даже думать не хотел. Афшан не желал испытывать сочувствие и сожаление, но не мог отрицать, что жив остался не без помощи жителей самого дворца Хетры.

Тяжело оттолкнувшись от опоры, он попытался выкинуть все мысли о семье Азура из головы. Решение принято. И если ему нужно выбирать между Фарсидой и Хетрой, то ответ очевиден.

– Ты абсолютно не меняешься, Афшан. Только солнце у горизонта, и ты уже с бутылкой, – раздался до омерзения сладкий голос за спиной.

Афшан скривился. К счастью, Ойша этого не видела.

– Достопочтенная жрица Эшту и распрекраснейшая жена моего любимого брата. – Мареш обернулся с наглейшей улыбкой и отвесил Ойше демонстративный поклон, надеясь этим скрыть неприязнь во взгляде.

Она поморщилась. Обычно подобным поведением Афшану удавалось лишить её желания говорить с ним дальше. Он постарался вальяжно облокотиться на близстоящий постамент с расписной вазой. Вышло лишь со второго раза, и ваза опасно покачнулась, но не упала.

– Оставь зубоскальство, Афшан. Я знаю, что это твоя первая бутылка и её слишком мало, чтобы ты был настолько пьян, насколько прикидываешься, – снисходительно заметила Ойша.

– При встрече с тобой моментально сохнет глотка. Боюсь, мне требуется нечто покрепче вина, – передразнивая её тон и наклон головы, ответил мареш.

Ойша одарила его язвительной усмешкой и стянула наброшенный на распущенные волосы шёлковый платок. Улыбка Афшана потускнела, и он отступил на пару шагов, увеличив расстояние между ними. Будь они действительно друзьями, такое ещё можно было бы понять. Однако они с первой встречи недолюбливали друг друга, и нынешнее поведение Ойши граничило с неприличием.

Её вуаль и без того была полупрозрачной, но полностью открывать волосы наедине с мужчиной было сродни приглашению в постель. Ойша заметила, как Афшан нервно осмотрел пустой коридор, и её улыбка ласковой гадюки стала шире.

Она манила красотой – разве что идиот этого не признал бы. В меру высокого роста, густые чёрные волосы до середины спины, обласканная солнцем кожа и подведённые сурьмой тёмно-карие глаза – всё это делало её соблазнительной. Достаточно было взглянуть на её стройное тело с ярко выраженной талией, затянутое в дорогое шёлковое платье. Афшан игнорировал блеск рубинов в её золотом ожерелье, которое будто специально лежало на груди, привлекая внимание к тому, куда никому смотреть не стоит.

Невзирая на молодой возраст, к своим двадцати пяти годам Ойша являлась одной из влиятельнейших жриц Эшту. Афшан плохо разбирался в делах храма, но слышал, что она одна из двух особенных жриц, выбирающих новых послушниц. Известно, что последователи Ируги в Хетре принимают что-то вроде обета безбрачия, в то время как жрицы Эшту не ограничивают себя в удовольствии, хотя брак для них редкость. И всё же Ойша согласилась на предложение Сарвада, поддержав желание укрепить власть над Фарсидой, соединив влияние монаршей семьи и храма. Необычный, но сильный шаг. Афшану и раньше не нравилась Ойша; теперь же в её руках была власть, с которой он не мог не считаться. Мареш боялся момента, когда помимо титула жены амареша она заполучит и сердце Сарвада. Пока их союз основан на политической выгоде, но, к несчастью, брат всегда легко попадал под влияние красавиц, а Ойша могла быть милой и покладистой, если это ей нужно.

– Где твои помощницы? – спросил Афшан, зная, что подобные встречи без свидетелей могут ему аукнуться. Ойшу почти всегда сопровождали две девушки.

– Сегодня отпустила их пораньше.

– Что ж, и тебе доброго вечера, – тут же отозвался он, желая убраться подальше.

– А когда ты в последний раз бывал в храме, Афшан? – намеренно громко спросила Ойша, вновь вынуждая его замереть. – Предпочтёшь отправиться в какой-нибудь увеселительный дом вместо того, чтобы поблагодарить Эшту за будущую победу Сарвада? Неужто желаешь своему брату смерти?

Не отрывая от неё пристального взгляда, Афшан сделал очередной глоток вина, намеренно заставляя жрицу стоять в неловкой тишине и ждать ответа. Ойша вопросительно приподняла бровь и оглядела мареша с ног до головы. Сделала это непристойно, так, как обычно Афшан смотрел на полураздетых куртизанок. Годы назад, получив такой взгляд впервые, мареш подавился вином, которое почти всегда было у него в руке, если поблизости оказывалась Ойша. В этот раз он выдержал насмешку, позволив ей насладиться видом его роскошного кафтана.

– Говорить о победе, будто она уже случилась, значит отпугивать удачу, – скучающе осадил Афшан. – Это ты своими речами кличешь беду. Я брату желаю долгой жизни, и в моих же интересах его победа, ведь я буду с ним бок о бок.

– Ты не ответил на мой вопрос, Афшан, – серьёзнее напомнила она, сложив руки перед собой. Браслеты из золота и серебра зазвенели, ударяясь друг о друга. – Когда ты ходил в храм?

– Давно. К несчастью, в последнее время у меня много дел по подготовке к войне, из-за которой мы все можем умереть. Решил, что Эшту моё стремление к убийствам понравится в разы больше, чем ветки кедра и лаванды, сожжённые в храме.

Ойша недовольно свела брови – и вовсе не из-за смысла услышанного. В конце концов, это чистая правда, которой учат сами жрицы. Эшту – бог войны и абсолютно не против завоеваний, особенно если льётся кровь хетрейцев, последователей предателя Ируги. Ойше явно не понравился тон Афшана.

– Непочтителен, как и всегда, – отозвалась жрица, медленно обходя мареша и оценивающе его разглядывая, словно коня на торгах. – Эшту нравятся такие, как ты. Бесстрашные, волевые и берущие от жизни всё. Но именно они всегда в шаге от пропасти. Слишком легко язвительность и язык без костей могут превратить симпатию Эшту в раздражение.

– Так же быстро, как твой язык убедил брата начать войну против соседей? – не сдержавшись, уточнил Афшан. Ему бы стоило промолчать, продолжая разыгрывать идиота, но среди всех Ойша единственная никогда не велась на его показную игру.

Жрица замерла и приподняла брови в наигранном изумлении. Она не скрывала притворства, зная, что Афшан думает о ней как о гадюке. Он говорил ей об этом в лицо ещё до их свадьбы с Сарвадом.

– Думаешь, мне под силу влиять на решения амареша? Я всего лишь его жена. И ревность тебе не к лицу, Афшан. – Она сладко протянула его имя. Мареш её проигнорировал, скучающе рассматривая противоположную стену. – Напомню, что ты сам отказался.

Афшан громко фыркнул.

Во-первых, он был уверен, что Ойша приложила все усилия, чтобы навязать брату мысль о войне. До их свадьбы Сарвад, конечно, жаждал славы, но о подобном масштабном сражении и не думал. Во-вторых, Ойша была единственной женщиной, которую Афшан отверг. Он на дух не переносил жриц. В первую очередь жриц Ируги, пытавшихся его убить, но навязчивый интерес со стороны Ойши настораживал ничуть не меньше. Теперь она и вовсе была женой его брата, и её внимание стало для Афшана поистине опасным. Несколько лживых слухов – и его отношения с Сарвадом могут разрушиться.

Ойша сделала шаг ближе. Афшана окутал аромат жасминового масла на её коже, и он моментально отпрянул.

– Как я и сказал, у меня полно дел. Покрой волосы, чтобы, как и подобает, твою красоту мог лицезреть только муж. И свои фантазии тебе стоит держать при себе, дражайшая супруга моего брата. – Мареш опять отвесил ей пренебрежительный поклон, зная, что последнее обращение выведет Ойшу из себя.

Не желая более балансировать на грани, Афшан со стуком оставил полупустой кувшин рядом с вазой, развернулся и зашагал прочь.

Кто-то из женщин вскрикнул, другие громко вздохнули, но все как одна накинули на головы сброшенные платки и обернулись к неожиданному гостю, когда Афшан излишне порывисто распахнул двери гарема без предупреждающего стука. Закат только окрасил небо, многие наверняка даже не ужинали, а жизнь в женской части дворца всё ещё кипела. Поняв, что пришёл всего лишь младший мареш, женщины успокоились и вернулись к своим занятиям: кто к разговорам, кто – к играм и книгам, а кто – к фруктам на низких столах.

Старшие няни неодобрительно цокали языками, провожая Афшана осуждающими взглядами, пока он проходил мимо. Мареш большую часть своего детства провёл в женской части дворца, и именно эти няни заботились о нём и умилялись, когда он рос, но теперь считали, что как взрослому мужчине ему здесь не место. Сперва они противились его появлениям, пытались выталкивать за порог, не разрешая более проводить в гареме свободное время, но Афшан продолжал упрямо возвращаться, и они сдались.

– Рошана, – позвал он сестру, проскальзывая в приоткрытые двери её покоев.

Сареша вскочила на ноги с низкой тахты и обернулась так резко, что длинные серёжки ударили её по щекам. Афшану стало легче на душе от её беззвучного смеха и улыбки, которую она прикрыла ладонью. Они были единокровными родственниками, поэтому Рошана не потянулась к платку. Нежно-голубое платье из дорогого шёлка почти полностью покрывала объёмная вышивка из серебряных и синих нитей. Явно не ночная сорочка, а значит, Афшан смело мог остаться.

Мареш запоздало заметил Аву – помощницу Рошаны, которая всегда пребывала подле младшей и единственной сареши Парси. Та поклонилась, и Афшан понял, что прервал их игру в нарды.

Рошана повернулась к служанке и уверенными движениями кистей и пальцев попросила Аву принести для них чаю. Служанка вновь поклонилась и поспешила выйти.

Афшан не переставал глупо улыбаться сестре в ответ, когда она тут же начала высказывать ему свои опасения. Даже закрыв глаза, он бы понял, что она тревожится. Её браслеты беспрестанно звенели, пока сареша жестами рассказывала, что услышала про поход на Хетру.

Рошана с рождения была нема.

В отличие от Афшана, она не смешанных кровей. Её мать – уроженка Фарсиды и одна из бывших наложниц их отца. Гардан должен был бы обрадоваться ещё одному ребёнку, но Рошана родилась, как они это назвали, «с изъяном», и интерес царя моментально потух.

Мать сареши поднялась над остальными наложницами, так как родила дочь для государя. Но как только немота Рошаны стала очевидна, та вначале принялась игнорировать существование дочери, а после под давлением позора покинула дворец.

Так Рошана, как и Афшан, осталась в гареме никому не нужной. И это их объединило. Рядом с сестрой ему не обязательно было притворяться, и Афшан полностью ей доверял. Её покои стали его убежищем.

Рошана оказалась рядом и слабо толкнула брата в плечо, привлекая внимание.

«Ты меня не слушаешь?» – скорее встревоженно, чем сердито сказала она, используя язык жестов.

«Я всё понял. Ты не одобряешь поход на Хетру. И я такого же мнения», – ответил Афшан правильными движениями.

Ему не обязательно использовать жесты. Рошана прекрасно слышала, но сейчас он хотел убедиться, что разговор останется между ними.

Единственный способ общения с сестрой, кроме Афшана, никто из семьи Парси не удосужился выучить. Отец не знал ни одного верного жеста, Сарвад, понаблюдав за ними, выучил несколько и на этом остановился, Ойшу же Рошана интересовала не более, чем красивая стеклянная ваза.

В гареме некоторые из нянь изучили язык жестов, но в целом подле сареши всегда была Ава – служанка-сепиру[4], которая озвучивала сказанное Рошаной для присутствующих.

«Сарвад берёт меня с собой», – торопливо добавил Афшан.

Судя по широко распахнутым глазам и тому, как сестра недоверчиво завертела головой, она этого не знала.

«Ты должен переубедить его! А Керуш? Поговори с ним, он ведь может…»

«Я уже пытался, – перебил мареш. – Керуш поддерживает идею, как и все. И его я не виню, он заждался мести».

На лице Рошаны отразилось отчаяние, в карих глазах собрались слёзы, но она тяжело сглотнула, не давая им пролиться.

«Нужно помолиться за победу Сарвада. Эшту обязательно поможет!»

Закончив взмахивать руками, сестра бросилась к медной чаше с огнём перед миниатюрной статуэткой Эшту. Рошана начала так усердно закидывать цветы и ароматные травы в пламя, что повалил дым, и Афшан распахнул окно, чтобы хоть немного проветрить помещение.

– Спокойнее, сестра, а то Эшту задохнётся от такого обилия даров, – с напускной беззаботностью сказал он вслух, схватив запястья Рошаны и пресекая её попытку бросить в огонь очередную порцию подношений.

Сестра искренне верила в благосклонность и помощь бога, поэтому мареша не удивило то, как её лицо побледнело. Рошана вырвала свои руки и несильно толкнула брата в плечо.

«Не зли Эшту своими необдуманными словами!»

– Мы победим, сестра. Клянусь, тебе не о чем волноваться, – успокаивающе заверил Афшан, заглядывая Рошане в глаза. Ради этого ему пришлось немного согнуться: сестра была невысокой и многим мужчинам доставала лишь до плеча.

«Обещаешь? – Её робкие движения вызвали у него широкую улыбку, и он кивнул, хотя не чувствовал уверенности. – Тогда ты присмотришь и за Сарвадом? Чтобы с ним ничего не произошло?»

Афшан состроил наигранно обиженную мину. Несмотря на малый интерес Сарвада к сестре, Рошана любила его ничуть не меньше, чем Афшана. Она и с Керушем общалась словно с близким другом; тот относился к сареше с трепетным вниманием, а не игнорировал, как остальные. Для многих она была не более чем украшением за общим столом на пирах.

– У Сарвада за спиной будет многотысячная армия, с ним точно ничего не случится.

«И всё же мне страшно. Не хочу, чтобы ты возвращался в Хетру после того, что они с тобой сделали. Я боюсь, что ты можешь не…»

Афшан вновь схватил Рошану за руки, не дав договорить. Её нижняя губа затряслась, доказывая, что она готова утонуть в тревогах. Мареш сам не был уверен в исходе предстоящего похода, но перед сестрой он наигранно закатил глаза и улыбнулся, желая показать, что волноваться не о чем.

– Подумай о выгоде, Рошана. Сарвад вернётся с победой над нашим главным соперником. После неё остальные соседи будут страшны нам не сильнее, чем муха слону, – зашептал Афшан, убеждая и успокаивая сарешу. – Вернувшись с победой, мы с Сарвадом убедим отца, что горцы недостойны тебя. Мы будем настолько сильны, что именно соседям придётся молить нас о расположении, осыпая дарами.

Это единственная стоящая выгода, ради которой Афшан был готов отправиться на войну. Ещё полгода назад их отец начал подумывать о том, чтобы отдать дочь вождю горцев в качестве невесты или любовницы. Кажется, ему было абсолютно плевать, лишь бы откупиться от их мелких, но раздражающих нападок на территории Фарсиды. Но решение так и не было принято, а Рошане совсем недавно исполнилось восемнадцать, и, значит, в скором времени, как только мысли о войне перестанут занимать отца, он всё же склонится к какому-то варианту.

Афшан и Сарвад были категорически против. Брат посчитал, что подобным жестом они опозорят род Парси. Настаивал, что дикарей надо поставить на место при помощи меча, а не умасливать, посылая им сарешу. Афшан же пришёл в ужас от мысли, какие кошмары придётся пережить среди варваров сестре. Может, они и будут относиться к ней с почтением, но Рошана ранима, из-за немоты у неё почти нет друзей, а там она и вовсе останется одна.