Священный город бога-предателя

– У кого родилась идея о войне? – сменил тему Афшан, не желая портить утро разговорами о прошлом. – Отец о походах на Хетру бесед не заводил. Почему сейчас? Фарсида находится не в лучшем положении для…

– Войну предложил Сарвад. – Керуш оттолкнул от себя мареша, продолжая тренировочный бой.

Близился рассвет, но падающие от дворца тени не спешили ему уступать. Афшан не мог точно разглядеть выражение лица собеседника, но тон его стал сухим.

– Раз идея от брата, то ты должен разубедить его, – прямо озвучил беспокойные мысли Афшан и пригнулся, избегая копья. – Наши поля уже не столь плодородны, как раньше. В прошлом году разлив реки уничтожил немало посевов. Зиму люди пережили с трудом. Если и в нынешнем году что-то случится, нас ждёт голод. Война – это неуместные затраты, Керуш.

Афшан не вмешивался в политику, старался закрывать на всё глаза и никогда не ставить под сомнения решения отца или Сарвада, чтобы не разрушить созданный образ. Но Керуш всё знал, и Афшан порывисто выдал ему свои истинные мысли. Что бы люди ни говорили о мареше как о полукровке, Фарсида была его родным домом, и он желал видеть её процветающей, а людей – сытыми.

– Держи эти выводы при себе, – строго напомнил Керуш, напористо тесня его к стене.

Тренировка против копья утомила, пот струился по шее, а мышцы ног ныли от напряжения: всё время приходилось двигаться, уклоняясь от чужих выпадов. Вышел не бой на равных, а тренировка реакции и выносливости. И постепенно Афшан выдохся.

– Ты знаешь, что я прав. После поражения мы будем восстанавливаться годы. И это если повезёт и Малек Азура или горцы не воспользуются нашей уязвимостью и не решат нас добить, – не уступал он.

Керуш переместил стопу, и этот едва уловимый знак позволил Афшану успеть отразить копьё. Последующие атаки стали агрессивными, Керуш больше не сдерживался. Мареш отбивался и, потрясённый переменой, пятился. Тусклый отблеск рассвета упал на лицо Керуша, холодная ярость застыла в глазах. Афшан ударился спиной о каменную стену, а наставник тут же вогнал острый наконечник в деревянную опору навеса всего в ладони от его лица.

– Я не стану переубеждать Сарвада. – Голос друга подрагивал от напряжения. – Я не намерен откладывать войну с Хетрой, Афшан. С ней и так затянули! Нужно было стереть семью Азура с лица земли ещё много лет назад. Так что я буду рядом с Сарвадом. И если он прикажет мне сжечь всю Хетру, я сделаю это незамедлительно.

Афшан вытянулся вдоль стены.

– Ты забыл моего отца, Афшан? Забыл, как моя семья спасла тебя от хетрейцев, как приютили и не выдавали врагу? Запамятовал, как звали моих сестёр? А ведь Даури была в тебя влюблена. – Он с горечью выплюнул последнее слово. Афшан не пытался возразить, зная, что заслужил жестокие обвинения. – Всю мою семью и даже слуг вырезали, как скот, за то, что они ничего о тебе не рассказали. Сестёр увели в гарем! Помнишь, что стало с ними дальше, Афшан?

Мареш слабо кивнул, прикрыв глаза. Он хотел бы забыть, но не имел на это права.

– Они предпочли смерть заточению в Хетре, смерть вместо жизни в постели их царя, – сквозь зубы всё-таки напомнил Керуш, стискивая одежду на груди Афшана. Он резко встряхнул мареша, заставив вновь открыть глаза и вернуться в реальность. Раньше при таких разговорах Керуш мог выйти из себя и ударить, что часто и происходило, но уже годы он держит себя в руках и не вымещает ярость на Афшане, хотя тот виновен в гибели его семьи.

Когда Афшану было двенадцать, летом шли обильные, губительные для посевов дожди, а последующий разлив реки Кэллы уничтожил основную часть урожая. Фарсида оказалась на пороге голода, с едой было плохо уже не первый год. Тогда царь Фарсиды подавил гордость и попросил помощи у соседа – царя Хетры и отца нынешнего правителя Малека Азура. Тот согласился, но поставил условие. Вполне обоснованно они потребовали прислать им наследника в качестве гарантии. Конечно, они говорили о Сарваде, понимая, какое давление окажут на Гардана Парси, но не написали нужного имени в условиях, не подозревая, что у Гардана есть Афшан – сын хетрейской наложницы.

Говорят, она была красивой и вполне спокойно жила в гареме, стараясь не раздражать других женщин, обладающих большей властью. Её терпели, пока она не понесла. Ей удалось родить, потому что у царя было мало наследников и каждую беременную наложницу оберегали как зеницу ока. Не будь у неё стражи, отравили бы ещё в первые месяцы.

Любая наложница, родившая ребёнка, моментально обретала влияние и вес в гареме, но мать Афшана понимала, что без ребёнка в животе её саму прекратят охранять, а власть не спасёт её от лезвия у горла. Фарсидки в жизни не примут возвысившуюся хетрейку. Она родила Афшана, набрала драгоценностей и сбежала. Афшану неизвестно, жива ли она и даже как её зовут.

Хотя отец и был вначале рад очередному сыну, но радость быстро сменилась раздражением, поскольку каждый визирь беспрестанно напоминал о том, что половина крови Афшана – от хетрейских предателей и последователей Ируги.

Гардан не знал, что делать с мальчиком, и тот жил во дворце, вверенный няням. Сарвад тоже воспринял его появление без воодушевления. Афшан жил под одной крышей с братом и отцом, но в их присутствии постоянно чувствовал угрозу и собственную никчёмность.

Когда пришло условие от хетрейцев дать им наследника в качестве залога, Афшан оказался как нельзя кстати. Его отправили врагам, разодетого в пышные одежды, со свитой и в компании четырёх мальчиков схожего с ним возраста. Якобы его друзья – дети знати Фарсиды. Ныне они все мертвы.

Афшан прожил в Хетре полтора года, отец не торопился его вытаскивать.

Десять лет назад Афшану удалось бежать не только из дворца в Хетре, но даже из самого города. Чудом он добрался пешком до границы, был ранен и голоден, когда оказался на пороге дома бывшего генерала Руана Хариза.

Из-за серьёзной травмы и собственных убеждений Хариза перебрался за пределы Фарсиды, держась подальше от политики и царского двора. У него было достаточно денег для постройки семейной усадьбы, окружённой финиковыми садами. Он посвятил остаток жизни коневодству, фермерству и садоводству, живя за счёт продаж фруктов и лошадей. Жена Руана к тому моменту умерла, оставив бывшего генерала со старшим сыном и тремя дочерями.

Афшану было почти четырнадцать, а Керушу минуло семнадцать, когда мареш появился с просьбой о помощи. Единственный сын генерала с самого детства проявлял интерес к военному искусству, и хоть Руан не желал, чтобы тот шёл в армию, не смог противиться его интересам и сам обучал сына. Афшан очутился на пороге их дома буквально за несколько месяцев до того, как Керуш собирался уехать в Фарсиду на службу.

Руан знал царских отпрысков в лицо и укрыл Афшана в своём доме. Однако старый генерал не просто спас мальчику жизнь, но позволил ему остаться, пока тот полностью не поправится и не пожелает поехать домой.

Но Афшан не желал. Не хотел возвращаться во дворец, где его никто не ждал.

Афшан прожил у семьи Хариза три месяца. Руан относился к марешу как к родному сыну, обучал вместе с Керушем. Три месяца Афшан провёл как обычный юноша, играя на свежем воздухе с дочерями Руана.

Отсутствие Афшана при дворе слишком затянулось, а Керушу пора было поступать на желанную службу, поэтому в Фарсиду они отправились вместе. Вернувшийся живым Афшан был встречен отцом с распростёртыми объятиями. Гардан смеялся и с гордостью твердил визирям и советникам, как Афшан ловко обвёл хетрейцев вокруг пальца и теперь даже долг им возвращать не обязательно. Царь веселился, не зная, чего сыну стоил тот побег.

А спустя недели открылось, что после его бегства правитель Хетры продолжил поиски. Они вышли на поместье Руана Хариза и вырезали там всех, потому что те отказались рассказывать, где прячется Афшан. Семья Керуша полностью исчезла, потому что была добра к незаконнорождённому сыну царя, которого ценили лишь как выгодный залог.

Керуш получил весть об их гибели, когда они уже прибыли в Фарсиду. Гардан Парси в качестве компенсации за жертву назначил Керуша в лучший отряд, и с его талантом последний из рода Хариза быстро продвинулся по службе до главного телохранителя Сарвада.

Но с тех пор Керуш жаждал мести. И терять эту возможность спустя столько лет он явно не собирался.

– Не болтай больше об этом, Афшан, а не то всколыхнешь старые слухи о своей крови. Любой будет рад перемыть тебе кости, выдумывая, что ты изменил своей вере за время жизни в Хетре. – Керуш провёл ладонью по лицу, раздражённо стряхнул пот, несколько раз медленно вдохнул и выдохнул, приглаживая короткую бороду и пытаясь успокоиться.

Невольно Афшан поднял руку к щеке, ощупывая свою щетину. Керуш прав. Воины в Фарсиде отращивали бороды, чтобы подстричь их по моде, пока молодые бездельники из знати, чтобы нравиться женщинам, предпочитали гладковыбритое лицо. Афшан подражал им намеренно, снижая свою значимость и усиливая образ недалёкого глупца, не заинтересованного ни в чём, кроме собственного удобства. Притворство играло на руку с близкими, но, оказываясь окружённым воинами и приближёнными отца, он получал презрительные, недоверчивые взгляды, потому что чистое лицо предпочитали мужчины Хетры. В глазах фарсидцев своим выбором Афшан будто подражал врагу. И всё же в нынешнем положении это было выгоднее, чем прикидываться одним из воинов. Как бы Афшан ни пытался сделать своё существование незаметным, постоянно кого-то да раздражал.

Керуш отошёл на пару шагов.

– Если ты беспокоишься о проигрыше и так умён, как мне всегда казалось, то будешь рядом со мной в походе и сделаешь всё, чтобы мы победили, – отрезал Керуш, пресекая спор, развернулся и пошёл прочь.

Солнечные лучи растекались по небу под трели птиц и звуки пробуждающегося дворца.

Войне быть.

А так как Афшан единственный, кто хоть немного знает дворец Хетры и сам город, то у него нет другого выбора, кроме как убедиться, что победа останется за ними.

Глава 5

НАЙРА

– Твоя рана заживёт, сареша. Просто новичкам требуется больше времени.

Спокойствие Махры по-прежнему казалось Найре каким-то ненормальным. Не должны люди протыкать руку другим и резать себя, чтобы доказать правоту. Она опустила взгляд на свою окровавленную ладонь, но разматывать платок не стала: ещё стошнит от вида раны. Однако она не могла отрицать, что болезненная пульсация уменьшилась, а пальцы прекратили дрожать.

– Это всё неправильно, – промямлила Найра, оглядываясь на нескольких молодых жриц. Те хоть и посматривали на неё и Махру, но вид крови их явно не удивлял. – Вы… бессмертные?

Всё вокруг приобрело совершенно иное значение. Найру не покидало ощущение, что увиденное в храме – какой-то обман.

– Нет, – с усталой улыбкой опровергла Махра. – Метка лишь защищает от травм, но не оживит после ножа в сердце, не пришьёт отрубленную голову обратно. Ируга – бог целительства, он оберегает нас от болезней, помогает пережить отраву и залечить раны, но мы стареем и умираем, как и все.

Найра шумно выдохнула, почувствовав облегчение. Стоило бы порадоваться существованию магии, восхититься уникальной способностью, но внутри разрасталась тревога. Найра не лгала, говоря, что верит в богов; она вела праведную жизнь, надеясь попасть в высший мир к Ируге. Однако увидеть его волю своими глазами…

Простой житель уже бы взмолился, радостный, что удостоился покровительства, но Найра много лет прожила с ненавистью к жрицам и теперь вместо чувства благоговения ощущала разве что замешательство.

– Если ты готова слушать, то пойдём. Увиденное не более чем крупица из того, что тебе ещё предстоит узнать. – Махра вернулась к былому ровному тону, но её голос потерял холодность, будто Найра прошла испытание.

То ли потеря крови и шок, то ли страх перед гневом Ируги, то ли интерес к тайнам, о существовании которых она даже не догадывалась, стали причиной, но в этот раз она с большей покорностью последовала за жрицей, баюкая раненую ладонь.

Они покинули сады и зашли в главный храмовый зал. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к более скудному освещению. Махра продолжала молчать, позволяя гостье оглядеться и убедиться, что за прошедшие годы мало что изменилось.

Всё те же серые каменные стены, мраморные колонны и шесть статуй. Ируга с возведёнными над головой руками, создающий небеса; Ируга с плетью, при помощи которой притянул солнце, заставив его двигаться по небосводу; Ируга с посохом, выбравший Хетру среди других городов; Ируга с мечом, восставший против своего друга; влюблённый Ируга, бережно держащий ладони Кияны; Ируга с разведёнными руками, шагающий навстречу своим последователям, готовый принять их в объятия.

Путь к каждой статуе преграждали чаши с горящим огнём, чтобы прихожане бросали цветы или благовония в нужную. Искали ли они отваги для какого-то дела? В таком случае стоило принести дар Ируге с мечом. Нуждались ли в утешении или здоровье? Тогда обращались к последней статуе. Жаждал ли человек любви? Значит, правильнее было опустить подношение в чашу перед Иругой и Кияной.

Для тех, кто не знал, чего желает, или же просто жил счастливо, но хотел воздать должное своему богу, в центре зала ждала самая большая огненная купель. За исключением двух новоиспечённых жриц, занятых уборкой, сейчас храм пустовал.

Махра кивком приказала следовать за ней, уводя Найру к дальней стене – самой древней части святилища, покрытой старыми письменами. Иероглифы и рельефные изображения повествовали о сотворении мира и конфликте между богами. Но язык был настолько стар, что в памяти людей остались лишь символы богов.

– Ты, сареша, как и все остальные, знаешь рассказанную тебе историю Ируги и Эшту, но истина известна только жрицам, – заговорила Махра, а Найра вскинула взгляд, пытаясь в изображениях отыскать сокрытое. – Ируга и Эшту в самом начале зарождения городов-государств появились перед людьми, приняв видимое обличье, но им стало тесно в смертных телах, и они отметили первых жриц, что будут нести их волю.

– Только женщин? – уточнила Найра, припоминая, что в детстве видела мужчин в храме.

– Нет. – Махра кивнула, а появившийся на её лице намёк на улыбку опять заставил Найру нахмуриться. Она вновь ощутила себя нерадивым дитём в глазах жрицы. Та, будто учитель, была рада, что вопросы сареши стали правильными. – Бывают и мужчины-жрецы, выбранные богами, но они редки, особенно у Ируги.

– Почему?

– Эшту – бог войны, поэтому он благоволит мужчинам больше. Ему нравятся горячность, порывистые решения и отсутствие страха. Такие люди, как огонь, полыхают ярко, но могут как сами сгореть, так и уничтожить всё вокруг себя. Поэтому их положительные стороны граничат с безрассудностью и агрессией. Мужчины с огнём в душе встречаются чаще, хотя и женщины тоже не редкость среди служителей храма Эшту, – поделилась Махра.

Рассматривая стену, Найра взглядом нашла знак Эшту среди текста на стене. Пальцами коснулась нескольких переплетённых треугольников. Символ царя богов, как и его характер, резкий, с острыми углами. Немного дальше заметила знак Ируги. Тот мягче, из плавных линий и завихрений. Именно такой символ теперь был и на её руке. Внимание само собой зацепилось за знак Кияны. В нём тоже было множество прямых линий с резкими краями, но этот рисунок заключён в круг. В начале сюжета знак Кияны стоял бок о бок с символикой Эшту, но в какой-то момент появился рядом с Иругой.

– Ируга предпочитает уравновешенность, – отвлекла от наблюдений Махра. – Ему тоже нравится самоотверженность, но среди своих последователей он ищет вдумчивых. Тех, кто сперва прикидывает, какую цену придётся заплатить за порывистые решения и стоит ли оно того. Он ценит прощение и стойкость, и, как ты можешь заметить, среди женщин он находит желаемое чаще.

Найра проследила за взглядом Махры, обращая внимание на занятых жриц. Одна подметала пол у дальней стены, другая стирала пыль с Ируги, держащего посох.

– Тогда с моим выбором ты ошиблась. Меня вряд ли можно отнести к сдержанным, – зачем-то пробормотала Найра, всё ещё уверенная, что среди жриц ей не место.

– Не я выбирала, а Ируга. Значит, он увидел в тебе то, что искал, – без единого сомнения оспорила Махра.

– Зачем?

– Всему своё время. – Махра подняла ладонь, удерживая Найру от забегающих вперёд вопросов. Та поджала губы и оставила попытки: уговоры с собеседницей не сработают. – Жрицы нужны не только для поддержки храма в чистоте и разжигании огня в молитвенных чашах. Наша задача в разы важнее, поэтому Ируга защищает нас. Говорят, что метка последователей Эшту работает точно так же. Он тоже оберегает своих. – Опустив руку, она продолжила: – Не все жрицы равны, у нас своя иерархия, среди нас есть особенные.

– Такие, как ты?

Найра лишь предположила, но Махра твёрдо кивнула, подтверждая догадку. Её всегда удивляло, почему Махра занимает чуть ли не главенствующее положение, хотя есть жрицы намного старше неё.

– В чём твоя особенность?

– Я чувствую новых жриц, – призналась Махра. – Едва встретив, знаю, что им суждено жить в храме, поэтому и твою судьбу увидела давным-давно, но ради твоей матери обещала дать вам как можно больше времени вместе.

– Почему же ты не явилась за мной после её смерти? – с горечью и былой резкостью напомнила Найра, из-за чего лицо Махры снова стало напоминать маску.

– Потому что твой отец отказался тебя отдавать. Если бы не предложение твоего брата, я всё равно призвала бы тебя в этом году. Время пришло, ты уже давно должна быть здесь.

«Так вот почему она примчалась практически в ночь, услышав о предложении Малека. Торопилась закрепить сделку».

– Почему нельзя просто закрыть глаза? При дворе я буду в разы полезнее брату, чем здесь, протирая пыль. Если всё дело в метке и её никак не свести, то можно выжечь! – порывисто возразила сареша. Несмотря на все чудеса, она чувствовала, что не принадлежит этому месту.

Даже под высокими потолками храма Найре вдруг стало тесно и душно.

– Хорошо. Выжигай.

– Что?

Махра с таким спокойствием пожала плечами, что Найра тут же ощутила подвох и размотала раненую ладонь. Жрица не соврала. Рука хоть и была в засохшей крови, но на месте раны осталась лишь бледная полоска новой кожи. Она повертела ладонью, рассматривая её со всех сторон, и застонала от разочарования.

– Выжечь нельзя? Оно заживёт, как и эта рана?

– Можно. Ты повредишь метку, и защита Ируги перестанет на тебе действовать.

– Тогда почему ты соглашаешься, раз считаешь, что моё место здесь?

– Потому что ты не дослушала рассказ и просто ускоряешь то, что и так придётся сделать.

Найра разочарованно взмахнула руками, теряясь в ответах жрицы и ненавидя игру в загадки.

– Прекрати ходить вокруг да около и расскажи всё как есть, – со стоном взмолилась она, уже сожалея, что вообще пришла.

Махра схватила Найру за плечо и развернула к стене с рассказом об истории соперничества богов.

– Да, такие, как я, особенны и редки, но всегда хотя бы одна из нас со способностями чувствовать других жриц должна оставаться в стенах храма, чтобы отбирать новых послушниц. Однако бывают жрицы рангом выше, и такие появлялись всего дважды. – Махра говорила быстрее, чем раньше, но чеканила каждое слово, чтобы не дать Найре встрять в рассказ. Поэтому сареша хоть и открывала временами рот, но не успевала вставить и слова, переводя взгляд с лица собеседницы на её пальцы, которыми она скользила по знакам на стене, словно по строчкам в книге. Махра показывала, о каком моменте рассказывает, но Найре, кроме трёх символов, другие были незнакомы. – Великая война, разразившаяся между Хетрой и Фарсидой сотни лет назад. В действительности мы её едва не проиграли!

– Разве не обоюдное решение прекратить…

– Нет! Войска Фарсиды пробили наши стены.

Сареша застыла с раскрытым ртом, застигнутая врасплох. Если они почти проиграли, то почему их город стоит и процветает?

– Как же Хетра выжила? – с невесёлой улыбкой помогла Махра и тут же ответила на свой вопрос: – Эшту всё-таки царь богов, и он был сильнее Ируги, но спасло нас пламя. Тот самый украденный Кияной огонь Эшту, который она передала Ируге. Эшту и Ируга не вели войну лично, ведь столкновение их сущностей уничтожило бы оба города, смело́ бы их с лица земли, высушив две великие реки и лишив весь регион жизни. Они сражались руками смертных, направляя и даруя поддержку. Эшту, лишившись огня, насылал болезни на жителей Хетры, награждал своих воинов-людей силой и бесстрашием бросаться на врагов. Ируга же, бог целительства, сдерживал заразу и даровал людям скорейшее выздоровление. Но истинный перевес принёс именно огонь. Ируга, понимая, что проигрывает, дал своему мужчине-жрецу пламя. И именно один тот человек переломил ход решающей битвы.

Махра продолжала водить пальцами по рельефу камня, но взгляд Найры замер на фигуре в огне под разрушенными стенами. Раньше она думала, что здесь изображён сам Ируга.

– Жрец создал настолько устрашающее пламя, что спалил тысячи вражеских жизней, заставляя фарсидцев отступить.

– Получается, мы могли победить?

– Могли. Он мог сжечь всех, но Ируга впервые наделил человека такими способностями и дал ему слишком много. После выброса сильного пламени жрец умер в ближайшие два дня в муках и ожогах. Фарсидцы, к счастью, этого не узнали и предложили перемирие, понимая, что они на грани поражения. Правители Хетры ухватились за этот шанс, и так завершилась война.

Повисла звенящая тишина, нарушаемая далёким звуком метлы, касавшейся пола. Найра продолжала переводить взгляд с Махры на стену, гадая, нет ли в рассказе вранья или подвоха, но жрица смиренно дожидалась от неё хоть какой-то реакции. Найра сглотнула, чтобы смягчить сухость в горле.

– Ты сказала, что таких особенных было… двое.

– Да. Второй стала девушка. Появилась спустя пятьдесят лет после войны. Тогда обстановка вновь накалилась. В тот раз Ируга даровал меньше сил, но их хватало для защиты. Жрица несколько раз пригрозила священным огнём армии фарсидцев, и те отступили, страшась умереть в божественном пламени. С тех пор – никого.

– Значит, они появляются при опасности со стороны Фарсиды? Но ведь стычки между нашими городами были и после. Почему не нашлось новых жриц с огнём? – Найра усиленно пыталась вспомнить изученную историю.

– Потому что Ируга и Эшту более не вмешиваются в войны между нашими городами-государствами. Все последующие стычки – решение самих правителей, без подсказок и воли богов. Уже столетие Ируга и Эшту заняты другим.

– Чем?

– Поисками Кияны.

– Она же… – Найра неловко указала на образы Кияны и Ируги вместе после затяжной войны. Те были изображены в Хетре играющими свадьбу.

– Кияна – богиня плодородия и непостоянства, – с несвойственной неловкостью выдала Махра, отводя от Найры взгляд. – Она просто исчезла. Вначале Ируга решил, что Эшту выкрал возлюбленную обратно, но, когда Ируга явился с претензиями, тот сам растерялся. С тех пор они ищут её, не понимая, приключилось ли с ней дурное или же Кияна сбежала, устав от них обоих. Мы не празднуем Сариямаш, чтобы доказать искренность любви Ируги и Кияны. Мы повторяем ритуал свадьбы, чтобы напомнить Кияне об их любви и упросить её вернуться.

Она не шутила.

Взгляд Махры был прямой, а в глазах – ни капли лжи или притворства.

Всё вокруг стало каким-то нереальным. Жрица за короткое время опровергла знакомые, казалось бы, незыблемые знания.

– Откуда всё это известно? Ируга действительно говорит с вами?

– Говорил, – поправила Махра. – Я не могу описать тебе это, но надеюсь, однажды ты сама его услышишь.

Найра хотела получить более подробный ответ. Хотела узнать, каково это. Как Ируга в действительности выглядит? Какой у него голос? Причиняет ли он боль, являясь кем-то высшим и недостижимым для сознания? Или же голос его прекрасен?

– Получается, Кияны нет уже сотню лет. А если она не вернётся? – Вопрос сорвался с губ раньше, чем Найра поняла, что не хочет слышать ответ.

– С нами начнёт происходить то же самое, что и с землёй Фарсиды. Оттуда она ушла раньше.

– Считаешь, что нас ждут частые разливы рек и засоление почвы?

Проблемы Фарсиды с землёй и урожаем стали очевидны, когда Гардан Парси – нынешний правитель – отдал своего сына в качестве залога. Найра помнила разочарование отца: тот просчитался. Он думал, что у Гардана один сын – Сарвад. Царь хотел держать соседа за глотку, имея рычаг давления, а вместо главного наследника прислали Афшана Парси. По сути, все условия обмена были выполнены, и несмотря на то, что Гардан официально признал Афшана марешем – своим законным сыном, мальчик всё равно оставался лишь вторым после амареша Сарвада.

Найра потёрла переносицу, пытаясь припомнить, как выглядел Афшан. Около полутора лет они прожили в одном дворце, но ей запрещали с ним общаться, а тому нельзя было подходить к женской части дворца, поэтому сареша видела его только в день прибытия, и то издалека. Найре не исполнилось и восьми, когда двенадцатилетний Афшан предстал перед царским двором с дарами, в окружении стражи и четырёх своих друзей, таких же мальчишек. Все были богато разодеты, и разобрать, кто же из них Афшан, Найра так и не смогла. Хотя сейчас было без толку гадать, она уже не помнила лиц. Слишком давно это было.