Полная версия:
Я – Фрау Крис
Пятидневка остаётся.
Четыре часа в день.
Я сразу поняла, что это значит.
Зарплата уменьшилась ровно вдвое.
Я кивнула. Что тут скажешь. Это звучало логично, даже разумно. Только почему-то внутри стало тревожно.
О чем я вообще думала, соглашаясь с этими незнакомцами. Я про них вообще ничего не знала. Они даже в отеле на Комо всего пару дней провели. А я так хотела побыстрее решить свою проблему, что поверила первым встречным, поперечным. И села к ним в машину. Погналась за длинным евро. В сказку поверила.
И как же мне повезло, что они не оказались бандитами, кто продают девушек в бордели!
Я так заработалась в этом долбаном Комо, что совсем связь с реальностью потеряла.
Мне всё это перестало нравится и я спрятала деньги. В отеле я получала на банковский счет и пользовалась картой, которую тоже просто так в моей сумке не найти. А здесь я получала наличные в евро! И мне надо было менять их на франки в банке. И не смотря на то что на сто евро я получала сто пятьдесят франков, все равно здесь все дороже. На питании я экономила жестко. Деньги таяли на глазах. Если бы не свидания с Антонио, где меня всегда кормили, все заработанные улетали бы в мою прожорливую тушку.
Но я очень экономная. И потихонечку сумма росла.
Что такое тысяча евро в начале столетия, а полторы? А я вам скажу дофига. Особенно в Латвии. Когда моя мама получала двести евро в месяц.
Поэтому я распределяла бумажки и зашивала в подкладку сумки, куртки, купила мягкую игрушку, корову. Они здесь везде. Сувенир, что-то национальное. Распорола животик коровы по шву, запихнула часть денег туда. Это наверное чуйка человека, который с пятнадцати лет решает свои финансовые проблемы сам.
Через какое-то время начались очередные звоночки.
Хозяйка стала говорить про кофейный аппарат. Сначала я подумала, что плохо его помыла. А она оказывается говорила
про картриджи. Они, по её словам, стали уходить слишком быстро, и покупать их приходится почти в два раза чаще. А кофе очень дорогой. Она сказала это так, будто ответ был очевиден.
Я сказала, что не пью кофе. Вообще.
Что я этим аппаратом не пользуюсь.
Что я его только мою.
Она посмотрела на меня, поджала губы и промолчала. Странно, когда я их встретила, мне эта женщина показалась удивительно милой и доброй. Сейчас же я видела ее по-другому. Куда-то делась её красота. Её легкость. Осталась лишь стареющая озлобленная сука. Как её муж только терпит?
Но я поняла – мне не жить. Меня начали штрафовать. За тряпку, которая осталась на кухне, за плохо вымытую духовку. Потом заявили, что я должна заплатить за вазу, которая треснула. Я эту вазу вообще не помню! А в субботу, когда я пришла от Антонио, поняла, что у меня рылись в вещах.
Мои заначки не так легко обнаружишь, но здесь я закончила.
Я ничего не сказала.
Просто взяла сумки и пошла к Антонио.
Это было странно. Немного стыдно. Неуверенна, что это вообще уместно. Но это единственное, куда я могла обратиться.
Я доверяла ему больше, чем людям, чей дом я с таким усердием отмывала от говна.
Да и видимся мы почти каждый день, уже два месяца. И у меня к нему чувства и надеюсь у него тоже.
Когда я пришла к Антонио с сумкой, он не задавал вопросов. Он вообще так не делает – он сначала приготовит покушать, болтая о погоде и путешествиях, а потом уже разговаривает по делу. И вообще итальянцы не такие уж эмоциональные и шумные, как показывают в фильмах.
Антонио был тем самым жгучим итальянцем, про которых у нас принято говорить мачо, но в жизни всё выглядело иначе. Он спокойней, чем кто либо из моих знакомый.
И милый и тёплый. В домашних мягких штанах со сниженной талией. Со своей подрастающей Луной. Отношения у нас были нежные, без бешенной страсти. Я его любила и ему это нравилось.
Тёмные волосы, чуть волнистые, будто их никогда толком не расчёсывали. Карие глаза – тёплые, внимательные, не сверлящие, не оценивающие. Он был высокий, худощавый, спокойные движения, уверенность без демонстрации. Выйди он на центральную улицу Старой Риги и его точно бы приметили. И обязательно увели бы. Минут за десять. У нас там такие красивые женщины. Да ещё уверенные в себе и без комплексов. В дорогой одежде с макияжем и колечками на пальчиках с шикарным маникюром. Я, конечно не такая. И даже не знаю буду ли такой, когда разбогатею.
Антонио всегда двигался так, будто никуда не опаздывает. Даже когда опаздывал. Как будто не спешит жить. И отмерено ему лет двести.
У него дома было… по-другому.
Не как у нас. Не стерильно. Не «чтобы красиво». А просто удобно.
На кухне стояли чашки – разные, не из сервиза. В холодильнике всегда было что-то простое: сыр, хлеб, овощи, оливковое масло, яйца и прашуто. Никакой показной экономии и никакого изобилия. Просто еда. Потому что надо есть.
Он сразу поставил чайник – для меня. Сам налил себе воды. Сел рядом, положил руку мне на плечо и просто сидел. Не лез. Не утешал словами.
Антонио был очень тактильный, прижать, обнять, погладить, поцеловать в висок, проходя мимо. В этом он весь.
Потом он встал, открыл шкаф и вытащил чистое полотенце.
– Душ, – сказал он. – Потом поговорим.
И это было настолько нормально, что у меня вдруг защипало в глазах.
Антонио жил спокойно без лишнего шума и суеты, но при этом всё в доме происходило само собой. Он мог готовить и говорить одновременно. Мог молчать и при этом быть рядом так, что я чувствовала его участие в моей жизни.
Антонио не воспринимал мою ситуацию как «катастрофу». Для него это была несправедливость, да. Проблема – да. Но не конец света. Он не драматизировал, не жалел, не охал.
Он сказал просто:
– Ты у меня. Значит, всё остальное – решаемо.
И ещё одна вещь, которая для меня тогда была открытием:
он не чувствовал себя обязанным меня спасать.
И при этом помогал.
Итальянцы вообще такие. Они могут быть эмоциональными, громкими, смеяться, жестикулировать, спорить, но в быту – они удивительно земные. Они не выносят ненужных трагедий. Они не любят людей, которые делают из ситуации излишнюю театральность. Думаю, женскую истерику он бы не вынес. Хорошо что я не такая.
Антонио не делал из меня «бедную девочку».
Он делал из меня женщину, с которой живут.
Глава 17
Счастье, которое здесь не ждалаЯ до сих пор не понимаю, как можно есть пасту каждый день.
Правда. Каждый. День.
В первый раз я подумала, что это офигенно классно. Во второй – думаю Антонио просто любит пасту. На третий день я спросила, а у него дома вообще бывает что-нибудь ещё. Антонио посмотрел на меня так, будто я задала самый странный вопрос в его жизни, и сказал, что паста – это и есть «что-нибудь ещё». Потому что в основном в рабочие дни они кушают багет с прошутто, сыром и овощами. Свежий салат с оливками, помидорами и паприкой.
Пица, как засохший лаваш, на который накидали то, что не съели вчера. Булочки на завтрак. Очень редко омлет.
Анчоусы – фу. Я честно пыталась. Один раз. Больше не смогла. Он смеялся и говорил, что я просто «ещё не выросла до этого вкуса». Я отвечала, что если вырасти – значит начать есть анчоусы, то я, пожалуй, останусь маленькой.
Иногда мне казалось, что он издевается. Паста с маслом. Паста с томатами. Паста с чем-то, что он называл «очень вкусно», а я называла «опять паста». Но потом я вдруг поймала себя на мысли, что это лучше, чем пицца каждый день. Пицца это хлеб. А паста – нет. Она какая-то… разная. И макароны все разные и названия у них разные. Даже цвет у них разный. Есть даже зеленые. Меня научили готовить болонез. Вот спагетти болонез, это с мясом и это очень вкусно. Пришлось полюбить салаты. С разными листиками, моцареллой и оливками. Еще помидоры. Это здесь просто нереально вкусно. А фрукты Антонио почти не ел. Я покупала себе яблоки и бананы. Я к ним привыкла и отказываться не желала. А денежка моя, потом и кровью заработанная, таяла на глазах, хотя я практически ничего не покупала, шампунь, гигиеническое, кремчик Ну и яблоки. Но время шло. А я никак не могла придумать, как легализоваться.
Он учил меня готовить так, будто это веселый разговор.
– Не мешай соус постоянно.
– Подожди.
– Сейчас.
– Нет, не сейчас.
Я злилась, потому что не понимала, когда «сейчас», а когда «нет», а он смеялся и говорил, что я слишком стараюсь всё контролировать.
Мы очень много говорили. Мне кажется, я никогда в жизни столько не говорила. Иногда я говорила неправильно. Иногда – смешно. Иногда – вообще не то слово. Антонио не исправлял меня прямо. Он просто повторял мою фразу нормально, и я вдруг понимала, как надо. Без неловкости. Без ощущения, что я глупая.
В какой-то момент я заметила, что перестала переводить в голове. Я просто говорила, возможно заученными фразами. Но, говорила. И он понимал. И это было… невероятно. Я чувствовала себя умнее. Живее. Свободнее.
Мы смеялись постоянно. Над моей реакцией на всё что для меня в новинку. Над тем, что я считала пасту одинаковой. Над тем, как я путала слова и иногда говорила такие вещи, что сама краснела. Он говорил, что я смешная. Не «милая». Не «хорошая». А именно смешная. И мне это нравилось.
Иногда мы ели на кухне. Иногда – прямо на диване. Иногда – поздно ночью, потому что он возвращался с работы, а я ждала его и делала вид, что не ждала. Я вообще много делала вид, что мне всё равно. А на самом деле мне было очень не всё равно.
Я привыкала к нему так незаметно, что даже не поняла, когда это произошло. Его вещи в квартире перестали быть чужими. Его голос – привычным. Его смех – необходимым.
Это было счастье.
Настоящее.
Такое, про которое не забывается.
Рождество
Рождество в Лугано было тихим.
Не тем, из кино – со снегом в альпийской деревне, с подарками и обязательным счастьем. Здесь было по-другому. Мягко. Сдержанно. Без бурных плясок и шумного веселья.
Мы гуляли по набережной. Люди шли медленно, парами, семьями. Говорили негромко. Мне нравилось, что никто никуда не спешит, будто этот вечер действительно важен.
Антонио держал меня за руку. Просто держал, но я ловила себя на мысли, что он не со мной. Он был немного огорчен. Чуство, что он скучает, или вспоминает.
Я ловила слова вокруг и понимала их почти все. Итальянский больше не пугал. Он стал частью меня – как будто язык сам нашёл во мне место.
Он рассказывал, как у них принято праздновать Рождество. Что это не шумный праздник, а семейный. Что вечером – ожидание, а не суета. Что католическое Рождество – про тишину и присутствие, а не про подарки. Я слушала и думала, что мне неожиданно хорошо в этой тишине. Но точно поняла, что он скучает по своей семье. Интересно, где сейчас его родители?
Дома было тепло. Я рассказывала ему о себе. Больше, чем обычно. Как будто этот вечер позволял. Про прошлую жизнь, про ошибки, про страхи. Он слушал внимательно, не перебивал. Иногда задавал вопросы. Иногда просто молчал, и это молчание не давило.
И в какой-то момент – я до сих пор не знаю, почему именно тогда – я сказала это.
Не громко. Не специально. Просто вылетело слово.
– Я беременна.
Слова вышли спокойно. Почти буднично.
А потом мир слегка сместился.
Антонио не ответил сразу. Он замер. Потом сел. Я увидела, как он перестал быть тем лёгким, беззаботным мужчиной, которого я знала. Он стал другим – собранным, тяжёлым. Как человек, которому вдруг вернули прошлую жизнь.
Он спросил, уверена ли я. Я кивнула.
Он провёл рукой по лицу. Вздохнул.
Потом он начал говорить. Медленно. Осторожно. Очень простыми словами. И для меня стало понятно, что ему важно объяснить мне ситуацию. Но ещё и то, что я попала.
Он сказал, что в состоянии затяжного развода. Развод тянется уже год. У него двое детей. Двое! Я обалдела. Он, милый мальчик. И я думала ему двадцать шесть, самый максимум тридцать лет. А он уже пожил, да еще и развелся, почти.
Они делят имущество. И решают другие вопросы. Например, если жена отсудит дом, кто будет платить ипотеку. И сколько он тогда должен будет платить алименты. И при каких условиях его бывшая жена позволит Антонио видеть детей. Если же они продадут дом, то какая часть от этого будет принадлежать Антонио.
Короче, я поняла одну вещь. Они делят не детей. А деньги, которые Антонио должен будет платить. Жена хочет больше, он соответственно меньше.
Его бывшая семья живет в Италии. Он – в Швейцарии. Мы с ним живем уже четыре месяца. И он ни разу никуда не выезжал. Он реально все это время не видел детей!
Он живёт в квартире родителей. В их “holiday apartment” – сказал он почти шутя, но мне вдруг стало не до смеха.
Его жена и дети живут в их общем доме. Всё это время.
Он говорил спокойно. Без оправданий. Как человек, который давно живёт в этом напряжении и просто устал.
Потом он сказал, сколько ему лет. Тридцать семь.
Я переспросила. Не потому что не услышала – потому что не поверила.
Тридцать семь!
Я смотрела на него и пыталась совместить эту цифру с тем, каким я его знала. Он выглядел моложе. Он смеялся, как будто у него нет за плечами тяжёлых решений и ответственности за жизни детей!.
Он говорил дальше. Что сейчас очень сложный момент. Что он не знает, как это решить. И чисто технически, он не может сделать мне визу “для невесты”, потому что официально еще не развелся. А если он обо мне заявит, то жить нам будет не на что, совсем.
Он не сказал ни одного грубого слова.
Он не повысил голос.
Он просто был в шоке.
И вот в этот момент Рождество закончилось. Как гаснет свет – постепенно, но окончательно.
Для меня это была жизнь.
Для него – задача без решения.
Я сидела молча. Слушала. И думала о себе. О том, что я нелегал. Что у меня нет страховки. Что это дорогая страна. Что я даже не могу просто улететь, если станет слишком тяжело.
Мы больше не говорили о празднике. Не говорили о будущем. Только о сложностях. О реальности. О том, как всё запутано.
И в ту ночь я впервые почувствовала, что счастье может быть настоящим – и при этом очень хрупким.
Что оно не обязательно рушится с криком.
Иногда оно просто тихо отступает, как отлив в море, оставляя после себя один-единственный вопрос:
Что делать?
Глава 18
Здравствуй новая-старая жизнь, опятьЯ сижу в доме Олега – и мне кажется, что я ошиблась адресом.
Дом тот же. Высокие потолки. Лепнина. Свет, который падает не спеша, как падал всегда. Но что-то в нём сбилось, словно внутренний ритм, по которому раньше дышали стены, вдруг перестал существовать. Как будто прошли столетия, и не самые лучшие, а не каких-то неполных пять лет.
Очевидно, что здесь живет совсем другая семья.
Вещи лежат повсюду. Беспорядок – усталость, разлитая по комнатам. На кухню без боли и взглянуть невозможно. Откровенная грязь. Детские кофточки на спинках стульев, игрушки под ногами, коляска, застрявшая в коридоре с грязными колесами.
Всё здесь говорит не о жизни, а о выживании.
Когда-то этот дом был уютным гнездышком дорогих мне людей.
А сейчас, я даже не знаю.
Это странное чувство – сидеть с человеком, с которым тебя связывает слишком многое, но при этом между нами всегда была дистанция. Мы не были подругами. Никогда. Мы были одной командой. А это совсем другое.
Раньше между нами была ещё одна разница – социальная.
Она это знала. Я – тоже.
Это не обсуждалось, но всегда чувствовалось.
– Ты изменилась, – говорит она первой. Не как упрёк. Как констатация.
– Ты тоже, – отвечаю я.
Она усмехается. Коротко.
Сегодня выходной, решила заскочить к друзьям. Бедность пока не нависает над моей головой и я разжилась вполне приличным мобильным телефоном. Вот хотела собрать все контакты нашей команды, да и поболтать. “Чо, как” узнать.
Милена встретила меня довольно приветливо. Я с удивлением поняла, что у них родился ещё один ребенок. Но по усталой и реально недовольной физиономии Милены, я поняла, что не все так славно в Датском королевстве.
Олега дома нет.
Он на тренировках – как всегда. Теперь он почти всегда там. Семья видит его только вечером, уставшего, выжатого, как после длинного боя без правил.
Конструкторское бюро “приказало долго жить” и помахала своим бывшим работникам белым платочком.
Зал работает на полную катушку. Партнер Олега организовал разные йоги, пилатесы и курсы по повышению самооценке. Олег же там взял взрослую женскую группу на Таэ-бо
– Это что за бои? – заинтересовалась я новым названием.
– А, это Крис, новая мода, полуголыми сиськами и накаченными жопами перед женатым мужиком крутить. Не спорт это, а так. Стойки, переходы и удары в воздух под музыку. Прям танец несбывшихся желаний, – зло огрызнулась Милена
Вот тут я в шоке. Такой, я сильную уверенную в себе Милену ещё не видела.
– А, ты что ревнуешь? – удивилась я.
– А, ты как думаешь? Я Олегу ни на грамм не верю. Ты что думаешь, я первая его от жены увела? Твоя распрекрасная Неличка Олега у первой жены увела. И без всякого ребенка. Я его третья жена!
Оу, Живешь как в анекдоте, когда трудно убедить бывшую любовницу, ставшую женой, что женатый мужчина жене не изменяет.
В точку. Тем более он уже дважды такой финт ушами провернул. А я, даже в зал потренироваться не имею возможности пойти. Мне бы в форму себя привести, а с мелкими посидеть некому. А няню нанимать не на что.
Милена многозначительно посмотрела на меня…
А, что? Не, не, не. Я с детьми не умею. И бесплатно не работаю с детства.
Да я и не настаиваю. Просто демала, может потренироваться хочешь
Милена хохотнула и посмотрела на часы. Для меня это означал сигнал, что скоро проснуться дети и мне пора сваливать.
И за Нелю можешь не беспокоится. Она благополучно вышла замуж за молодого адвоката на четыре года моложе её. И опа! Благополучно родила! И живёт припеваючи в доме где-то в Иманта.
Хорошо, что я сидела. Это была такая замечательная новость, что я даже не скрывала своего счастья!
– Милен, а у тебя случайно нет её телефона?
– Есть и совершенно не случайно. Олег со своей бывшей сейчас в великолепных отношениях. Но к ней я не ревную. Просто бешусь. Она, кстати, нянечку ищет. Не хочешь к ней устроиться? У нее как раз есть возможность платить. А зная Нельку, она будет очень хорошо платить. Ты же Крис, у нас уникальная, все с заработков с деньгами приезжают, квартиры покупают, а ты с пузом. Беда с тобой.
– Ну, я не совсем без денег, да и отец ребенка помогает, так что выживу. Может через годик уже с ребенком к нему поеду.
—Ты ещё не растеряла свою наивность? – спрашивает она.
– Да. Пока я верю в то что говорю.
Она кивает. В этом кивке нет ни радости, ни сожаления. Только понимание.
– Наверное, так будет правильно.
Я допиваю чай. Он давно остыл.
Мы не обнимаемся.
Не обещаем друг другу звонить.
Но в этом разговоре есть что-то важное – признание.
Мы действительно одна команда.
Просто каждая пошла своим путём, но очевидно не далеко друг от друга.
✦✦✦
Глава 19
У мамы – опять двадцать пятьУ мамы дома чисто.
Не просто чисто, аккуратно и старательно вылизано буквально всё.
Так бывает у людей, которые почти в завязке. Когда пить уже не на что, а жить по-другому ещё не получается. Полы блестят, посуда стоит по линейке, полотенца висят ровно, как на проверке. В этом порядке слишком много напряжения.
Отчим молча смотрит телевизор. Он потерял работу.
Это чувствуется сразу – по тому, как он держится, по взгляду, который всё время уходит в сторону, по этой особенной тишине мужчины, у которого больше нет почвы под ногами.
Денег у них нет.
Мама говорит об этом сразу.
Вместо “здрасте” вам.
Без разогрева.
– Ты знаешь, сколько у нас долг по квартире?
Я качаю головой. Меня не было почти два года. И я совершенно не так предполагала нашу встречу.
– Коммуналка растёт каждый месяц. Свет вот-вот отключат.
Она смотрит на меня так, будто я должна была всё это знать.
– А ты… – она делает паузу, – такие деньги зарабатывала. И ни разу нам не помогла.
Я не сразу понимаю, что это сказано мне.
Слова доходят медленно, как сквозь вату. Интересно как я могла это сделать?
– Я… – начинаю я и замолкаю.
Она продолжает, не давая вставить ни слова:
– Я так надеялась. Я думала, что ты хоть что-то пришлёшь. Хоть раз. Мы же семья.
И тут она говорит главное. Тихо, почти с обидой:
– А ты живешь припеваючи. … Живот нагуливаешь, хоть кто отец, знаешь?
Меня будто ударили.
Не громко.
Под дых.
Я смотрю на неё и не понимаю, как мы оказались по разные стороны этого разговора. В голове пусто. Ни оправданий, ни защиты.
Я проглотила оскорбление. И задумалась. Я реально не думала, что кому-то в этой жизни ещё должна.
– Серьезно? Я с пятнадцати лет голодаю. Меня никто не кормил, не одевал. Я гуляла с соседскими собаками за бутерброд, пока не устроилась уборщицей в зал.
Вообще.
– А ты просила? – вдруг спрашивает мама осипшим голосом.
Мама присела за стол и сложила на колени руки. Они поддрагивали. Отчим вышел из комнаты и просто меня обнял. Не помню чтобы это случалось раньше. Но я ему в этот момент была очень благодарна.
– Ты нам хоть что-то сказала? Мы думали, что ты живёшь с папашей, как за каменной стеной. От нас нос воротишь. И не можешь нам простить развод.
Вот это – самое больное.
Я молчу.
Потому что правда здесь не в словах.
Я действительно не просила.
И не рассказывала.
И не считала их частью своей жизни выживания.
Потому что привыкла быть одна.
Потому что, когда тебе пятнадцать и ты сам решаешь, где жить и что есть, взрослые автоматически перестают быть опорой. Они становятся фоном. И раздражительным фактором.
Я стою посреди идеально чистой кухни и чувствую, как внутри что-то окончательно сдвигается. Не ломается – становится на место.
Мы все жили в разных иллюзиях.
И вот они закончились.
Мама смотрит на меня влажными глазами с ужасом.
Я смотрю на неё в шоке.
И вдруг понимаю:
Она реально не знала ситуацию. Телефонную линию в новые дома еще не провели. Мобильников не было. Даже сейчас у них один на двоих, купленный за копейки, но с подключением на два года.
Папаша заявил, что я ушла из дома. А не что меня выселили!
И это теперь мамины проблемы меня искать по всему городу.
И они ждали меня пол года.
Папашка, оказывается ей писал все эти два года. Что со мной все хорошо. Учусь, тренируюсь. Он просто детали не описывал. Несущественно. Зато про мою чердачную комнату отчитался полностью. Детально, что навело на мысль о сдельной оплате за это. А потом заявил, что я съехала. Наверно к какому-то хахалю. Девка взрослая – уже семнадцать.
Я взяла платежки, посмотрела. Ну не так там и много. Двести евро всего и полтинник за свет.
– Я оплачу по банку, денег у меня реально не много и наличных нет вообще.
✦✦✦
Глава 20
Ресторан Лидо и новое знакомствоВ «Лидо» невозможно не стоять в очереди. Народу куча!
Это закон природы. Да и классно здесь. Вроде столовка в национальном стиле, а вокруг зона отдыха с территорией, детскими аттракционами и деревянными домиками. Где продаются мороженки, сувениры, выпечка. Зимой, говорят еще и каток заливают. Пипец, как мило.
Дерево, резьба, национальные узоры, официанты в стилизованных латышских костюмах, подсветка тёплая, как будто тебя сейчас не кормить будут, а принимать в древнее племя. И при этом – огромная столовая. Красивая. С меню, от которого хочется взять всё и сразу, даже если ты понимаешь, что потом не встанешь. И главное, ты всё видишь, платишь за тарелку, в которую положишь, что хочешь. Есть маленькие, средние и большие. Мне уже здесь нравится. Круто.
Я стою на раздаче.
С животом, который уже не скрывается ни под чем. Семь месяцев – это когда ты уже не «немного беременна», а официально беременна со всеми вытекающими: уважением в очереди и внезапными комментариями от незнакомых людей.
