Из хроник Фламианты: "Эхо прошлого"

– Ты как? – спокойно уточнил он, хотя затянувшийся мутной вуалью панцирь ее глаз заставил обеспокоиться.

В королевской памяти до сих пор было свежо воспоминание, как умирал его отец, что имел тот же порок и схожую силу привязанности. Пэлдрон после смерти жены оказался в схватке, но выйти победителем не сумел. Тогда ледяное белесое покрывало глаз предвестило окончательный уход из мира живых некогда могучего тэльва.

– Я тебя чувствую, Сэлиронд, – холодно ответила Лавидель, – но сейчас ничего не вижу. Теперь мрак и внутри, и снаружи, – она чуть прижалась к мужу, – я не знаю, как к вам вышагнуть. Мне надо отыскать путь, – уже отстраненным голосом прошептала она.

– Нет, Лавидель, так не пойдет, – среагировал Сэлиронд на степенный уход жены внутрь себя. Удержав лицо руками, он провел большими пальцами по ее выступающим скулам. – Не замыкайся, не утаскивай себя далеко от нас.

– Тшш, – прошептала Лавидель, – не надо так бояться. Шепот Кодека куда-то тянет, за Ним пойти хочу, но твой дух стеной внутри стоит. Вышагни из меня.

Сэлиронд отрицательно промычал.

– Ты должен доверить меня Кодексу, Сэлиронд, иначе я здесь до смерти вымерзну.

– При мне за Ним шагай, Лавидель. Я души твоей не покину.

– Твой дух – якорь моей заплутавшей в шторме душе. Благодаря тебе остаюсь на плаву, потому упрямишься, понимаю, но из-за тебя же теперь до берега добраться не могу.

– Ты пристани не видишь, лишь предчувствуешь, стало быть, и миражом может оказаться. При таком положении выпусти тебя, могу окончательно потерять.

– Можешь, – глухо согласилась Лавидель. – Но при себе оставишь, я на твоих руках угасну, а отпустишь, я если и угасну, то как воин, Сэлиронд.

Сэлиронд понимал, что она права. Страх остаться еще и без нее он обуздал надеждой, что прямо сейчас разжег собственным старанием.

– Хорошо, – ответил он и покинул пределы ее души, – но только вслед за братом не иди, ладно?

– Я лишь к вам стараюсь вернуться, – прошептала Лавидель и вмиг утопла в себе.

Вновь наступила тишина. Даже дыхание утихло настолько, что Сэлиронду пришлось прижаться к груди и вслушаться в биение сердца. Приглушенные монотонные удары в более медленном темпе, но продолжали марш, потому он успокоился. Лавидель выглядела беззащитной и уязвимой, потому непреодолимо захотелось хоть как-то позаботиться. Обнимать не решился. Оглядев кровать, он ухватился за свободный край покрывала и натянул его на жену. Заправив края под нее, он улегся на спину и закрыл глаза. Теперь и его душа вдруг пронзилась голосом Кодекса: «Я единственный поводырь сквозь мрак ночи, Сэлиронд. Отдай ее мне, иначе повторишь судьбу Пэлдрона». Здесь в его воображении отчетливо мелькнул мертвый взгляд отца. Сэлиронд быстро опомнился и оторвал голову от подушки.

– Хочешь, чтобы Тебе доверил? – вслух ответил он на обращение Кодекса. – Ладно. Но случись что с ней, я приду с вопросом!

Сэлиронд слез с кровати и поправил мундир. Кликнув двух тэльвов личной охраны, он распорядился, чтобы привели Андиль. Оставив жену под контролем стира, он покинул покои. Андиль уселась на край кровати и всмотрелась в почти мертвое расслабление Лавидель. Около двух часов бездейственного наблюдения породили желание примерить на себя обстоятельства королевы. Она представила жизнь без Алимина, и здесь душа вышла из берегов и разлилась слезами. Всплывший перед глазами образ мужа, с коим у них большое натяжение в отношениях последние несколько месяцев, как-то враз вытащил сердце из холодности и дал прожить, насколько ее душа заскучала по нежности любимого тэльва. Она улеглась на подушку и обняла королеву, желая хоть чуть-чуть согреть внезапно оказавшуюся в ледниках женскую душу.

Сэлиронд спустился в совещательную палату. Увидев, что здесь нет никого, кроме его старшего стира, он чуть облегчил осанку. Проходя мимо стола, он ухватил несколько бумаг и вместе с ними уселся в трон. Велогор сопроводил короля вдумчивым взглядом, но не стал высказывать собственные мысли. Вернувшись к писанине, он постарался не докучать, но через минуту вновь вонзил глубокий взор в могучего тэльва. Сэлиронд быстро почувствовал сверлящее внимание стира, потому бросил бумаги на колени и поднял глаза.

– Что?

– Как Лавидель?

– Не знаю, Велогор, теперь не знаю.

– Сегодня дела вашего присутствия не требуют, можете в покоях оставаться сколько необходимо.

– Не могу я. Она выпустить попросила, я сделал, но теперь брошен в ожидание. Видеть ее и бездействовать не получается, потому спустился.

– Я тогда распоряжусь, чтобы кого-то из опытных распорядителей лечебных палат в покои отправили. Мало ли помощь потребуется, а тэльвы личной охраны иным славятся.

– Не надо. Я Андиль оставил. Она в странствии многому научилась. Возникни сложности, и помощь окажет, и в панику не провалится. Да и ей на пользу со стороны посмотреть на то, что значит обеднеть на целую любовь. Избитость Лавидель на себя примерит, уверен, потому ответно к Алимину зашагает.

– В помощи другим прячетесь? – неуверенно уточнил очевидное Велогор.

– Пережидаю, – поправил Сэлиронд.

– Вряд ли для проживания утраты существует подходящее время.

– Хочешь, чтобы и я в это провалился? – немного пылко среагировал Сэлиронд. – В этом моменте времени мне восполниться нечем, Велогор. Тебе ли объяснять, что тэльвиская жизнь при таком раскладе начинает угасать. Если я сегодня отстранюсь, через силу единения вас всех за собой утащу.

– Но душа в заточении тоже угасает, – не отступил Велогор.

– Гораздо медленнее. Прежде Лавидель с детьми помогу, вопрос с тэльвами Леондила улажу и прорисую определенность с Флинером, после душу выпущу, и она с братом попрощается так, как он этого заслуживает. Лавидель верну в равновесие, она потом мой выход из равновесия собственной крепостью прикроет. Таким образом, оба утрату проживем, но при этом наших тэльвов оставим в сильном положении.

– Если Лавидель не..

– Тогда на несколько лет отложу проживание момента. Мэлиронду расправить крылья помогу, потом он спиной прикроет меня и народ на время моего осыпания.

– Но..

– Достаточно, Велогор, – отрезал Сэлиронд. – Лучше скажи, где Мисурия.

– Заверяет положение Флалиминь перед лицами высокого положения королевства. Но она, как и Мэлиронд, протестует против такого попечения с вашей стороны, ведь не только смерти отца не чувствуют, но даже от привязанности к матери почти ничего не проживают. Боюсь, если иного выхода не найдете, как просто ограничить восприимчивость душ, возникнет ссора.

– Случится, тогда решать буду. Сейчас они в безопасности, потому я ничего менять не намерен. Но ты Мэлиронда сыщи, у меня к нему разговор имеется.

– Сделаю, – тяжело ответил Велогор.

– К утру стиров собери, начнем вопросы с Леондилом и Флинером решать.

– Хорошо, – Велогор учтиво кивнул и покинул палату.

Мэлиронд гулял в садах королевского городка. Найдя уединенное местечко, он уселся наземь, опер спину на ствол высокого дуба и вгляделся в просторы виднеющейся части королевства. Он совершил несколько попыток вырваться из хватки духа дяди и окунуться в овод отца, но безуспешно. Отчаянное стремление сумело пробить брешь только в воды раздражения, которое очень скоро затопило естество юного тэльва. Мэлиронд лишь криком спасся от окончательного ухода под воду.

– Мой король, – вдруг раздался голос Алимина.

Мэлиронд тут же подскочил на ноги, одернул мундир и выпрямил спину.

– Неужели меня смущаться начали? – удивился Алимин, сглаживая происходящее почтительным выражением лица.

– Не тебя, эмоций, – пояснил Мэлиронд. – Если ты становишься собакой на их поводке, то увяз в слабости.

– В целом так, но ваш случай под подобное описание не подходит.

– И чем мое положение отличается?

– Вы стремитесь остаться живым. Здесь эмоции – не рука, что дергает за поводок, а пыль дороги, поднятая вашей поступью к цели, – объяснился Алимин.

Он умышленно уселся наземь и оперся на дерево, желая в подобное положение вернуть и короля. Юный тэльв горделив, а для хорошего разговора необходимо более расслабленное состояние, потому Алимин первым сделал шаг.

– Отец даже подобное научился обуздывать. Сколько себя помню, вспышек не видел, – усаживаясь подле стира, высказал мысль Мэлиронд.

– Лишь потому, что последние сто лет все были в безопасности и рядом. А я вот помню его пылкие выбросы. К слову, мама ваша их тоже отчетливо помнит, ведь еще пока женой не стала, причиной многих становилась. Да и король Сэлиронд на себе тяжесть горячности моего короля сносил не раз, – ответил Алимин. Его лицо улыбалось, но вот глаза выдали обоженность воспоминаниями кратким потоком слез.

– Покажи мне, Алимин. Покажи отца.

– Вы же, как первенец, с судьбой моего короля в одно слились, его овод в себе носите. Зачем просить, если самостоятельно более содержательно разглядеть можете? – удивился Алимин.

– Дядя естество чрезмерно придерживает. Даже мой собственный овод густой белесой пеленой затянут, ничего не разглядеть.

– Ну если порок родителей наследовали, то вашего дядю понять можно. Вы мать видели?

– Только внешне. Внутреннего пожара дядя коснуться не дает.

– Такая восприимчивость очень редко встречается, и при этом обоим вашим родителям досталась. В любви при врожденно-поврежденной крепости смерть одного почти всегда гарантирует смерть второго, да и в менее крепких привязанностях тот же исход. В отличие от матери, что из множества пожаров сумела-таки выбраться, вы молоды, мой король, и с огнем прежде не встречались.

– Но в отношении мамы властью не пользуется, хотя может.

– Он крепость ее собственными глазами видел, да и по праву душой своей владеть королева ему ровня, ведь жена, потому в шторм отпустил. Вы же подобного заверения в силу возраста и отсутствия тяжелых обстоятельств ему не дали. Теперь и за вас боится, и за вашу маму, ведь случись что с вами и госпожой Мисурией, она точно погибнет.

– О матери я не подумал, – опомнился Мэлиронд. – Значит, дядя меня и Мисурию в клетке удерживая, всех спасти старается.

– По крайней мере, старается удержать в равновесии.

– Ладно, тогда просьбу снимаю, вдруг и правда сложности возникнут. Но решение дяди не выход, ведь рано или поздно этот момент придется прожить.

– Думаю, он и сам понимает, просто иного способа не отыскал. Попробуйте еще раз поговорить. Вы упрямством в родителей, а им частенько удавалось короля Сэлиронда на свою сторону стягивать.

– Король Мэлиронд, – раскатисто пронзил воздух Велогор. Издали уловив, что сын Лавидель ведет откровенную беседу с Алимином, он умышленно предвестил приближение звучным обращением, дабы не доставить дискомфорта молодой горделивой душе.

Мэлиронд тут же поднялся на ноги.

– Слушаю.

– Мой король просил вас найти. Он желает личной беседы.

– Прекрасно, ведь и я ее желаю.

Несмотря на столетний возраст, что по тельвийскому течению времени является ранним юношеством, Мэлиронд успел вымахать до отметки в два метра. Его поступь переняла манеру отца. Длинный, бесшумный, но стремительный шаг доставил его в палату всего за двадцать минут. Сэлиронд стоял у окна, плавая глазами по укромному дворику королевского загона. По приглушенному дыханию вошедшего в комнату племянника, он понял, что тот лишь чрезмерным старанием удерживает в себе какие-то мысли. Звучно ухмыльнувшись, он обернулся, оперся на подоконный выступ и сложил руки на груди. Пробежав взглядом по силуэту Мэлиронда, он оторвался от каменного основания просторного окна, дошагал до укороченного диванчика, что прятался между книжных стеллажей, и, игнорируя грациозность, рухнул на мягкую обивку. Его напряженная шея чуть расслабилась и позволила опустить голову на изогнутую спинку дивана.

– Иди сюда, – обратился он к племяннику, прихлопнув по пустующему рядом месту.

Увидев, что дядя без труда отошел от горделивой, непоколебимой стойки, обнажив для него усталость и уязвимость, Мэлиронд легко пошел следом. Он уселся на мягкое сиденье и сделал протяжный шелестящий выдох. Спесь серьезности покинула лицо, позволив тому вновь сгладиться присущей возрасту миловидностью. Сэлиронд прежде разговора притянул племянника к себе, прижал к груди и опустил подбородок на его темно-красные волосы.

– Ты мне тоже, что собственный сын, Мэлиронд. Крыльям твоим преградой быть не желаю, лишь крепким подспорьем быть хочу. Но в подобных «тапках», как сегодня, я впервые, оттого могу ошибаться. Я постараюсь пробелы заполнить, но пока придется принять всё, как есть, и не обижаться.

– О твоей привязанности ко мне и Мисурии я и без слов знаю, – не отрываясь от груди дяди, ответил Мэлиронд, – но если об отцовской привязанности говорить, то она должна быть рассудительной и смелой, а ты от испуга меня с сестрой в чулан спрятал. Как расти во внутренней силе и крепости, если ты от всех сложностей наш ум и души укрыл?

– Понимаю, но сейчас отступить не готов. Надеюсь, мама твоя к нам вернется, тогда с ней обсужу, и найдем решение. Если нет, то самостоятельно сыскать попробую, но сегодня всё останется как есть.

– Ты не понимаешь?! – Мэлиронд отклеился от дяди и вонзил в него пылкий взор. – Я образом отца обняться хочу, а ты и от картин памяти, и от ощущений оторвал. Я отца потерял, а внутренность, из-за ограниченного овода, каждую минуту его появления ждет. Помедлишь, в душе моей не только горечь утраты скопится, но и невосполненное томление. Сейчас выпустишь, я только болью ударюсь. Папа хорошо для нас постарался, любовью вдоволь окружил, рукой врачевания обеспечил. Но если не выпустишь, лишишь эту руку крепости, ведь образовавшуюся во мне бездну ей уже будет не восполнить.

– Мэлиронд! – перешел на более твердый и эмоциональный тон Сэлиронд. – Если ты с родителями схож, то боль тебя убьет. Ты – дыхание Лагоронда, его единственный полный отпечаток. Погибнешь, течение брата замкнется. Ты – весомая часть души Лавидель, меня и Мисурии. Угасни, Лавидель следом уйдет. Мисурия смерть вас троих уже не снесет и то же мир живых покинет. И я без вас всех жить не смогу, понимаешь? Если ошибусь сейчас, одним шагом гибель всем гарантирую. Порок провялятся в пожарах, в коих ты прежде не был. Я не могу рисковать.

– Ладно, из души моей не вышагивай, – вынужденно отступил Мэлиронд, – но хотя бы улыбку отца дай прожить. Хоть к чему-нибудь позволь прикоснуться, – на глаза выступили слезы, но он внутренним повелением опустил их на дно души.

Сэлиронд легко расслышал эхо повеления в душе племянника.

– Ты зачем это делаешь? – обеспокоился он. – Да и откуда слезы, если я память и восприимчивость в узде держу?

– Я ничего не чувствую, но душа знает, что на целого отца осиротела. Разве рана перестает кровоточить, если просто болезненность унять? Нет, она продолжает, подобно немому, стараться донести до других безгласный болезненный крик.

Сэлиронд задумался, застряв тяжелым обеспокоенным взглядом на племяннике. За минуту молчаливого раздумья он ни разу не моргнул и не вдохнул. Теперь уже и Мэлиронд взволновался.

– Дядя, – аккуратно вклинился он в отстраненное течение мыслей Сэлиронда.

– Сейчас тебя из клетки не выпущу. Будь здесь Лавидель, я бы отступил, ведь она, как мать, сумела бы тебе крепостью быть.

– Но ты получил власть от нее, значит, – перебил дядю Мэлиронд, но почти сразу был ответно прерван.

– Она с кровью моей не слилась воедино, Мэлиронд, потому, как она, гарантировать тебе опору не могу. Дождемся, когда придет в сознание. Она духом над твоей душой встанет, при ней собственный овод проживешь, а пока, – Сэлиронд уложил руку племянника себе на грудь, – можем по моему оводу немного прогуляться, но я сам выберу картины для созерцания.

– Хорошо, – согласился Мэлиронд, быстро разменяв напряжение на предвкушение.

Нырнув в овод дяди, он оказался у нескольких водоемчиков, что хранили в себе свежие воспоминания о Лагоронде. Гуляя по красочным картинам прошлого, юная душа и избивалась, и обнималась одновременно. Сэлиронд видел и то, как Мэлиронд нежится сердцем и умом в образе отца, и то, как он стойко пытается управиться с пронзающим ум осознанием, что это уже лишь прошлое. Дождавшись, когда Мэлиронд покинет пределы овода, он отвел лицо в сторону и прикрыл глаза ладонью. Слез не было, но душа множилась безмолвным плачем.

– Ты чего? – взволновался Мэлиронд.

– Всё в порядке, – спокойно ответил Сэлиронд.

– И здесь опекать, как мальчонку, собрался? По-моему, мы определились с тем, что я не дитя, а король. Пусть в том, что связано с отцом, я принял положение ребенка, но во всем остальном хочу получать пояснения. Что с тобой?

– Ладно, – сдался Сэлиронд. – Смерть Лагоронда огнем внутри засела, а я его пока изжить не могу. Утратой избиваюсь, но обстоятельства не позволяют шагнуть за стену и продышаться. Силой кольца агонию Лавидель чувствую, а быть полноценной помощью возможности не имею, да и привязанность о себе напомнила, теперь душа под ударами, а доспехов нет. Твою тяжесть и избитость нежной души Мисурии тоже в себе теперь ношу, дышать сложно. В добавление к этому смятение наших народов силой единения и королевским положением треплет естество. Флинеру по справедливости воздать желаю, и крепости для этого сверх меры имею, но из-за тэльвов пока вынужден ревность проглотить и принять уязвление.

– Я не знал о таком бремени главы, – вдумчиво среагировал Мэлиронд.

– Это не бремя, Мэлиронд. Мне тяжело лишь оттого, что пока не знаю, как всех вернуть в равновесие. Только выясню, враз восполнюсь.

Разговор прервался беспокойным стуком в дверь. Сэлиронд дал позволение войти. Молодой замковый посыльный торопливо шагнул в палату, но из-за сбитого дыхания не смог сразу начать отчет.

– Ты откуда бежал, Мулир? Чего такой взъерошенный?

– Госпожа Андиль просила передать, что королева в себя пришла.

– Фух, – облегченно выдохнул Сэлиронд и поднялся на ноги. Поправив мундир, он направился к выходу.

– Дай знать, когда маму можно будет увидеть, – крикнул вслед дяди Мэлиронд.

– Дам, – ответил король. – Ты пока сестру найди. Лавидель, если действительно оправилась, вас первыми видеть пожелает, – уже из пределов коридора донес он до слуха племянника.

Чтобы попасть в покои, Сэлиронду пришлось преодолеть несколько широких лестничных пролетов, каждый из которых убегал балконным коридорчиком к противоположной стене замка. Коснувшись рукояти массивной двери личной комнаты, он на мгновение задержался, чтобы утихомирить мысли, а уже после зашел внутрь. Лавидель сидела на столе с чашей в руках. Увидев напряженного мужа, она одним глотком допила бодрящий напиток и подала Андиль специальный знак, чтобы та покинула покои. Дождавшись звука щелкнувшего засова, она спрыгнула со стола, дошла до кровати и уселась в кучу мягких подушек.

– За полтора тысячелетия, что стиром являлась, множество раз на пару с Велогором здесь была, но ни разу не сидела на кровати.

– Тогда с почином.

– Если говорить начистоту, – здесь она постаралась улыбнуться, но вышло коряво, – теперь я понимаю, почему нам не позволял.

– И почему же? – уточнил Сэлиронд. Видя попытку Лавидель облегчить атмосферу иронией, он решил посодействовать. Ему ухмылка удалась гораздо лучше, чем жене.

– Ты прилично продавил пастель. С какого краю ни ляг, всё в серединку скатываешься. Довести матрасы местного производства до такого состояния можно либо чрезмерным весом, либо часами ленивого лежания. Валялся ты мало, стало быть, причина в первом. Боялся, что бочонком прозовем?

– Будто вы меня без информации о продавленном матрасе так не звали, – иронично огрызнулся Сэлиронд, усаживаясь на кровать, – втихую именно так и величали, хотя на мне мышечный рельеф, а не заплывшее жирком тельце.

– Рельеф или нет, а вес-то большой.

– Его потом обсудим, – Сэлиронд улегся с краю, сложил руку под голову и всмотрелся в уставшие глаза Лавидель. – Ты как?

– Учитывая составляющие моего положения, сносно, – холодно ответила Лавидель. Она вспомнила, как еще до брака с Лагорондом обуздывала собственную душу и отдавала ее во власть рассудка. Найдя в этом лучший выход из эмоциональных сложностей, она решила вновь пойти некогда протоптанной дорожкой.

– Спряталась? – всё понял Сэлиронд. Его задела накинутая Лавидель броня отстраненности, но он пока не собирался акцентировать на этом внимания.

– Сейчас так для всех будет лучше, Сэлиронд.

– Не согласен, но пока приму, – ответил Сэлиронд. Он повернулся на спину и всмотрелся в резные узоры потолка.

– А ты как? – неуверенно поинтересовалась Лавидель.

– Не знаю. Я от собственной души в сторонку отошел, в ее пожары не вглядывался.

– Но это грозит угасанием.

– Оба под броней останемся, – прервал Сэлиронд. – Угасание – дело степенное, оттого прежде делами займусь, а уже после душой. В равновесие вернешься, тогда я из своего немного вышагну и продышусь.

– Но ты расточаешься. Силой единения теперь в тэльвах Маландруима и Леондила духом обитаешь. Оба народа от истоков твоей крепости черпают, взамен вливая в тебя собственные тяготы. Да и меня с детьми теперь в себе носишь, и мы из тебя не меньше берем, чем оба наших народа. И я молчу, о твоем игнорировании собственной души. При таком положении иссохнешь раньше, чем последствия сегодняшних сложностей изживут себя.

– Что предлагаешь, а?

– Во-первых, из меня хотя бы полностью вышагни, уже легче станет. Во-вторых, ты по-прежнему меня держишь в оторванности от тэльвов. Удерживать королевскую персону вне слияния с народом стоит чрезмерных усилий, ведь сила единения пытается избавиться от препятствия.

– В отношении тебя ни от власти мужа, ни от превосходства положения короля над королевой не откажусь, Лавидель. С этого дня твоей душе неизменной опорой буду, спорить бесполезно. Касательно слияния с народом, то здесь отшагну, но не сейчас. Для тэльвов тебя к утру открою, а пока хорошенько продышись.

– Сейчас спорить не стану, ведь сил на это нет, но мы еще вернемся и к этому разговору, и к разговору о твоей душе и смерти Лагоронда, – спокойно ответила Лавидель и, вторя мужу, улеглась на спину и всмотрелась в объемный рисунок на потолке.

– Еще кое в чем мне сегодня уступишь, Лавидель, – тем же спокойным переливом высказал прежде удержанную мысль Сэлиронд.

Лавидель свела взгляд с потолка на мужа. Возникшее желание опротестовать его поведение быстро утихомирилось слышимой тяжестью его дыхания.

– Чего хочешь?

– По глазам вижу, что Мисурию и Мэлиронда обнять очень хочешь, но от них сторонишься, ведь они быстро душу твою из-под брони выдернут. Я их овод запер, но они и в таком положении нуждаются в утешении. Хочу, чтобы доспехи на время сняла и им опорой стала, а я на это время твою душу силой кольца в объятиях спрячу, тем самым сберегу от повторного осыпания. Знаю, к обнаженной душе прикасаться только Лагоронд право заполучил, но прошу, чтобы сегодня и мне позволила. Я в ее воды вглядываться не стану, только духом обниму, Лавидель. Одним шагом и тебе, и детям помочь сумею.

– Мэлиронд и Мисурия крепостью сердца в тебя пошли, а не в меня и Лагоронда, – издалека начала ответ Лавидель. То, о чем попросил Сэлиронд, дать было сложно. Позволить кому-то, кроме Лагоронда, прижать раздетую душу к груди духа, стоило Лавидель того же уязвления, как если бы кто-то иной прикоснулся к ее обнаженному телу. Сейчас обстоятельства требовали такого шага, и ей понадобилось время, чтобы уговорить себя согласиться. – В этом нас превосходите. Не стоит их так опекать.

– Мне через опыт заверение получить нужно. Сложно не бояться, когда глазами не видел. При тебе собственный овод проживут, я успокоюсь, – пояснил Сэлиронд и бросил говорящий взгляд на Лавидель. – Ты на сегодня дашь мне право душу обнаженную обнять, как Лагоронд обнимал?

Сглотнув подступивший к горлу комок, Лавидель согласно кивнула. Сэлиронд молча поднялся с кровати и вышел из комнаты. Через десять минут он вернулся вместе с Мэлирондом и Мисурией. Души юных тэльвов, высвободившись из хвата духа дяди, враз заполнились слезами. Лавидель притянула детей к себе и прижала к груди, но не стала полагать препятствие между их восприимчивостью и ударяющим осознанием. Мэлиронд и Мисурия действительно выделяются сложно объяснимой крепостью, что генетически переняли от брата отца, в этом Лавидель не соврала. Подобная стойкость – такая же редкая черта, как и ее порок восприимчивости, но при этом обоим детям досталась. Сейчас они провожали любимого тэльва в новую, отдельную от них жизнь, а не избивались горечью, тем не менее их слезы грубо прошлись по взборожденной почве сердца Лавидель, но здесь Сэлиронд стал защитной стеной. Он вошел опорой и оттянул от края пропасти ее в миг ослабевшую душу. Бережный плен объятий духа нового мужа вызвал уязвление, но и успокоением стал. Сэлиронд пообещал, что вглядываться в обнаженность ее души не станет, потому она отключила разум от происходящего внутри себя и сконцентрировалась на детях. Теперь и ее глаза стали вратами для покидающих естество слез. Сэлиронд не удержался в стороне. Он улегся за спиной Мэлиронда и, бросив руку поверх родственной троицы, крепче поджал к себе.